amor in amor, peccatum in peccatum

— если невинная прихоть покинуть металлические стены шаттла не противоречит сценарию элио, он увлечёт вас за собой в астральный омут, где меж трепета хрустальных звёзд и изобилия девственных экзопланет, в лихорадочном кадансе кишит недолговечной жизнью, вы сможете упиться городским блаженством. там, среди хаоса коммерческих кварталов, среди сияния глянцевых витрин и сладкого амбре столичных искушений, не отказывайтесь от соблазна элегантных стендов, ощутите вкус чарующей экзотики на языке, пока ваш возлюбленный завершает миссию охотника за стеллароном. — одно из его тихих, почти постыдных удовольствий — нежность ваших пальцев, что с истомлённой грацией утопают в вакханалии чернильных локонов, укрощает кровавую мару в клетке из ноющих рёбер. его голова находит покой на женских коленях — измученная бестия, что обнажает шею в сладком покровительстве вашей любви, пока нефритовый гребень скользит вдоль шёлковых прядей, и свинцовая усталость растворяется в его свербящем черепе. роковая уязвимость пульсирует в бархатном мерцании каюты, но она не причиняет боли — блэйд лелеет нежную истому, рождённую вашими касаниями. — он запомнит ваши пристрастия с маниакальной скрупулёзностью: стоит вам лишь упомянуть об излюбленных сладостях, и рассвет за рассветом чарующей вуалью аромат приторных десертов пробудит от липкого сна — сладкий флёр сахарного крема или гуйхуа гао с россыпью османтуса на восковом глянце. покажите ему фотографию инопланетного цветка, чьё великолепие соблазнило ваше сердце, и он отправится в космическую бездну, на изобильную астрею, где тот расцветает под осколками чужого солнца, и вернётся к вам, сжимая в мозолистых пальцах шипастые стебли. блэйд любит безмолвно: заберёт тяжёлые сумки из дрожащих рук, укроет продрогшие плечи своим пиджаком — любая прихоть становится его немым приказом, воплощённым с одержимой преданностью. — блэйд довольно молчалив, но личина хладнокровия фальшива — по мизерным крупицам он запомнит о вас всё: нежность персиковой кожи, излюбленный парфюм с холодным шлейфом, каждую интимную деталь, которую вы уже давно забыли. его воспоминания болезненным абсцессом изгнивают в истерзанном рассудке. как мерзость изобилия блэйд подвержен маре, и все сокровенные осколки счастья он хранит в блокноте — «оценила клыкопирулет в возвышающем святилище» или «фестиваль гармонии в большом театре пенаконии. посетить, если успеем» — и неизменно, когда шёпот духа кафки укрощает кровожадное безумие, он перечитывает лихорадочные строки. вновь и вновь — точно ритуальную молитву. — в его подарках нет вульгарной роскоши. он дарит традиционные сувениры: нефритовый браслет, что обвивает запястье изумрудной змеёй; жемчужный кулон, покоящийся в ложбинке меж изящных ключиц; гребни и утончённые заколки, в чьих кастах гранат сочится кровавым лоском. однако именно ваши подарки для него ценнее всех — будь то новая лента из сяньчжоуского шёлка, которую он завяжет рубиновым бантом на старомодном фраке, или аспидные наручи с золотыми вензелями — он никогда с ними не расстанется. блэйду нужно, чтобы вы всегда были рядом: через хрустальные бисерины от порванного браслета, поблёкшие фотокарточки или антикварную безделицу из пенаконийской лавки, купленную на последние кредиты. — тело блэйда заперто в порочном круге самоисцеления, воскресая из запёкшегося гноя, ошмётков изуродованной плоти, и когда пульсирующий ад под анемичной кожей достигает болезненного апогея, его мышцы обречённо цепенеют, сжимаясь тошнотворным спазмом. тогда его единственное избавление — ваши ласковые руки, что с робким трепетом скользят вдоль окоченевших мускулов и по охладевшей плоти. сладкое тепло смиряет тремор, растворяет бесконечную агонию — нежная амброзия, перед которой любая боль разжимает челюсть.