amor in amor, peccatum in peccatum

дань хэн — искусный музыкант, чьи строки шёлковыми нитями сплетались с нежной трелью сладкозвучной лиры, порождая нежные мелодии, что карамельным опиумом струились в паутине трепещущих вен. в голосе его — священная мантра, и под её силой чащобные твари выползали из замшелых склепов, преданными псами ложась у колен; и даже исступление природных фурий рассыпалось на хрустальные осколки пред мелодией искусного лириста. при вашей первой встрече он предстал загадкой, облачённый в кокон из терновых игл — загадкой, которую никто не осмеливался разгадать, опасаясь ядовитых терний. но вы были рядом, пульсируя в сплетении сосудов карамельной панацеей, излечивающей шрамы от стальных цепей — кровоточащие увечья от неволи в очаге кандалов. со временем хрустальный лёд, что впился в изувеченное сердце токсичными кристаллами, неумолимо млел под гнётом нежного молчания; в сакральности моментов, сплетённых в шёлковую паутину из солнечного злата, вы — живая муза, тихая обитель, где в дьявольской агонии умирает и аллюзия страданий. шёпот древних эпопей карамельной кровью струился с его губ, и струны сокровенной лиры порождали дивные мелодии, что сотканы из сладкой боли. но однажды уродливым инферно разверзлись небеса, и реальность обратилась лишь в холодный пепел. миссия, возложенная вам на плечи, обернулась исступлённой скорбью. клинок, отравленный чернильным ядом, пронзил изнеженную плоть, сгнетая на кровавом бархате стальные цепи смерти. дань хэн был рядом; болезненные судороги впились в его руки, когда жизнь, что угасала с молчаливым безразличием, сочилась сквозь костистые фаланги, и свет в солнечных глазах омрачился траурной вуалью. — не уходи... не покидай меня! пожалуйста, останься! пожалуйста... — голос срывался на гортанный крик, но затихал в безмолвной скорби. его мольба, воспетая тоской, терзала воспалённую гортань, чернильным солнцем оседая в коконе молочных рёбер. бледной тенью он скитался по земле — преклоняя иссечённые колени, умолял чащобных тварей растерзать страдальца до самого нутра, что обагрён расплавленным рубином, пасть в кровавом омуте пульсирующей агонии, но даже дьявольские бестии отвергали столь отчаянную пытку. он исповедовался птицам одами изломанных струн, но вселенная, не склоняющая голову пред скорбью пленников судьбы, отвечала лишь холодной немотой. слухи призрачной вуалью оплели сяньчжоу лофу — слухи о месте за завесой смерти, где сущности с остывшими сердцами терзаются под гнётом собственных грехов, ожидая обречённых, что ступят в царство замогильной тишины. путь к адской бездне усыпан мёртвыми костями, и стоны монструозных фурий пульсирует в чертогах кровавой преисподней, обагрённой горькой тьмой, но хрустальным сколом эфемерная надежда вернуть вас в мир живых теплилась в его груди. уродливая бездна разверзлась перед ним, точно челюсть исполинской твари, и удушающая чернь сцепила рёбра в липкие кандалы. его песнь, что соткана из сладкой скорби, пробирала души извращённых болью жертв. в ядовитом чреве, среди кровавой фантасмагории изуродованных тел, возвышался осквернённый трон, усеянный шипами изувеченных костей; арбитры вечности восседали на холодном мраморе: «повелитель небесной дуги» — кровожадный лань, «властелин янтаря» — богомудрый клипот. сумрак смерти и пульс рождения — совершенная симфония в хрупком равновесии сил. дань хэн воззвал к творцу святой кометы:

«о, милосердный эон, чей лик сияет светом мироздания — смилуйтесь же над моим несчастьем.

жестокая судьба отняла мою любовь, и остался я один — с плачущей лирой у самого сердца.

я пел, чтобы унять печаль, но струн мелодичное звучание не заглушило скорбь в моей душе.

услышьте голос мой — верните мне мою любовь иль сплетите судьбы наши с нескончаемым сном.

вы — вечность, вы — дыхание звёзд, а я — лишь голос, потерянный во тьме.

пусть боль моя оборотится песней, а песнь моя — мольбой».

песнь, исполненная болью, шёлковой вуалью заструилась в дьявольском нутре, и обилие стеклянных слёз янтарного арбитра раскалённым солью растворились в заражённой крови; венец божественного милосердия, столь редко посещавшего возвышенных, умертвила хладнокровную жестокость проклятого лучника. — смертный, ты противишься священному порядку. вернуть утраченное — значит обречь себя на муки. — это неважно! я сделаю всё, что потребуется. — хорошо, смертный. песнь твоя тронула наши с клипотом сердца. ты заслужил милость: мы вернём тебя на землю. ты сам выведешь свою возлюбленную из бездны, но запомни: путь ваш будет труден — не смотри на неё, не касайся и не произноси ни слова, пока не ступите вы оба под свет дневного солнца. обернёшься — и исчезнет любовь твоя навеки. пульсирующий свет иссёк на бледной коже солнечные сколы, будто под изнеженным фарфором струилось само счастье. он преклонил колени пред величием эонов, омывая кости ядовитой кровью, и после — скрылся из удушливого чрева. путь был тернист, но мысли о любимой музе роились в голове обилием уродливых цикад. вы шли позади — каждым костистым позвонком он ощущал ваше хрупкое дыхание и отдалённый танец шёлка, что струится по телу. между вами — гробовая немота, и лишь пульсация истерзанных сердец о рёберные шпили пронзает мёртвое безмолвие. шипы сомнения, сочащиеся чёрным ядом, впились в воспалённое сознание паучьими тисками: следуете ли вы за ним? быть может, сущность позади — лишь богомерзкое творенье бездны, что скрывает прокажённый лик под личиной эвридики? когда свет полуденного солнца озарил нутро проклятой бездны, дань хэн обернулся. на вашем лице, сокрытым траурной вуалью, расцвела улыбка — прекрасная нимфа, сошедшая со святого олимпа, но в глазах чернильной ртутью сочилась изобильная скорбь. мгновение — и пульсирующая мгла страждущей тварью вонзилась в вашу плоть. контуры — призрачный мираж, а голос нежной эвридики — лишь эфемерный осколок; эхо, угасающее в дьявольских чертогах.

«дань хэн... спасибо, что попытался».

боль звериным воем вырвалась из его горла. хрустальные слёзы изъязвляли щёки раскалённым стеклом, проклиная всевышних богов в скорбных песнях, где каждый стон священной лиры — кровоточащая рана, но исступлённые мантры обречённого раба не умилостивили повелителя святой охоты. обитель монструозных тварей извергнула его в реальный мир. стальные оковы утраты сгнетали рёбра с тяжестью тысячи исполинских галактик; звёзды источали равнодушный свет, а в металлическом сиянии фальшивого солнца больше не было тепла. месяцы бесцельных блужданий обратили искусного певца в бледную иллюзию прежнего себя — умирающий сосуд, что обретает утешение лишь в мелодиях печальной лиры, стонущей любимой эвридике траурные оды. ныне в сяньчжоу лофу нет человека, что не знал бы этих песен — пронзительных элегий по утраченному раю, где в каждой ноте — осколок трагичной любви, кровавое увечье на плоти мироздания.