Дневник Повелителя

      Ты, должно быть, упрекнёшь меня: «Послушай, ты ведь обещал мне захватывающую историю, но, пока что, не рассказал ни одну по-настоящему опасную или захватывающую дух ситуацию. Где же всё то, о чём ты говорил?». Я, в таком случае, попрошу набраться терпения. Не все бывает сразу. Я, хоть и был юным и частенько страдал глупостью, все же не являлся полным идиотом. Миссис Уизли вернула меня домой в тот же час, сразу же после того, как я поел, не дав даже поздороваться ни с близнецами Фредом и Джорджем, ни с моим лучшим другом — Роном.       Терзаясь мыслями о будущем, я совершенно забывал о настоящем. Выходило так, что я не жил ни ради грядущего, ни в сегодняшнем дне. С одиннадцати лет в моей голове поселился образ Волан-де-Морта. Тень его возвращения и вечная угроза разрушенной жизни стали моим вторым «Я». Я грезил о победе над врагом, который мечтал меня уничтожить, и втайне надеялся, что где-то в иной вселенной Том Реддл решил не переступать порог дома в Годриковой Впадине, не убивать мою семью и не устраивать войну, унёсшую множество жизней. Там, за гранью моего мира, я мог бы быть просто мальчиком, а не символом надежды или мишенью.       Вернувшись на Тисовую улицу, я постоянно вспоминал дом Эвана. Это воспоминание дразнило меня, как мимолетное касание пера; на самых задворках сознания пульсировало нечто неуловимое. Полупрозрачные чувства дежавю и теплой ностальгии окутывали меня каждый раз, когда я закрывал глаза.       Отчасти я даже радовался собственному возвращению в этот дом. Тут всё было просто и понятно.       Я все никак не мог осознать: как это возможно? Как целый мир, полный магии и древних тайн, существует бок о бок с обычными людьми, которые даже не догадываются о его присутствии? Раньше, когда мое представление о магической Британии ограничивалось лишь шумной Косой аллеей — этим скрытым пятачком в центре Лондона, — принимать эту тайну было гораздо проще. Но теперь, ощутив масштаб скрытого от глаз простых людей мира, я чувствовал, как хрупка граница между реальностями.       Знала ли Гермиона?       Наверное знала. Наверное, она думала, что мы — я и Рон — тоже знаем. Рон так точно, ведь он, будучи чистокровным волшебником, не мог не знать. Интересно, как так получилось, что они живут среди простых людей, скрываясь чарами?       Возвращение «любимых» родственников через пару дней не стало для меня неожиданностью. Воскресным утром девятого июля меня разбудил бесцеремонный шум в гостиной. Я отчетливо слышал резкий голос тёти Петуньи, басовитый гул её мужа Вернона и тяжёлые шаги их сына Дадли, от которых, казалось, вибрировали сами стены. Без очков мир превращался в хаос из размытых пятен, отчего глаза быстро уставали и начинали слезиться. Стерев подступившую влагу, я надел очки, и мир обрел четкость. На мгновение я замер, завороженно наблюдая за золотистыми пылинками, танцующими в лучах утреннего света. В этом было что-то мирное — полная противоположность тому, что ждало меня за дверью комнаты.       После того как миссис Уизли любезно аппарировала вместе со мной на Тисовую улицу, я, спасаясь от гнетущей скуки и одиночества, принялся листать старые учебники. Первым делом я взялся за «Тёмные искусства: руководство по самозащите». В основном учебник рассказывал о магических существах и способах защиты от них. Не решаясь применять заклинания в доме маглов, чтобы не спровоцировать Министерство, я просто выводил палочкой в воздухе нужные движения. Снова и снова, до боли в запястье, я отрабатывал каждый жест, заучивая их до автоматизма.       Следующие три знойных дня я провёл, практически, на улице. Цветы моей тёти требовали тщательного ухода, и я — к счастью или к сожалению — чувствовал, что мне нравится возиться с ними: поливать, подрезать, наблюдать за их ростом. Это приносило странное, почти медитативное умиротворение.       Но, ничто не вечно, и мои спокойные дни подошли к концу. Вечером, когда небо окрасилось в багровые тона заходящего солнца, Дадли, встретившись со своими дружками, внезапно вспомнил о моём существовании. Решение поразвлечься за мой счёт пришло к нему мгновенно — это было видно по сальному блеску в его глазах и кривой, злобной усмешке.       Я не боялся.       На меня накатила густая, вязкая апатия. Я просто стоял и молча смотрел на троих парней, обступивших меня полукольцом.       — Гляньте-ка на него, — пробасил Дадли, делая тяжелый шаг вперед и обдавая меня запахом пота и дешевой газировки. — Наша маленькая садовая фея. Что, Поттер, даже для помойки ты слишком вонючий, раз решил в навозе копаться?       Пирс Полкисс мерзко хихикнул, сплюнув прямо на корни моим любовно выхоженным петуниям.       — Слышь, Большой Ди, а может, он так тренируется? — Пирс состроил плаксивую гримасу, кривляясь. — «Ой, не убивайте Седрика! Ой, мамочка, папочка, помогите мне!» Наверное, цветы — единственные, кто согласен слушать твоё нытьё, Потти.       Меня действительно мучали кошмары, в которых Седрик умирал, а я ничем не мог ему помочь. Но я не знал, что кричал во сне. Это стало для меня неприятным сюрпризом. Дадли заржал, его лицо налилось багровым цветом от осознания собственного превосходства. Он грубо схватил меня за ворот старой, растянутой футболки, которая когда-то принадлежала ему самому, и встряхнул так, что мои очки едва не слетели на землю.       — Ты посмотри на это ничтожество, — выплюнул Дадли мне в лицо. — Твои родители сдохли в канаве, и ты закончишь так же. Знаешь, почему они не забрали тебя с собой? Даже им было противно на тебя смотреть, урод. Ты — пустое место. Ошибка, которую просто забыли стереть.       Он наклонился к самому моему уху, понизив голос до шипения:       — Скажи мне, Поттер, когда ты скулишь во сне, ты зовёшь свою дохлую мамашу, чтобы она сменила тебе обоссанные пеленки? Или ты просто привык, что всё, к чему ты прикасаешься, превращается в дерьмо… как тот парень из твоих кошмаров?       Я чувствовал его горячее дыхание и видел, как его друзья скалятся, предвкушая драку. Но внутри меня была лишь ледяная пустота. Пальцы в кармане невольно коснулись палочки, но я не шелохнулся. Больше я не смел её забывать. Но ответить сейчас равнялось нарваться позже на дядю Вернона. После инцидента с тётушкой Мардж он невзлюбил меня еще больше, и, если дать ему возможность, подзатыльником я не отделаюсь.       Дадли не выдержал моего молчания. Моё безразличие бесило его больше, чем любые колкости. Он нанёс резкий удар в живот, и я согнулся, хватая ртом раскаленный вечерний воздух.       — Что, Поттер, «магия» кончилась? — прорычал Дадли, хватая меня за волосы и заставляя поднять голову. Его мерзкая слюна неприятно попала на кожу. — Где твои фокусы? Где твоя гордость?       Он швырнул меня на землю в какой-то куст. Пирс тут же наступил мне на руку, вдавливая ладонь в колючки и мокрую землю. Наверное, мне повезло, что они поймали меня в парке.       — Смотри, Большой Ди, он даже не брыкается, — Пирс брезгливо пнул меня в бок. — Как дохлая рыба. Ску-учно. Давай его просто в канаве притопим, всё равно никто не хватится. Кому нужен этот урод?       Дадли тяжело дышал, его лицо было пунцовым от азарта и злобы. Он посмотрел сначала на своих дружков, потом — на меня, вытирая пот со лба. В его маленьких глазках зажегся огонек садистского вдохновения.       — Подожди, Пирс. Есть идея получше, — Дадли ухмыльнулся, обнажая зубы. — Мы давно не вспоминали старые добрые времена, да, Гарри? Помнишь нашу любимую игру?       Он отошел на пару шагов, давая мне возможность подняться на четвереньки. Я сплюнул кровь от прикушенного языка, смешанную с землей, и посмотрел на него. Я весь был в грязи и медленно закипал.       Терпение не было моей добродетелью, но я старался. Хоть один магический всплеск и у меня будут большие неприятности.       От удара в грудь я закашлялся. Блядство. Это было ощущение абсолютной, первобытной беспомощности. Я открывал рот, пытаясь заглотить хотя бы каплю кислорода, но горло словно сжали в тиски. Гортань сузилась, и каждый судорожный вдох приносил лишь вкус жженой меди — кровь уже начала подниматься из глубины поврежденных тканей.       Больно.       Очень больно.       В глазах потемнело на несколько секунд, и, кажется, я услышал хруст. Такие моменты разжигали во мне ненависть. К Дадли, его друзьям, маглам, но, в первую очередь, к себе. Я был волшебником. Я мог то, чего ни один из них не мог, но сейчас я принимаю жалкие пинки от магловского отребья и ничего не могу с этим сделать.       — Неужели запамятовал? Ударить тебя по голове еще парочку раз чтобы ты вспомнил?       — «Охота на Гарри», — почти прошептал я.       Мерзавец.       Я клянусь: я скорее позволю Волан-де-Морту медленно вырывать мою душу по куску и с наслаждением приму «Аваду Кедавру» прямо в лицо, чем признаю хотя бы каплю родства с кем-то, кто носит проклятую фамилию — Дурсль. Пусть Темный Лорд пытает меня вечно — это будет милосердием по сравнению с секундой мысли о том, что это отродье может быть моей кровью. Я лучше сдохну в самой глубокой и грязной канаве мира, чем назову этих маглов своей семьей.       — Именно, — кивнул Дадли, довольно потирая кулаки. — Но сегодня у нас будут особые правила. Мы дадим тебе шанс, Потти. Ведь мы не звери, верно, пацаны?       Его банда разразилась издевательским хохотом.       — Слушай условия, ушлепок, — Дадли наклонился ко мне, обдав вонью своего торжества. — Мы даем тебе минуту форы. Если успеешь добежать до конца парка и спрятаться так, что мы тебя не найдем до темноты — клянусь, мы тебя не тронем всё оставшееся лето. Будешь ходить по Литтл-Уингингу как король помойки, и ни одна волосинка с твоей башки не упадет.       Он выпрямился и посмотрел на часы.       — Но, если мы тебя поймаем… — голос Дадли стал ледяным и полным неприкрытой жестокости. — Ты пожалеешь, что вообще вылез из своей конуры. Мы выбьем из тебя всё это твоё «умиротворение», пока ты не начнешь молить о пощаде так громко, что тебя услышит твоя покойная мамаша на том свете.       Пирс и остальные начали медленно расходиться в стороны, окружая парк, чтобы перекрыть выходы.       — Время пошло, Поттер! — рявкнул Дадли. — Беги, крыса, беги! Я даже дам тебе фору в пять минут.             Мне ничего не оставалось. Против лома нет приема, особенно, когда их трое, а ты один.       Я никогда не умел по-настоящему размахивать кулаками. Каждый из них, включая Дадли, был в два раза больше меня — горы мяса и тупой злобы. Без магии, запертой глубоко внутри под страхом исключения из школы, я был никем. Просто мишенью. Еле поднявшись на дрожащих ногах, я сорвался с места, периодически спотыкаясь о собственные непослушные конечности.       Удары этих придурков все еще жгли кожу, при каждом вдохе отзываясь ноющей и колющей болью в ребрах. В ушах стоял свист ветра, перемешанный с каким-то металлическим звоном, а мир в очках, покрытых паутиной трещин, отображался смазанно и пугающе.       — Лови его! — взревел сзади Дадли. Его голос, хриплый и натужный, прозвучал совсем близко.       Я побежал между деревьями. Ботинки скользили по влажной траве. Я слышал их топот — тяжелый, ритмичный груз трех тел, преследующих добычу. Земля под ногами будто вибрировала от бега «Большого Ди».       Сердце колотилось о грудную клетку так сильно, что казалось, будто оно вот-вот проломит кости. Легкие горели, каждый глоток воздуха напоминал расплавленный свинец. Мир вокруг двоился: сквозь разбитые линзы я видел два одинаковых мусорных бака, две скамейки, два указателя. Я резко свернул, едва не врезавшись в очередное дерево.       — Попался, Поттер! — Пирс Полкисс, костлявый и быстрый, почти ухватил меня за край растянутой футболки.       Я пригнулся, чувствуя, как пальцы противника пронеслись в миллиметре от моего затылка. Отчаяние придало сил. Я перепрыгнул через скамейку, чувствуя, как острая боль в боку вспыхнула с новой силой. Я бежал не глядя, ориентируясь лишь на звук их тяжелого дыхания и матерную брань, задыхаясь от собственной слабости и обжигающей ярости. В этот момент я ненавидел их так сильно, что, казалось, трава под моими ногами должна была начать гореть, даже без всякой волшебной палочки.       Впереди маячила знакомая ива и надежда вспыхнула как фитиль. Тупая боль в грудине пульсировала в такт бегу, а звон в ушах превратился в сплошной гул. Сзади послышался торжествующий хохот Дадли. Они думали, что я загнан. В их глазах я был не больше, чем побитая дворовая собака, которую осталось только загнать в угол и добить. Но внутри меня, сквозь пелену боли и ужаса, пульсировала одна-единственная мысль, за которую я цеплялся мертвой хваткой: портал. Мое единственное спасение. Мой единственный шанс перестать быть мишенью.       Пусть меня выкинет куда угодно — в ледяную бездну, в объятия самой смерти, лишь бы подальше отсюда. Ни Дадли, ни его цепные псы не смогут последовать за мной. Им не дано коснуться того мира, который был моим единственным домом. В глубине души, там, где еще теплился крохотный уголек надежды, я молил небеса, чтобы портал вышвырнул меня в ту самую знакомую долину. Чтобы я смог, истекая кровью и задыхаясь, доползти до порога дома Эвана. До места, где меня не ненавидят за само право дышать.       Портал. Портал. Добежать. Эти слова стали моим пульсом, моей единственной причиной не упасть прямо сейчас и не позволить им размозжить мне череп.       Отчаяние.       Мир вокруг окончательно рассыпался на острые осколки. Через треснувшие очки я видел лишь серые пятна и вспышки боли. Я больше не бежал — я боролся с гравитацией, которая пыталась впечатать меня в землю. Каждый шаг отдавался в голове колокольным звоном, а во рту скопился тяжелый, солоноватый привкус крови.       Я устал, это стало моей ошибкой. Я споткнулся то ли об собственную ногу, то ли об корень. Я почти добежал, но они поймали меня в семи футах от места, где находился портал.       — Смотри, как он дергается! — донесся сквозь вату в ушах глумливый гогот Дадли. — Как крыса в лабиринте!       Я пытался доползти. Грудь горела. Магия кипела. Я чувствовал — если отпущу контроль, то ни от Дадли, ни от его друзей ничего не останется. Только прах.       Они не торопились. Они наслаждались моей агонией. Они знали, что впереди тупик, и смаковали каждое мое спотыкание. Я слышал их тяжелое, зловонное дыхание прямо за спиной. Кто-то из них — кажется, Пирс — сильно пнул меня и я ударился об корень. Кожа содралась мгновенно, но я даже не вскрикнул — в легких просто не осталось воздуха для звука.       Я полз, зарываясь ногтями в землю, чувствуя, как слезы — горькие, жгучие — наконец прокладывают дорожки по лицу, смешиваясь с грязью и кровью. Это были слезы не от боли, а от абсолютного, черного бессилия. Я, Гарри Поттер, мальчик, у которого не было ничего, кроме этого призрачного шанса на спасение, теперь терял и его.       «Пожалуйста… пожалуйста…» — беззвучно шевелились губы, пока я пытался подняться на дрожащих руках.       Тень Дадли накрыла меня, огромная и бесформенная, как само горе. Я видел впереди мерцающее марево портала — всего в нескольких футах. Такое близкое, что можно дотянуться, если просто протянуть руку. Но тяжелый ботинок кузена опустился на мою кисть, прижимая пальцы к камням. Раздался тошнотворный хруст.       Я закричал. Громко, надрывно, вкладывая в этот крик всё свое одиночество, всю несправедливость десяти лет в чулане под лестницей. Портал дрожал перед глазами, ускользая, как несбыточная мечта.       Раньше они ограничивались простым избиением, но теперь… теперь им, явно, стало мало.       — Куда-то собрался, урод? — прошипел Дадли, наклоняясь ко мне. Его лицо, искаженное злобой, было последним, что я хотел видеть.       Закон о запрете колдовства несовершеннолетних висел на мне тяжким ярмом, заставляя терпеть удары тех, кто не стоил и крупицы моей силы. Но из этой самой беспомощности родилось нечто иное. Холодная, чистая ярость. Она обожгла мои внутренности, заставляя легкие снова работать. Я заставил себя встать. Колени дрожали, перед глазами плыли кровавые пятна, но я выпрямился, глядя прямо в заплывшие жиром глаза Дадли. Его дружки зашлись в захлебывающемся хохоте, ожидая, что я снова упаду.       — Смотрите-ка! — выкрикнул Пирс, тыча в меня пальцем. — Наш замухрышка Поттер решил, что он еще боец!       Я не обратил на него внимания. Мой взгляд был прикован к кузену.       — Наслаждайся этим моментом, Дадли, — мой голос прозвучал хрипло, но в нем не было ни капли страха. — Смейся, пока можешь. Еще два года — и я стану взрослым по нашим законам. И тогда ни Министерство, ни твой отец, ни этот жалкий закон больше не защитят тебя. Я найду тебя, где бы ты ни прятался. Я заставлю тебя почувствовать каждый удар, каждую минуту того ада, через который ты меня провел. Я достану тебя даже из-под земли, и поверь — ты узнаешь, на что способна настоящая магия.       Хохот резко оборвался. Дадли попятился, его лицо приобрело неприятный землистый оттенок. В моих глазах, должно быть, горело что-то такое, чего он никогда не видел — ледяная решимость человека, которому нечего терять.       — Че ты там… че ты там бормочешь, уродец? — выдавил он, но его голос сорвался на писк.       Я не стал отвечать. Собрав остатки сил в один отчаянный рывок, я бросился назад к порталу за моей спиной. Мир вокруг исказился, звуки пригорода утонули в вакууме. Я почувствовал, как невидимая воронка портала рванула меня за пупок, вырывая из ненавистного Суррея.       Секунда тошнотворного вращения — и я рухнул спиной в мягкую, влажную траву, больно ударившись затылком.       Тишина. Здесь не было гула машин и издевательского смеха. Пахло озоном, чабрецом и свободой. Я открыл глаза: надо мной раскинулось бесконечное тучное небо знакомой долины. Я сделал это.       Сделал….       Наконец-то я мог спокойно выдохнуть.       А спустя пару секунд пошел дождь, и прохладные тяжелые капли потекли по лицу, смывая кровь.

***

      Когда метка на предплечье впервые отозвалась жгучей, пульсирующей болью, Эван лишь плотнее сжал зубы. Он привычным движением опрокинул в себя флакон с ледяным обезболивающим и заставил себя игнорировать зов. Бросить всё сейчас было невозможно. Он стоял над огромным котлом, в котором тягуче бурлило драгоценное Рубиновое зелье — результат нескольких месяцев кропотливого труда, едва не загубленный чьей-то тупостью. В тот день его вызвали в законный выходной.       Безграмотные стажеры, эти «светила» магического зельеварения, умудрились нарушить температурный режим, спровоцировав микровзрыв. Если бы не Эван, от лаборатории остались бы только оплавленные стены. Его начальник — человек которого можно было увидеть только по праздникам и то не факт — казалось, обладал способностью материализовывать из воздуха записки с предупреждением, стоило кому-то отлучиться со своего поста хотя бы на минуту раньше положенного. В этой удушливой атмосфере пара и едких испарений Эван чувствовал себя запертым в клетке, где на одной чаше весов был гнев работодателя, а на другой — ярость Темного Лорда.       Когда Метка вспыхнула во второй раз, она уже не просто жгла — она требовала. Прошла неделя с того времени, когда метка налилась темнотой и явилась окончательно. Боль прошила руку до самого плеча, заставив Эвана выронить ложку. Та с мелодичным звоном ударилась о край тарелки. Он зашипел, хватаясь за предплечье, и его лицо исказила судорога.       Его низзл, мирно дремавший до этого на коврике, мгновенно вскочил. Зверек обеспокоенно мяукнул, выгнув спину, и принялся тереться о ноги хозяина, чувствуя исходящую от него волну страха и напряжения. Эван посмотрел на остывающий ужин, затем на свою дрожащую руку. Промедление становилось смертельно опасным.       Тёмный Лорд не принимал оправданий. Ему были безразличны испорченные зелья, деспотичные начальники или сорванные выходные. Его зов был абсолютом. В мире Пожирателей смерти существовало лишь два состояния: либо ты стоишь в кругу верных слуг, либо ты — цель для «Авады». В рекордно короткие сроки Эван накинул тяжелую дорожную мантию и, даже не взглянув на встревоженного питомца, крутанулся на месте. Воздух с хлопком сомкнулся за его спиной, оставляя любимый дом пустым.       Раньше собрания проводились в поместье Тёмного Лорда — величественном здании, чьё прошлое оставалось тайной. Это место всегда было безупречным: от сада с фонтанами до убранства комнат и прилегающей территории. Но сейчас, оказавшись в центре некогда великолепного бального зала в знакомом маноре Малфоев, Эван на мгновение оцепенел. Он ожидал увидеть привычную обстановку, в которой бывал лишь пару раз, а не пространство, изуродованное бесконечно длинным столом и тяжелыми стульями из чёрного дерева.       Сердце затрепетало от беспокойства.       Сохраняя непроницаемое выражение лица, он занял своё место — точь-в-точь как и остальные, прибывшие по зову Тёмного Лорда. «Бедный Люциус, его аристократическая натура наверняка страдает: аппарировать прямиком в центр манора, пусть даже по приглашению — это же вопиющий моветон. Какое досадное пренебрежение правилами приличия на фоне надвигающейся резни», — с иронией подумал Эван.       Тяжелая, почти осязаемая, ненависть, витающая в воздухе, заставляла волоски на теле вставать дыбом. Ярость Темного Лорда не просто чувствовалась — она пропитывала стены, оседая на коже холодным, липким пеплом. Каждому в этой комнате было ясно: испортившееся настроение их господина неизбежно обернется агонией. Сегодня никто не удостоится милости; сегодня в меню были лишь хриплые крики, ломающиеся кости и запах запекшейся крови.       За длинным столом застыли около тридцати фигур. Неподвижные, безмолвные, скрытые за безжизненными прорезями серебряных масок. Эван скользнул взглядом по присутствующим. В этом однообразии он узнал лишь семерых — тех, с кем его связывали годы интриг и общих секретов. Эйвери замер по правую руку от Люциуса, напротив них, словно две каменные глыбы, расположились Крэбб и Гойл. Справа от самого Эвана, едва слышно и неровно дыша, сидел Нотт, а слева — Макнейр, чьи пальцы нервно подергивались, словно в поисках топора.       Стоило Лорду едва заметно повести костлявой кистью, как маски на лицах Пожирателей начали осыпаться. Они истлевали, превращаясь в черный магический пепел, который тут же таял в воздухе, обнажая бледные, искаженные страхом лица.       «Надо же. Впервые угадал всех», — мелькнула в голове Эвана отстраненная, почти истерическая мысль.       — Я вижу, все в сборе… мои дорогие предатели, — голос Волан-де-Морта прозвучал обманчиво тихо, с мягкостью заточенной бритвы.       Пожиратели синхронно опустили головы. Никто не посмел даже пискнуть в знак приветствия. В этой тишине было слышно лишь, как чьи-то зубы выбивают дробь. Темный Лорд откинул капюшон, и Эван почувствовал, как внутри него всё обрывается.       Он не был свидетелем возрождения на кладбище. Он помнил Тома Реддла другим — властным, пугающе красивым, но всё же человеком. То, что восседало во главе стола теперь, не имело с человечностью ничего общего. Белая кожа, словно пергаментом обтягивала череп, щели вместо ноздрей и глаза… ярко-алые, с вертикальными змеиными зрачками, в них горело безумие пополам с триумфом. Эван подавил судорожный вдох, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от этого противоестественного зрелища.       — Где же ваши ликующие крики? Разве вы не рады моему возвращению из небытия? — Лорд чуть наклонил голову набок, напоминая хищную птицу. — Кажется, только наш дорогой Питер ждал и верил в своего господина. Не так ли, Хвост?       — Д-да… в-все т-так, Мой Лорд, Г-господин… — пролепетал Петтигрю, съежившись в углу и баюкая свою новую серебряную руку. Его голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать.       — Впрочем, степень вашей «верности» и ваше наказание мы обсудим чуть позже, — Волан-де-Морт обвел стол взглядом, от которого по спине Эвана пробежал предсмертный холод. — Макнейр.       — Слушаю, Мой Лорд, — палач вскинулся, в его глазах вспыхнул фанатичный, почти безумный огонек готовности.       — Займись теми, кто решил, что может бежать. Найди каждого из отступников и доставь их сюда. Живыми или… в состоянии, пригодном для допроса. Мне неважно.       Затем алые глаза сместились в сторону, замирая на бледном лице Малфоя.       — Люциус. Мой скользкий друг… Что с Министерством? Ты всё еще вхож в их уютные кабинеты или мне стоит подыскать кого-то более… полезного?       Люциус сглотнул. Эван заметил, как побледнели костяшки пальцев Малфоя, сжимавших набалдашник трости.       — Министерство продолжает упорствовать в своем неведении, Мой Лорд, — голос Люциуса слегка дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Корнелиус Фадж боится самой мысли о вашем возвращении. Он объявил Дамблдора сумасшедшим. Они тратят все силы на то, чтобы замять слухи.       Волан-де-Морт издал звук, отдаленно напоминающий смех — сухой, шелестящий, словно треск сухих костей.       — Неведение — это щит для дураков, Люциус. Однако, мне мало их страха. Найди тех, кого можно заменить на лояльных нашим идеям людей, надеюсь ты их не забыл.       Лорд медленно поднялся со своего стула. Его высокая, костлявая фигура в черной мантии казалась неестественно длинной, почти бесплотной. Он начал медленно обходить стол, и каждый раз, когда подол его одежды касался чьего-то стула, этот человек невольно вздрагивал.       — Нотт, — Лорд остановился за спиной соседа Эвана.       Эван почувствовал, как воздух вокруг Нотта словно заледенел. Тот замер, не смея даже моргать. Костлявая рука Волан-де-Морта с неестественно длинными пальцами опустилась на плечо Нотта.       — Твой сын в Хогвартсе, не так ли? Он пишет тебе о том, что происходит за этими старыми стенами? Что говорит старик Дамблдор?       — Д-да, Мой Лорд, — прохрипел Нотт, глядя в пустоту перед собой. — Дамблдор настаивает на вашем возвращении, многие насторожены.       Волан-де-Морт двинулся дальше и остановился прямо за спиной Эвана. Тень Лорда накрыла его, и в этот момент Эван почувствовал тошнотворный, сладковатый запах разложения, смешанный с озоном, который всегда сопровождает мощную темную магию. На шее Эвана отчетливо выступил холодный пот. Он чувствовал взгляд красных глаз у себя на затылке, хотя и не видел их.       — А ты, Эван… — прошипел голос прямо над его ухом. — Ты был так молод, когда я исчез. Твоя семья клялась мне в верности, но я не видел тебя на кладбище в ту ночь. Твоя метка… она ведь горела, не так ли? Она звала тебя. Она требовала, чтобы ты пришел к своему Господину.       Эван почувствовал, как левая рука, где под тканью рукава скрывалось клеймо, вспыхнула нестерпимой болью, словно в вену залили раскаленный свинец.       — Отвечай, — мягко добавил Волан-де-Морт, и в этой мягкости слышался смертный приговор. — Почему я должен оставить тебя в живых, если ты проигнорировал мой зов?       Тишина в зале стала абсолютной. Слышно было только, как в камине потрескивают дрова. Эван понял: если сейчас он скажет хоть одно неверное слово, его кровь станет украшением этого стола.       И как я докатился до такой жизни?       Спасибо отец, помог так помог.       Отбросив эти мысли, Эван еще сильнее склонил голову.       — Я находился в Отделе Тайн, Мой Господин. Если бы я покинул рабочий пост, то мог бы вызвать подозрение. Я решил, что лишнее внимание к моей персоне пока будет не желательным.       — Решил значит… Круцио.       Боль не пришла — она обрушилась.       Это не было похоже на удар или ожог. В одно мгновение каждая клетка тела превратилась в раскаленный кусок свинца. Кости словно начали крошиться внутри плоти, а по венам вместо крови потекло битое стекло. Мир перед глазами лопнул, рассыпавшись на белые вспышки.       Эван даже не заметил, как свалился со стула. Его пальцы, мгновение назад сжимавшие край стола, теперь судорожно царапали дорогой паркет, оставляя на нем глубокие борозды. Горло разодрал крик — хриплый, животный, не имеющий ничего общего с человеческой речью.       Волан-де-Морт держал заклятие ровно столько, чтобы сломить любую волю, но не сжечь разум окончательно. Он опустил палочку так же внезапно, как и поднял её.       Тишина, вернувшаяся в зал, показалась Эвану оглушительной. Он лежал на боку, судорожно втягивая ртом воздух, а его тело всё еще сотрясала крупная дрожь — эхо перенесенной пытки. Лицо было мокрым от слез и пота, а во рту ощущался металлический вкус крови — видимо, он прокусил язык.       — Ты решил… — прошипел Волан-де-Морт, медленно обходя скорченное тело Эвана. — Как самонадеянно. Ты возомнил, что твои мелкие бумажки в Отделе Тайн важнее, чем триумфальное возвращение твоего Господина? Ты решил, что можешь взвешивать мои приказы на весах своей «осторожности»?       Лорд остановился, и кончик его палочки коснулся подбородка Эвана, заставляя того поднять голову. В красных глазах не было гнева — только холодная, расчетливая жестокость.       — Встань, — скомандовал он. — Встань, если не хочешь, чтобы Нагайна закончила то, что я начал.       Эван, едва соображая, попытался опереться на руки. Они не слушались, расползаясь на скользком полу. С третьей попытки, цепляясь за край стола под гробовое молчание остальных Пожирателей, он сумел подняться на колени, а затем и встать, пошатываясь, как пьяный. Люциус Малфой в упор не смотрел на него, изучая узор на своей трости.       Никто на него не смотрел.       Жалкие трусы.       — Отдел Тайн… — уже спокойнее произнес Волан-де-Морт, убирая палочку от его лица. — Единственная причина, по которой ты еще дышишь, Эван, это то, что ты находишься именно там. Глупо было бы уничтожать инструмент, который так удачно расположен.       Лорд вернулся к своему креслу во главе стола и сел, сложив длинные пальцы домиком.       — Раз уж ты так дорожишь своим рабочим местом, ты докажешь его полезность. Министерство скрывает не только мое возвращение. Они скрывают то, что принадлежит мне по праву. В недрах твоего отдела, за закрытыми дверями, есть нечто… Пророчество.       Эван сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как страх вытесняет остатки боли. Отдел Тайн был местом, откуда многие не возвращались, и даже сотрудники не знали всех его секретов.       Эван тут же догадался, что нужно его Господину, и заскрипел зубами. Зал Пророчеств был таким секретом. Проникнуть туда не представлялось возможным. Отдел Тайн — лабиринт. Входя в знакомый коридор, он приведет тебя туда, где тебе должно быть. Нельзя попасть в отдел, в котором ты не работаешь.       Магия просто не пропустит его.       — Мне нужно знать, как обойти защиту Зала Пророчеств, — голос Волан-де-Морта стал вкрадчивым. — Ты изучишь графики дежурств невыразимцев. Ты узнаешь, какие чары наложены на вход. И ты найдешь способ провести моих людей внутрь так, чтобы ни одна министерская крыса не успела пискнуть.       Эван и так мог все это сказать. Он и так знал и чары, и графики.       Только вот задача была практически невозможной для него.       Как он, Мерлин побери, должен сделать это?       Лорд подался вперед, и его лицо в свете камина стало похоже на череп.       — Если ты преуспеешь — твоя «задержка» на кладбище будет забыта. Но если ты снова решишь… подумать… или если информация окажется ложной…       Волан-де-Морт не закончил фразу, но Нагайна, словно по команде, приподняла голову и угрожающе зашипела, глядя прямо Эвану в глаза.       — Будет исполнено… Мой Лорд.       Когда собрание закончилось, Эван вышел из зала под тяжелыми, полными презрения взглядами соратников. Внутри всё еще вибрировало эхо «Круциатуса», мышцы непроизвольно подергивались, а во рту не исчезал привкус железа. Он чувствовал лишь одно: липкое, ледяное осознание того, что его жизнь превратилась в обратный отсчет. И стрелка уже пришла в движение.       В коридоре, у самого выхода, он заметил копошащуюся фигуру в поношенной, покрытой заплатками мантии. Питер Петтигрю. Хвост. Крыса, которая выслужила себе помилование предательством.       Эван, не раздумывая и наплевав на все приличия, стальной хваткой вцепился в плечо Питера. Тот вскрикнул, попытался вырваться, но Эван уже закрутился в вихре аппарации. Полет сквозь пустоту отозвался вспышкой боли в измученном теле, и через мгновение они рухнули на пол в заброшенном поместье Розье.       — А-а-а! Э-эван! — взвизгнул Петтигрю, отползая назад. — Что… что тебе нужно? С ума сошел?       Сморщившись от густой, удушливой вони, исходящей от Питера — смеси сырого подвала, немытого тела и застарелого страха, — Эван рывком поднял его и швырнул в глубокое кресло. Резким взмахом палочки он наложил запечатывающее заклятие. Золотистый барьер, похожий на зыбкое марево, прошел по стенам, отсекая комнату от внешнего мира, и тут же растворился, не оставив за собой и следа. Но тишина в комнате стала неестественной, мертвой.       — Ничего особенного, Питер. Я только немного тебя расспрошу, — голос Эвана был тихим, но в нем лязгало железо.       — О-о чём? О чём расспрашивать? — Глаза Петтигрю бегали из стороны в сторону, маленькие, влажные, как у грызуна. Руки судорожно теребили рукав, он искал лазейку, выход, тень, в которой можно было бы скрыться, но магия Эвана держала крепко.       — Расскажи мне, как ты вернул Повелителя. Что ты сделал в ту ночь на кладбище? — Эван навис над ним, и тень его фигуры полностью поглотила съежившегося предателя.       — Я-я… я… — Питер заикался, его челюсть дрожала, издавая мелкий стук. — Ничего не знаю! Я просто выполнял приказы! Не знаю, не знаю!       — Не лги мне, — Эван прищурился. — Ты был там. Ты держал нож. Ты шептал слова. Я хоть и не владею легилименцией так, как Наш Лорд, но у меня есть кое-что более надежное.       — М-мы же коллеги, Эван! — заскулил Питер, и по его лбу потекли капли пота. — Отпусти меня… Подумай, что будет! Ты думаешь, Повелитель обрадуется, если узнает, что ты пытаешь его верного слугу?       Эван криво усмехнулся. Вид дрожащего Петтигрю вызывал у него тошноту.       — Верного слугу? Ты — инструмент, Питер. Ржавый, грязный инструмент, который скоро заменят. И поверь, Лорду будет плевать, если я сломаю тебя, прежде чем это случится.       Он не оборачиваясь, щелкнул пальцами.       — Роззи!       С тихим хлопком в центре комнаты появилось крошечное существо с огромными глазами, полными ужаса. Домовой эльф низко поклонился, едва не коснувшись носом ковра.       — Хозяин звал Роззи… — пропищала она, дрожа всем телом.       — Принеси Сыворотку Правды. Ту самую, из моего личного сейфа, — приказал Эван, не сводя глаз с побледневшего лица Хвоста.       — Но Хозяин… это же… — начала эльфийка, но Эван прервал её коротким жестом.       — Сейчас же.       Когда Роззи исчезла, в комнате воцарилась тяжелая, липкая тишина. Питер вжался в спинку кресла, его дыхание стало частым и свистящим. Атмосфера была пропитана страхом: страхом Эвана перед будущим и животным ужасом Петтигрю перед настоящим. В полумраке комнаты казалось, что сами тени сгущаются, готовясь поглотить того, кто посмеет солгать под действием яда истины.       Эван медленно вытащил из кармана шелковый платок и вытер кровь с губы.       — Пей до дна, Питер. У нас будет долгий, очень честный разговор.

***

      Спустя вечность, промокший до нитки и дрожащий от пронизывающего холода, я всё же сумел подняться на ноги. Одежда, тяжелая от воды, липла к телу, словно вторая кожа, а ледяные струи ливня затекали за шиворот. Меня окружало серое, тяжелое небо, плотно затянутое свинцовыми тучами, и безмолвные остовы каменных порталов. Эти древние арки, давно утратившие свою магию, застыли в немой насмешке, а вокруг царила лишь пустота, нарушаемая мерным, гулким стуком тяжелых капель о камни.       Каждое движение отзывалось в теле вспышкой острой, пульсирующей боли. Ребра ныли при каждом вдохе — кажется, пара костей всё же не выдержала. Хромая и едва переставляя ноги, я медленно, со скоростью раненого зверя, двигался в единственном направлении, которое давало хоть призрачную надежду на спасение — к дому Эвана.       Теперь, когда я остался один на один с этой стихией, буря в моей душе, до этого метавшаяся в агонии, наконец-то затихла, сменившись мертвенным штилем. Рядом не было Дурслей, не было этой удушающей, пропитанной взаимной ненавистью обстановки Литтл Уингинга. Дадли… он всегда наслаждался моей слабостью. Сегодняшний день не был чем-то новым; и раньше случалось, что мне доставалось куда сильнее. Но именно сегодня я так остро, до тошноты, почувствовал собственную беспомощность.       Я был магом. У меня была палочка. Но, в реальности, я оставался лишь «маглом с палочкой» — существом, запертым в клетке законов и обстоятельств. Какой толк от великой силы, если я не смею ею воспользоваться? Стоило мне хотя бы пальцем тронуть Дадли, и Петунья с Верноном превратили бы мою жизнь в бесконечный кошмар. В груди всё сжалось от этой мысли: я был заперт в ловушке, где единственным способом выжить было позволить себя уничтожать.       Горький ком подкатил к горлу. Я осознал это с пугающей ясностью: я никому не был нужен. По-настоящему. Глубоко внутри. Никто никогда не заботился обо мне просто потому, что я — это я. Я был подкидышем, обузой, брошенным всеми в доме людей, которые считали само моё существование ошибкой. У меня не осталось ни родителей, ни старших, кто мог бы зарычать на обидчика и закрыть меня собой. Никто не заступился за меня так, как это делают в настоящих семьях.       Слезы, горячие и соленые, смешивались с холодным дождем, стекая по щекам. Я задыхался — не от бега, а от нехватки любви.       То «горящее одиночество», которое раньше помогало мне держать спину ровно, больше не согревало. Теперь оно превратилось в зазубренный нож, который медленно и методично резал меня изнутри. Раны кровоточили, и каждая секунда в этой серой тишине делала их глубже. У меня были друзья, да… были те, с кем можно посмеяться в Большом зале. Но у меня не было дома. Не было корней. У меня не было семьи.       В этом огромном, холодном мире под проливным дождем я был абсолютно, бесконечно один. И хромая по грязи к дому человека, который был едва ли лучше тех, от кого я бежал, я понимал: это одиночество — единственное, что по-настоящему принадлежит мне.       Но дом встретил меня лишь глухой темнотой и запертыми дверями. Силы окончательно оставили меня, и я осел прямо там, где стоял — на холодный каменный порог, подтянув подбитые ноги к груди и спрятав лицо в коленях. Тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь, зубы выстукивали лихорадочную дробь, но мне было плевать. Ледяная вода, стекающая по водостоку, казалась теплее той пустоты, что разрасталась внутри.       Я не знал, сколько времени прошло в этом оцепенении. Минуты слились в бесконечный серый поток, пока слух не уловил тихий, едва различимый сквозь шум ливня, шорох шагов. А затем я почувствовал, как на меня легла густая, тяжелая тень, перекрыв и без того тусклый свет.       Эван не произнес ни слова. Он не вскрикнул от удивления, не начал суетиться. Я почувствовал на своем плече его руку — холодную, но твердую. Он просто помог мне подняться, буквально вытягивая из той бездны, в которую я едва не провалился. Он не спрашивал, почему я снова здесь, почему на моем лице расцветают багровые пятна синяков, а одежда превратилась в жалкие, пропитанные грязью лохмотья.       В его молчании не было жалости — только тяжелое, свинцовое понимание.       Зайдя в дом, он коротким, резким взмахом палочки обдал меня волной сухого жара. Моментально испарившаяся влага поднялась легким облачком пара, и одежда стала сухой, хотя и осталась грязной. Молча указав в сторону ванной комнаты, он замер, глядя на меня сверху вниз. Его взгляд был нечитаемым, холодным, как сталь.       — Тебе есть куда идти? — наконец спросил он. Его голос прозвучал низко и сухо, разрезая тишину дома.       Я поднял на него глаза. В этот момент я понял, что ни Нора, ни, тем более, Литтл Уингинг больше не были моим домом. У меня не осталось причала. Не осталось места, где бы меня ждали, как простого человека.       Что-то лопнуло, и на краю сознания раздался тихий звонкий звук, будто что-то разбилась.       — Нет, — ответил я, и мой голос надломился, превратившись в едва слышный шепот. — Больше нет.       В этой короткой фразе умерло всё мое прошлое. Я стоял в чужом темном доме, перед человеком, которого должен был бояться, и чувствовал лишь одно: обратного пути не существует. Я не знал Эвана. Не знал ни чем он занимается, ни его прошлого, но я пришел сюда.       — Тогда оставайся. Роззи покажет тебе комнату и проводит к ужину, когда ты выйдешь из душа.       Тот день стал точкой отсчета. Для меня и для Эвана. Чары, о которых любил твердить Дамблдор, те самые — любви моей матери, над домом на Тисовой разрушились окончательно и сомкнулись над крышей дома, пропитаного розами. Я никогда не считал то место своим домом. Я ненавидел его узкие коридоры, каморку под лестницей и стерильную чистоту кухни. Но глубоко внутри, где-то на задворках подсознания, я всё же признавал Петунью, Вернона и Дадли своей семьей — жалкой, уродливой, злой, но единственной связью с миром простых людей. Вероятно, именно на этом тонком, едва различимом признании кровного родства и держались чары. Дамблдор называл это «узами крови», но он не учел одного: узы могут превратиться в удавку.       Достигнув точки кипения, я перешагнул черту. В тот миг, когда я осел под дверью Эвана, последняя нить оборвалась. Любовь матери создала щит, но моя собственная ненависть — черная, горькая и всепоглощающая — сожгла его дотла. В моей душе больше не осталось места для смирения или попыток быть «хорошим племянником». Там бушевало пламя, в котором плавились остатки моего детства.       Защита рухнула не потому, что я ушел, а потому, что я перестал считать себя частью их мира. Я больше не считал их своими родственниками. И, в этой звенящей тишине дома Эвана, я впервые почувствовал пугающую, холодную свободу.       Свободу человека, которому больше нечего терять.