Дневник Повелителя

      В юности усидчивость, определенно, не входила в список моих талантов. Я редко мог сосредоточиться на обыденных вещах, как бы ни старался, если только не чувствовал тот самый едкий, впивающийся до безумия интерес. Магия — вот что всегда по-настоящему завораживало меня. Но, что же это такое на самом деле? Сила? Наука? Безграничная возможность?       Никто не знает точного ответа. У каждого волшебника он свой, глубоко личный. Я и сам до сих пор нахожусь в поиске. Но чтобы хоть как-то обозначить свое мнение, я привык говорить, что для меня магия — это сама жизнь. Чистая философия, о которой мы с Роном любили рассуждать, когда пара глотков амброзии заставляла нас хмелеть чуть быстрее обычного, а мир вокруг становился уютнее.       Удивительно, но именно изучение магии заставило меня подолгу сидеть над книгами — там, где в обычной маггловской школе я бы уже извелся от скуки. Несмотря на то, что с самого начала всё шло наперекосяк. Дурсли накладывали табу на всё, что касалось той стороны реальности, в Хогвартсе вечно случалось нечто из ряда вон выходящее, а следом и взрослая жизнь закружила в неразберихе.       Но библиотека в Тинтаджеле… она была невероятна.       Головокружительное пространство, заполненное стеллажами до самого неба, и бесконечные живые лестницы, вечно меняющие направление. Они были так похожи на хогвартские, что в сердце на миг кольнуло острое чувство ожидания возвращения в родные стены школы.       — Сколько здесь этажей? — Спросил я, поворачиваясь к стоявшему рядом Эвану. Он лишь неопределенно пожал плечами, глядя вверх, где верхушки шкафов терялись в золотистой дымке.       — Никто не знает точно. Ходит легенда, что их больше сотни, и, якобы, только самому Мерлину удалось дойти до конца.       В этот момент мимо моего уха с шелестом пролетела раскрытая книга, похлопывая страницами, словно крыльями. Я проводил её изумленным взглядом. Из груди невольно вырвался смешок, когда мгновение спустя книга с задорным визгом метнулась обратно на свою полку. Мне даже пришлось пригнуться, чтобы не получить по затылку увесистым томом по истории заклинаний.       Миловидная девушка-библиотекарь, чьи очки в тонкой оправе то и дело меняли цвет под стать настроению книги, ловко защелкнула на наших запястьях мерцающие гостевые браслеты. Не говоря ни слова, она тут же нырнула обратно в чтение, и лишь кончик её острого пера, парящего рядом, продолжал усердно выводить пометки на полях.       — Нам туда, — Эван уверенно кивнул в сторону одной из лестниц, которая как раз лениво пришвартовалась к нашему выступу.       — А что находится на верхних уровнях? — я задрал голову, пытаясь рассмотреть, где заканчиваются корешки книг и начинается небо.       — Понятия не имею, — хмыкнул мой спутник, увлекая меня за собой на ступени. — Большинство разделов там закрыто для обычных посетителей. Туда пускают только с допуском Магистра.       — Магистра? — переспросил я, едва не споткнувшись о внезапно подпрыгнувшую ступеньку.       Эван остановился и с прищуром посмотрел на меня.       — Гарри, только не говори мне, что ты всерьез веришь, будто образование волшебника заканчивается на седьмом курсе Хогвартса?       Я замер, чувствуя, как уши начинают предательски гореть. Я виновато потупился и пробормотал:       — Ну… честно говоря, именно так я и думал. Выжил в школе — значит, познал дзен…       — Мерлин всемогущий! — Эван мученически застонал, взывая к потолку, словно спрашивая у невидимых древних богов, за что ему достался такой дремучий ученик. — Гарри! Хогвартс — это всего лишь вступление! Детский сад с палочками!       Я открыл было рот, чтобы возразить, но Эван не дал мне вставить ни слова, продолжая на ходу:       — У нас десятки университетов по всему миру! Есть общие, есть узкопрофильные — от Высшей школы артефакторики до Академии ментальных искусств. Школа дает лишь базу, чтобы вы, сорванцы, не разнесли половину Соединенного Королевства к своему совершеннолетию. Ты хоть понимаешь, какую угрозу представляет необученный волшебник?       Он перепрыгнул через пролет и обернулся:       — Хогвартс учит преобразовывать свои желания в контролируемые действия. Хочешь огонь — скажи заклинание, нужен стул — преврати один предмет в другой. Это костыли, Гарри! Они нужны, чтобы магия не лилась через край на «голой воле», сжигая всё вокруг. А настоящая наука начинается после.       — Высшая школа артефакторики? — я зацепился за это название. В голове сразу всплыла та странная книга из лавки миссис Дарси, от которой до сих пор покалывало кончики пальцев. — И чему еще там учат? Ну, кроме того, как не взорвать здание в первый же день? Как это вообще работает?       — По-разному, Гарри. Всё зависит от факультета, который ты выберешь, — Эван ловко перепрыгнул через пролет, который решил на мгновение стать прозрачным. — Но география, чистописание и высшая арифметика есть абсолютно у всех.       Я замер на середине лестницы, и она, почувствовав мою нерешительность, обиженно скрипнула.       — География? Чистописание? Ты издеваешься? Я думал, мы просто взмахиваем палочкой и аппарируем куда нужно. Зачем мне карта, если у меня есть портключ?       Эван обернулся и посмотрел на меня так, будто я только что предложил почесать за ушком разъяренную химеру.       — Попробуй как-нибудь аппарировать в точку, координаты которой ты не можешь правильно рассчитать по меридианам, и ты поймешь, почему география важна. А чистописание… Гарри, ты видел рецепты зелий? Одно неверно прочитаное слово в формуле — и вместо бодрящего ты варишь яд, от которого у тебя вырастают жабры на пятках.       — Значит, школа — это только начало? — протянул я, чувствуя, как мой мир расширяется до пугающих размеров. — Максимум — подмастерье?       — Именно. После университета ты получаешь статус Мастера, — Эван начал подниматься выше, где воздух пах озоном и древней кожей. — А это уже серьезно. Это право на собственные исследования и, что немаловажно, совсем другие монеты в кошельке.       — А что нужно, чтобы стать Магистром? — я вспомнил бесконечный список титулов Дамблдора. — Ну, кроме бороды до колен и привычки говорить загадками?       Эван не выдержал и коротко рассмеялся, эхо его смеха улетело куда-то в темноту верхних ярусов.       — Борода опциональна, хотя многие считают её признаком большого ума. На самом деле всё прозаично: идешь в Магистрат, заявляешь о своем желании получить степень в конкретной области, и тебе выдают список… — он сделал паузу, подбирая слово, — испытаний. Обычно наборы в группы проходят перед началом учебного года. Еще несколько лет обучения, защита диссертации перед комиссией действующих Магистров, которая мечтает тебя завалить. Вуаля! И ты — Магистр.       — Звучит так, будто победить Волан-де-Морта будет проще, — пробурчал я себе под нос. — Там хотя бы не нужно сдавать экзамен по чистописанию.       — Поверь, — Эван подмигнул мне, — комиссия Магистрата бывает куда страшнее Темного Лорда. У того цель тебя убить, а у этих — заставить тебя переписывать пятьсот страниц теории о влиянии лунного света на структуру древесины дуба.       Мы, наконец, вышли на широкую площадку, где стеллажи расступались, образуя уютный круг.       — Пришли, — выдохнул Эван, обводя взглядом бесконечные ряды стеллажей, уходящие куда-то в густую тень под сводчатым потолком. — Только старайся не трогать те книги, что рычат. Они здесь с характером, могут и палец оттяпать.       Я лишь криво усмехнулся, невольно потирая ноющий шрам. После «Чудовищной книги о чудовищах», которую нам давал Хагрид, меня было трудно удивить кусачей литературой.       Мы оказались здесь исключительно из-за моего упрямства. Эван полчаса доказывал, что выжал из этого архива всё возможное, но я стоял на своём: две головы лучше, и, наверняка, что-то важное ускользнуло от его «всезнающего» взгляда. В конце концов, желая доказать своё превосходство, Эван привёл меня в этот сектор и уверенным жестом выудил с полки увесистый том, точно зная, на какой странице его нужно открыть.       Следующие несколько часов прошли в вязком, тяжёлом молчании. Библиотека словно жила своей жизнью — где-то в глубине рядов хлопали невидимые крылья, а со страниц, которые листал Эван, доносился едва слышный шепот. Я читал и перечитывал одни и те же абзацы, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в чернильных пауков. Ничего нового. Всё те же теории о стабильности порталов и рисках расщепления, о которых я уже слышал сотню раз от Гермионы.       В конце концов, я не выдержал. Откинувшись на спинку жёсткого стула, я прикрыл глаза и с силой растёр лицо ладонями. Голова гудела, будто по ней постучали Бладжером.       — Давай перерыв, а? — выдавил я, чувствуя, как в горле пересохло от книжной пыли. — Мозги уже плавятся.       Эван понимающе хмыкнул, захлопывая свой фолиант. Пыль, поднявшаяся от удара, заплясала в луче тусклого света, пробивавшегося сквозь витражное окно.       — В библиотеке, конечно, строго с едой, но на первом этаже варят отличные бодрящие коктейли. Их зачаровывают так, что ни капли не прольётся, даже если ты решишь пожонглировать стаканом. На вкус — как сливочное пиво с мятой, а сил прибавляет на полдня. Тебе взять?       — Ага… — я вяло махнул рукой, не в силах даже кивнуть.       Шаги Эвана быстро стихли в лабиринте полок. Я остался один в окружении молчаливых свидетелей древности. Взгляд безучастно скользил по корешкам, утопающим в тени. Машинально я читал названия: «Геометрия искривлённых пространств», «Теория мгновенного переноса»… Мой взгляд зацепился за одну книгу, стоявшую чуть поодаль, в самом тёмном углу. На её корешке, тиснёном тусклым, почти стёршимся золотом, я внезапно увидел знакомую фамилию.       «Р. Поттер»       Внутри всё похолодело. Поттер?       Я медленно поднялся, ощущая странное покалывание в кончиках пальцев — магия в этом зале была густой, как патока. Книга поддалась неохотно, словно не хотела, чтобы её тревожили. Смахнув слой вековой пыли, я прочёл название:       «Древние руны: язык, на котором говорили предки»       Я нахмурился, чувствуя, как по коже пробежал холодок. Что эта книга делает в секторе артефакторики? И кто такой этот «Р. Поттер»? Ромулус? Ральстон? Неужели кто-то из моих предков всерьез занимался этой ветвью магии? Мысль о том, что книгу могли поставить сюда по ошибке, я отмёл сразу. Ошибки исключались. Воздух в библиотеке вдруг стал колючим, а тишина — пронзительной, будто тысячи невидимых глаз, скрытых за корешками книг, уставились мне в затылок. Я кожей чувствовал их ожидание.       Подгоняемый жгучим любопытством, я открыл переплет. Пергамент хрустнул, пахнуло старым камнем и озоном — так пахнет воздух перед грозой. Я медленно перелистывал страницы, поначалу разочаровываясь: общие сведения, грамматика, склонения рунных основ… я уже готов был закрыть книгу, как вдруг взгляд зацепился за заголовок в середине тома.       «Порталы: руны и их роль на древнем камне».       Я замер, боясь спугнуть догадку. Мой предок описывал древние руны не просто как алфавит, а как труднопереводимый язык. На нем не говорили — на нем писали.       «Руна «Фех (в народе упрощенно «Фа»), — читал я, водя пальцем по строчкам, — капризна в выборе проводника. Она не терпит живое дерево, впитывая его соки и обращая в пепел. На металле она остается лишь мертвым рисунком, лишенным искры. Но камень… в камне она находит покой и силу. Лишь камень способен удержать её мощь, обеспечивая абсолютную целостность объекта при пространственном переходе».       — Что?! — вырвалось у меня шепотом.       Я перечитал абзац трижды, чувствуя, как сердце начинает колотиться о ребра. Ответ был прямо здесь, под моими пальцами. Всё это время мы искали не то, дело было не в материале, а в связующем звене — рунах. Я зажмурился, и в памяти вдруг сверкнула яркая вспышка — то самое мгновение, когда я впервые коснулся портала. Тогда всё произошло слишком быстро, но сейчас, подстегнутое словами предка, мое подсознание выдало четкий кадр: на старых портальных камнях на долю секунды проступили святящиеся символы.       Руны. Они действительно там были!       Я вскочил со стула, едва не опрокинув его. Теперь я знал, на что смотреть. Я знал, что искать. В этот момент в дальнем конце коридора, за поворотом высоких стеллажей, послышались размеренные шаги Эвана. Он возвращался. И, почему-то, внутри всё заледенело от мысли, что он может увидеть, что именно я сейчас нашел. Сердце испуганно замерло, а затем пустилось вскачь, отдаваясь гулом в ушах. Я застыл, судорожно сжимая край тяжелого тома.       Что будет, если я покажу эту книгу Эвану? В горле пересохло, словно я наглотался той самой вековой пыли. Даже если мы разгадаем рунную цепочку, даже если заставим портал работать стабильно… Каждый такой прыжок — это яркая вспышка магии в мире, где она течет размеренно своим чередом. Это неизбежно притянет троллей, как огонь притягивает ночных бабочек.       Внутри всё похолодело от внезапной, колючей догадки.       Эван. Он вовсе не собирается пользоваться порталами. Он хочет окончательно оборвать все связи, чтобы обезопасить свой дом. Большая часть переходов уже мертва, но тот, через который пришел я… он всё еще дышит. Им еще можно воспользоваться, если понять как. И, если я смог им воспользоваться, значит сможет и кто-то другой.       — Нет… — выдохнул я.       Воровато обернувшись на звук шагов, я с силой захлопнул книгу. Кожаный переплет издал глухой звук, похожий на последний вздох. Я дрожащими руками впихнул фолиант обратно на полку, стараясь попасть точно в то же место, и в панике замахал ладонями, разгоняя поднявшееся облако пыли. Мне нужно вернуться к Дурслям. Срок моего «отпуска» истекает через три недели. Если Эван найдет способ разрушить рунную цепочку на камнях, я окажусь заперт на Тисовой улице. Без магии. В одном пространстве с магглами до самого сентября, пока не настанет время ехать в Хогвартс.       Но на другой чаше весов был целый город. Женщины, дети, старики… люди, которые приняли меня. Если я воспользуюсь порталом еще раз, чтобы сбежать, магическая вспышка снова ударит по их защите.       Шаги были уже совсем близко. Я почувствовал слабый запах мятного коктейля.       — Гарри? Ты чего там застыл, как привидение? — голос Эвана донесся из-за ближайшего стеллажа.       Я заставил себя развернуться, натянув на лицо самую невинную мину, на которую был способен. Руки я спрятал за спину — они всё еще заметно дрожали. В голове набатом стучала только одна мысль: «Я не могу позволить ему уничтожить мой единственный путь домой».

***

      — Гермиона?       — М-м? — отозвалась она, не поднимая глаз от пергамента.       — Гарри так и не ответил?       Перо в руке Гермионы на секунду замерло, оставив на полях жирную кляксу. Она шумно выдохнула, наконец, отложив эссе по трансфигурации.       — Нет. Ни одного письма, Рон. Я уже трижды перепроверила совятню, но Хедвиг не прилетала. Я тоже ужасно переживаю… вдруг что-то случилось?       — Может быть, его родственники снова заперли его? — Рон поскреб затылок, чувствуя, как в животе неприятно сосет — и вовсе не от голода, хотя время ужина приближалось. — Помнишь, как в тот раз? Решетки на окнах и всё такое, мы рассказывали. Эти Дурсли — сумасшедшие, я тебе точно говорю.       Гермиона выглядела расстроенной. К общему беспокойству за Гарри примешивалось её личное возмущение: запрет на посещение библиотеки выбил её из колеи. Рон около получаса слушал её тирады о «праве на информацию» и том, что это не честно, пока она окончательно не выдохлась и не заставила себя сесть за домашку. Разумеется, она не оставила Рона в покое и заставила его тоже сесть за уроки.       Уизли слушал её с тщательно скрываемым снисхождением и плохо маскируемым раздражением, когда она принялась читать ему лекцию. Кажется, она подглядела ошибку в его пергаменте и хотела ему объяснить все… Он смотрел, как она яростно подчеркивает строчки в книге для него, и в памяти невольно всплыл разговор с матерью перед самым его первым курсом.       Тогда в Норе пахло свежим хлебом и сушеной травой. Мама обняла его за плечи, глядя на суету братьев, собиравших чемоданы. «Найди себе хороших друзей, Рон, — сказала она тогда тихим, серьезным голосом. — Не важно, кем они будут: чистокровными, полукровками или магглорожденными. Смотри на их суть, а не на кровь».       В ту ночь Рон долго не мог уснуть. Он вспоминал редкие вылазки с отцом в Министерство. Мистер Уизли иногда брал их с Джинни на работу, взяв клятвенное обещание сидеть тихо и не путаться под ногами. В те дни к отцу подходило много людей. И магглорожденные… их было много. Они всегда казались Рону какими-то… колючими. Слишком громкими или наоборот - слишком испуганными, с этими их странными привычками и непониманием элементарных вещей, вроде того, почему нельзя трогать садовых гномов голыми руками.       «Я не хочу дружить с магглорожденными», — ответил он тогда матери, медленно, почти по буквам выговаривая длинное слово. — «Они… странные».       Мама тогда лишь грустно улыбнулась и погладила его по рыжим вихрам. «Да, это так. Они выросли в другом мире, Ронни. Но это не делает их плохими, понимаешь? Просто прими это. Будет лучше, если ты не будешь пытаться их переделать. Оставь их жизнь им самим, просто будь рядом».       И вот сейчас, глядя на то, как Гермиона едва не грызет кончик пера от усердия, Рон снова подумал: «Странная». Она была не такой, как его братья, не такой, как мама или Джинни. В ней была эта непонятная жажда всё систематизировать, всё объяснить логикой, даже магию. Она ворвалась в их купе в первый же день с такой обезоруживающей уверенностью, что Рон тогда просто опешил.       Но Гарри… Гарри тогда было всё равно. Он смотрел на мир широко открытыми глазами, в которых не было деления на «своих» и «чужих». И Рон решил последовать примеру друга. Он воспользовался советом матери: не вмешиваться, не исправлять, просто принимать её такой, какая она есть. Со всеми её бесконечными списками, нравоучениями и запретными секциями.       В конце концов, у неё была своя голова на плечах — и голова, надо признать, довольно странная, порой просто невыносимая, но это было его дело не больше, чем выбор цвета её джемпера.       — Рон! Ты меня вообще слушаешь? — Гермиона резко щелкнула пальцами перед его носом, вырывая из раздумий. — Я говорю: если к пятнице ответа не будет, нам придется что-то предпринять. Мы не можем просто сидеть здесь и гадать!       — Да слышу я, слышу, — пробормотал Рон, наконец отрывая взгляд от расплывающихся чернильных строчек в учебнике. — Предпримем. Только что? Ты же сама знаешь… Дамблдор запретил нам нос высовывать из дома без сопровождения, а мама и Орден и слушать нас не станут.       Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку жесткого стула, противно скрипнувшего от этого движения.       — Помнишь, что Грюм говорил? За ним приглядывают. Наверное, всё действительно в порядке, раз никто из взрослых не поднимает панику. Если бы Дурсли его пришибли, наверное, об этом бы уже знало всё Министерство. Может… — Рон замялся, ковыряя заусенец на большом пальце, — может, он просто на нас обиделся? За то, что мы молчим и ничего толком не рассказываем.       Гермиона посмотрела на него с искренним возмущением, её щеки залил нездоровый румянец.       — Но Гарри должен нас понять! — Воскликнула она, понизив голос до яростного шепота, чтобы не привлечь внимание миссис Уизли. — Нам запретили писать что-либо конкретное! Дамблдор боится, что письма перехватят. Это же для его безопасности!       — Гарри никому ничего не должен, Гермиона, — резко оборвал её Рон и снова вздохнул, глядя в окно на серый лондонский двор. — Представь себя на его месте. Сидеть там, в Литтл Уингинге, после того, что случилось на турнире… Один, среди этих магглов, и получать письма в духе «у нас всё отлично, но мы тебе ничего не скажем». Я бы на его месте уже давно прислал нам кричалку.       Гермиона растерялась. Она открыла рот, чтобы возразить, но лишь беспомощно поджала губы. Её пальцы нервно перебирали край пергамента.       — Мы могли бы… ну, намекнуть ему? — робко предложила она. — Написать что-то такое, что поймет только он? Что-то, что не покажется подозрительным, если письмо вскроют.       Рон скептически выгнул бровь.       — И что ты напишешь? «Птички поют в старом гнезде, а бородатый директор всё еще любит лимонные дольки»? Гарри решит, что ты окончательно свихнулась на почве подготовки к СОВ. Он сейчас не в том состоянии, чтобы разгадывать твои ребусы, Гермиона. Ему нужны факты. А фактов у нас — низзл наплакал.       — Но мы не можем оставить его в полном неведении! — Грейнджер почти вплотную пододвинулась к Рону, её глаза лихорадочно блестели. — Слушай, а если мы отправим не Сычика? Если мы попросим Сириуса… или используем одну из этих совушек, которых близнецы держат для своих заказов?       Рон задумчиво прикусил губу. Идея была рискованной — мама устроила бы им грандиозный скандал, если бы узнала, что они действуют за спиной Ордена Феникса. Но вид расстроенной Гермионы и гнетущая тишина со стороны Литтл Уингинга давили на него сильнее, чем страх перед родительским гневом.       — Ладно, — сдался он. — Давай попробуем составить что-то… осторожное. Но если нас поймают, я скажу, что это была твоя идея.       Гермиона слабо улыбнулась, и Рон почувствовал, как напряжение в комнате немного спало. Хотя где-то в глубине души он всё равно понимал: никакие письма не заменят Гарри того, в чем он сейчас нуждался больше всего — возможности быть рядом с ними.

***

      Свинцовое море глухо рокотало где-то внизу, разбиваясь о зубастые скалы и выплевывая клочья белой пены. Воздух, густой от соли и запаха гниющих водорослей, казался почти осязаемым. Внезапно, небо над обрывом треснуло от резкого крика.       Ворон обрушился сверху, словно осколок грозовой тучи. Он больно впился когтями в плечо мужчины, прорывая и без того ветхую ткань рубахи.       — Ка-арр! — вырвалось из изогнутого клюва.       Мужчина даже не вздрогнул, лишь желваки заходили на его обветренном лице. Ледяной ветер, пришедший с открытой воды, нещадно хлестал по глазам, заставляя их слезиться. Окоченевшими пальцами он развязал белоснежную ленту — чересчур чистую и неуместную в этом царстве серости и шторма.       Крохотный свиток пергамента развернулся с сухим хрустом.       — Ха! — короткий, лишенный веселья смешок утонул в реве прибоя.       Мужчина сжал кулак так, что побелели костяшки, сминая бумагу в бесформенный комок. Секунда — и он наотмашь швырнул его в пучину. Ветер попытался подхватить записку, но намокший от брызг комок камнем пошел ко дну.       «Говорят, на северо-востоке разгорелся пожар» — фраза, способная перевернуть мир, теперь принадлежала лишь рыбам и чудовищам.       Он проводил взглядом место падения, поправил рваный ворот, под который уже забирался промозглый туман, и обернулся к птице. В глазах ворона, черных и блестящих, как обсидиан, отражалось то самое пламя. На северо-востоке небо действительно начинало наливаться багровым оттенком, но, пока, это был всего лишь закат.

***

      О Каине Камланна ходило множество слухов. Но ни один волшебник или кто-либо другой, говоря о нём, не осмеливался сказать что-то громче шепота. Да и слухи эти были несерьезными, как убитый за обедом комар. Большинство вовсе старалось не вспоминать о нём лишний раз.       Каин был ленив. Ленив до такой степени, что порой целыми днями лежал в кровати. Заставить его сделать что-либо было невозможно, он просто отказывался двигаться с места. Многие посвященные в дела Отдела Тайн удивлялись: как такой ленивый человек стал его главой?       Хотя, было кое-что ещё более удивительное. В Хогвартсе, когда Каин был школьником, никто не видел, чтобы этот хаффлпаффец открывал учебник или делал домашнее задание, но оценки Камланна никогда не опускались ниже «Превосходно». Каин практически не разговаривал, редко ел и порой вовсе не приходил на занятия. Некоторые считали, что отец Камланна занимает высокую должность, поэтому все закрывают глаза на странности его сына.       Как было на самом деле, никто, конечно же, не знал.       Одним сентябрьским днём его всё же заставили явиться на работу. Шлёпанье тапочек по полу было слышно на весь отдел, и всем сразу стало ясно: начальник явился. В этот раз Каин ничем не отличался от человека, которого только что подняли с кровати: мягкие пушистые тапочки с котиками, шелковые пижамные штаны, такая же помятая рубашка, подушка в руках и полный беспорядок на голове. Медленно двигаясь, практически с закрытыми глазами, он открыл дверь своего кабинета и вошёл внутрь. Плюхнулся на рабочий стул, положил подушку на чистый стол и опустил на нее голову, закрывая глаза окончательно и не обращая внимания на Альбуса Дамблдора, сидящего напротив.       — Кхе-кхем, — прокашлялся Дамблдор, нарушая тишину кабинета.       Тишина. Только мерное посапывание доносилось из-за стола.       — Мистер Камланна? — повторил Альбус чуть громче.       В ответ — лишь усиление храпа.       Дамблдор закатил глаза и устало вздохнул. Этот юноша в своё время доставил ему немало проблем и головной боли. Каждый профессор Хогвартса считал своим долгом явиться к директору и пожаловаться на поведение Каина. А ему всё было нипочём: ни ведро воды на голову, ни сильный ветер, организованный Флитвиком, ни стая пикси, выпущенная Хагридом, ни громогласные крики Макгонагалл — ничто не могло пронять невозмутимого хаффлпаффца.       Встав с насиженного места, Дамблдор подошел к столу и, недолго думая, крепко схватил Камланна за нос.       Глава Отдела Тайн тут же распахнул чёрные глаза и посмотрел на директора мутным, полуосознанным взглядом.       — Здравствуйте, мистер Камланна, — произнес Дамблдор, не выпуская нос Каина из захвата.       Каин резко дернул головой, пытаясь освободиться, и недовольно замычал. Больше всего на свете он ненавидел, когда ему мешали спать. А Альбус Дамблдор стабильно занимал первое место в списке людей, которым это удавалось с завидной регулярностью.       На него обратили внимание.       Наконец-то.       Отпустив нос Каина, к немалому удовольствию последнего, Дамблдор плавно опустился обратно в кресло, полы его мантии живописно драпировались вокруг. Он сложил руки на груди, устремив на молодого человека проницательный взгляд.       — Я пришёл сюда, дабы спросить вашего согласия на усиление мер безопасности в Зале Пророчеств, — произнес Дамблдор, его голос, несмотря на внешнюю мягкость, обладал стальной ноткой, не терпящей возражений.       Камланна молча посмотрел на него, выражение его лица оставалось непроницаемым. Лишь едва заметное подергивание брови выдавало его внутреннее раздражение.       — Полагаю, — продолжил Дамблдор, не обращая внимания на молчание Каина, — вы понимаете, что нынешние меры безопасности, пусть и безупречные в своей организации… — Альбус отвесил легкий поклон в сторону, словно обращаясь к невидимому начальнику службы безопасности. — В сложившейся ситуации требуют… хм… некоторого усовершенствования. Учитывая, разумеется, неподдельный интерес, который проявляет к хранящемуся там пророчеству некто… скажем так… весьма недоброжелательно настроенный по отношению к Министерству, а также, кхм, лично к юному мистеру Поттеру. И, осмелюсь заметить, дополнительная бдительность отнюдь не будет лишней. Ведь речь идёт о безопасности, а безопасность, как известно, превыше всего. Не так ли, мистер Камланна?       Каин фыркнул, выражая свое полное безразличие к поднятому вопросу.       — Не нуждаемся, — буркнул он, и его веки уже начали опускаться, предвкушая скорое возвращение в объятия Морфея.       Но в следующую секунду он замер. Какая-то мысль, острая и холодная, прорезала туман его лени. Каин резко выпрямился, и в его глазах вспыхнул опасный, хищный огонек, который мгновенно стер образ заспанного бездельника.       Впрочем… С этого можно кое-чего поиметь. Он подался вперед, сокращая дистанцию до минимума, так что стал виден каждый серебряный волос в бороде директора.       — Давайте заключим сделку, директор, — произнес Каин, голос его звучал неожиданно бодро, и лениво потянулся, хрустнув суставами. — Я даю вам своё разрешение на усиление охраны, а вы, в свою очередь, рассказываете мне всю правду о Дарах Смерти. Всю, без утайки. Со всеми подробностями, легендами, и местонахождением, разумеется.       Улыбка, едва тронувшая уголки губ Каина, была лишена тепла. Он знал, что ударил по самому больному. Дамблдор замер, и, на мгновение, знаменитое мерцание в его глазах погасло, сменившись чем-то темным и глубоким, как омут.       Каин прекрасно понимал: если старик пришел просить его лично, значит, ситуация в Министерстве пахнет гарью. А Дары Смерти… Что ж, если это всего лишь сказка, то почему у величайшего мага современности при их упоминании так дрогнули пальцы?