Дневник Повелителя

      У вас когда-нибудь бывало так: желаешь одного, а получается нечто совершенно иное?       В свои одиннадцать — а может, в десять или даже раньше — я страстно желал узнать хоть что-нибудь о своих родителях. Их имена, как они выглядели, чем любили заниматься и почему бросили меня. Я узнал. Но в нагрузку к этой правде шло звание «Мальчика-Который-Выжил» с удручающим бэкграундом: родители погибли, защищая мою колыбель, а я выжил после Авады Кедавры и стал легендой.       На первом курсе мне хотелось лишь найти друзей и никогда больше не возвращаться к Дурслям. Друзей я нашел, но к магглам всё равно вернулся. А вдобавок, убил своего профессора по Защите от Тёмных Искусств. Блестящее начало, не так ли? Тогда я плохо осознавал произошедшее и даже не задумывался об этом. Но годы спустя, как-то раз за бутылкой вина мы с Эваном принялись перемывать косточки мне мелкому, и он как раз подметил этот момент. Квирелл с той самой даты перестал существовать, а Отдел Тайн гудел ещё несколько месяцев, пытаясь сопоставить факты и понять причинно-следственные связи.       На втором курсе я надеялся обойтись без лишних проблем и просто учиться. Но благородное желание спасти Джинни Уизли обернулось трупом василиска, уничтожением части души Волан-де-Морта (в народе именуемой «крестражем») и окончательным помешательством знаменитого Гилдероя Локхарта на почве потери памяти. Перспективное продолжение, правда?       На третьем курсе я мечтал лишь о том, чтобы учеба шла своим чередом, а кошмары наконец прекратились. Итог? Безумная попытка остановить оборотня, жаждущего нас сожрать; побег человека, который давно считался героем и покоился в могиле, но оказался предателем; и появление в моей жизни самого большого разочарования — Сириуса Блэка.       К последнему пункту мы ещё вернемся, я намерен раскрыть все детали позже. Пока рано. Хотя и тянет выговориться — некоторые эмоции до сих пор отдаются в душе слабым болезненным отголоском.       На четвертом курсе я уже даже не надеялся, что мне удастся просто доучиться до конца года. В душе скреблись низзлы. Сириус постоянно присылал письма с извинениями и оправданиями, я вновь жил с ненавистными магглами, а в школе объявили Турнир Трёх Волшебников.       Догадайтесь, что случилось с надеждой на то, что возрастной круг, начерченный Дамблдором, сдержит недоброжелателей?       Её растоптало моё собственное имя, вылетевшее из Кубка четвертым номером.       Я стал четвертым участником в Турнире Трёх Волшебников. Пришлось участвовать — выхода не было. Правила были едины для всех, а зачарованный Кубок должен был проснуться лишь через пять лет.       Я был разбит и в ярости.       А затем меня похитили, и мне пришлось об этом солгать. Я так устал от постоянного осуждения, что мой разум, изнуренный после Круцио и битвы с возродившимся Волан-де-Мортом, не придумал ничего лучше. Дамблдор, конечно, мне не поверил. У него были свои доказательства — Северус Снейп яростно тыкал ими в лицо сначала старику, затем Министру. Но допрашивать меня напрямую никто не стал.       Что мне ох как аукнулось в будущем.       Вся эта ложь, сплетенная в тесный клубок, со временем вылилась в такой ужас, который я предпочел бы забыть навсегда.       А затем моя жизнь, казалось бы, наладилась. Не без недостатков, но все же. От магглов я сбежал и нашел место, которое до сих пор называю своим домом. Познакомился (заново) с Эваном, получил возможность колдовать пока силы не кончатся. Но, я опять все испортил — на этот раз сам.       Эван, отчаянно желавший отыскать ответы на свои вопросы и решение проблемы которую для себя обозначил, загоревшись вновь энтузиазмом начал перелопачивать книги заново. Взялся за уже прочитанное! И обнаружил то, что пропускал раз за разом.       Имя.       Артур Эреннор.       И пока я лениво перелистывал пыльные фолианты, которые были полезны разве что в качестве объекта для чихания, мой язык предательски дернулся:       — Слушай, а он разве не ушел потом в монахи? Может, в каком-нибудь восточном монастыре до сих пор гниют его записи?       О, лучше бы я тогда молчал! Хотя, может произошедшее было и к лучшему. Итог, к которому мы пришли должен был случиться рано или поздно.       В итоге мы, а точнее — я, оказались в заднице.       На чёртовой горе. Мерлин знает где.       Эван не дал мне времени даже на то, чтобы собрать те немногие вещи, что у меня были. Впрочем, их отсутствие меня почти не беспокоило — у меня никогда не было много вещей. Он просто купил два билета на поезд. Это были узкие листки плотной бумаги, по которым причудливой вязью расплывались живые золотые чернила. Справа крупными цифрами велся обратный отсчет.       Для волшебников это было не удивительно, но я уставился на этот таймер и с обескураженным лицом на пару минут застыл не моргая. Только когда Эван толкнул меня в плечо, я очнулся.       В Тинтаджеле, как ни странно, был собственный вокзал. Небольшой, но по-настоящему величественный, он казался осколком другой эпохи застывшим во времени. Его огромный стеклянный купол, напоминающий перевернутый граненый бриллиант, начал слепить глаза еще до того, как мы подошли к дверям. Солнечный свет, проходя сквозь него, дробился на тысячи искр, превращая обычное здание в подобие хрустального храма.       Удивительное зрелище, я бы обязательно советовал вам побывать здесь. Казалось бы, где магия, а где поезда и маггловские технологии?       — Ты же не думал, что Хогвартс-Экспресс — единственный поезд, которым пользуются волшебники?       — Вообще-то, я вообще об этом не думал… — почесал я голову.       — Чему вас только в этой школе учат? — сердито пробормотал Эван. Он тяжело вздохнул, но всё же решил устроить мне краткий исторический экскурс. — «Хогвартс-экспресс» дорабатывали десятки раз, прежде чем Министерство магии официально разрешило студентам на нём ездить. Многие чистокровные семьи были в ярости. Представь: их детям придётся пользоваться маггловским транспортом! В те времена это считалось небезопасным, антисанитарным и просто унизительным. Однако, Министерство поставило ультиматум: либо студенты едут поездом, либо вообще не посещают школу. Так, в начале девятнадцатого века, первый состав и отправился в Хогвартс.       Внутри вокзал встретил нас странным, почти интимным уютом и оглушающим запахом свежести. Народу было много, но толпа не казалась хаотичной — люди в длинных дорожных плащах двигались плавно, словно в замедленной съемке. И повсюду были цветы. Огромные охапки, каскады, целые водопады белых растений: лилий, хризантем и каких-то неведомых мне магических бутонов, чьи лепестки подрагивали в такт шагам прохожих. Белизна слепила, создавая ощущение стерильной чистоты или торжественного траура. Среди этого благоухающего великолепия и золотых бликов на мраморном полу я чувствовал себя особенно неуместным — запыленным бродягой, которого случайно занесло на чужой праздник.       — Значит, волшебники просто украли идею у магглов? — уточнил я. Мы присели на тяжелую дубовую лавочку на перроне. Прямо перед нами в пустоте мерцали отполированные до блеска рельсы, которые, казалось, уходили в никуда.       — Не просто украли. Это была целая спецоперация, — хмыкнул Эван. — Чтобы обустроить платформу девять и три четверти и незаметно притащить туда целый паровоз, заклятие «Обливиэйт» пришлось наложить шестьдесят семь раз на разных магглов-свидетелей. Я, правда, никогда не понимал, как они проложили маршрут так, чтобы поезд беспрепятственно покидал Лондон и выезжал к Хогсмиду, не попадаясь никому на глаза…       Я тоже над этим не задумывался раньше и не успел это сделать сейчас — с громким гудком подъехал наш поезд. Ничем не отличимый от Хогвартс-Экспресса, только в этот раз он был зеленый. Найдя вагон, указанный в билете, мы поднялись внутрь. Планировка здесь была иной: никаких тесных купе. Вместо них — просторный салон с широкими креслами с высокими спинками, обшитыми тисненой кожей, и столами из темного дерева между ними. Я неловко помялся в проходе и сел поближе к окну.       — Куда мы едем?       Эван расслабленно откинулся на сиденье и положил руки на стол. В свете магических огней вокзала, пробивающихся через прозрачное стекло, он выглядел каким-то… Красивым.       — Ты верно подметил — Артур Эреннор действительно стал монахом. Это был скандал. Всё магическое сообщество гудело. Все знали об Эреннорах и их рунах. Я пытался найти ответ среди уже известных рун, новейших и старинных, но, ты напомнил мне про этот случай, и я вспомнил. Как ты думаешь, почему Эреннор ушел в монахи?       Поезд мягко дернулся, замер на секунду, затем медленно начал свой путь. Снаружи раздался громкий гудок.       — Понятия не имею. — Пожал плечами я, — Историю магии нам преподает Бинс. Ни о чем, кроме гоблинских восстаний, он не рассказывает.       — Артур был ярым фанатиком, настолько, что придумал собственные руны. Их сила была огромна, и порталы, созданные им с помощью его собственных рун, могли перемещать на огромнейшее расстояние. Ни одна портальная арка нынешнего времени так не может. Многие хотели узнать секрет, многие пытались повторить, и, чтобы алфавит никому не достался, он ушел в монахи.       — Блеск. Просто отлично. — Пробормотал я, потирая переносицу под очками. — И что, его так никто и не нашел?       — Нашли, конечно. — Отозвался Эван, едва заметно улыбнувшись моему тону. — Монахи не скрываются, но вот выведать что-то у них может только свой. И то, если повезет.       Я замер, и у меня внутри нехорошо екнуло. Я достаточно знал этот взгляд Эвана — так смотрят люди, которые задумали какую-нибудь особенно изощренную пакость.       — Погоди… — Я подозрительно прищурился. — Ты сейчас это серьезно? Ты же не хочешь сказать, что…       — Да, Поттер. Ты доигрался, — Эван подался вперед, и в его глазах заплясали опасные искорки. — Я отдам тебя в монастырь. Может строгий устав и обет молчания наконец приструнят твою неуемную гриффиндорскую натуру.       — Чего?! — я чуть не подавился воздухом. — Эван, это совсем не смешно. Какой еще монастырь? Я и десяти минут в тишине не высижу, ты же знаешь! И вообще… при чем тут моя «натура»? Я не виноват, что неприятности вечно находят меня! Сами! Я даже не стараюсь!       Я почувствовал, как уши начинают гореть — верный признак того, что я начал заводиться.       — Представь себе: пять утра, молитвы, никакой магии и, самое главное, абсолютно никакой возможности героически броситься на амбразуру.       — Эван, это не смешно! Я не умею молчать! Я даже во сне разговариваю! Меня оттуда выкинут через три часа за нарушение святой тишины!       Эван выдержал театральную паузу, глядя на мое искаженное паникой лицо, а потом не выдержал. Его плечи мелко задрожали, и он негромко рассмеялся — редкий звук, который, тем не менее, сразу снял напряжение.       — Видел бы ты свои глаза. — Выдохнул он, вытирая выступившую слезу. — Расслабься, «брат Гарри». Ряса тебе не пойдет — она слишком подчеркивала бы твою склонность влипать в неприятности.       — Очень смешно, — буркнул я, сползая обратно в кресло и чувствуя, как сердцебиение постепенно возвращается к нормальному ритму. — Мог бы просто сказать «нет».       Я повернул голову к окну и заметил, что городские окраины остались позади. Плотные ряды кирпичных домов сменились редкими фермерскими постройками, а затем, и вовсе, исчезли, уступив место густым зарослям.       За стеклом проносился мир, постепенно теряющий четкие контуры. Сумерки медленно заливали низины густым чернильным цветом, и только верхушки вековых сосен еще ловили последние отблески заходящего солнца, окрашивавшего небо в цвет запекшейся крови. Поезд шел удивительно плавно, и пейзаж снаружи казался живым полотном: корявые ветви деревьев тянулись к вагонам, словно призрачные руки, а клочья придорожного тумана стелились по земле, скрывая колею.       В какой-то момент лес расступился, открывая вид на просторную долину.       Пышная, румяная женщина в расшитом переднике остановилась около нас. Она толкала перед собой массивную тележку, на которой аккуратными стопками лежали свежие газеты, а из-под серебряных крышек-клоше вырывался умопомрачительный аромат свежей выпечки и крепкого кофе.       — Чего изволите, господа? — Пропела она, лучезарно улыбаясь. — Свежайшая пресса: «Ежедневный Пророк», «Ведьмополитен», «Тинтаджельская Правда» или «Зачарованный Котелок» для любителей изысканной кухни? Также, наш повар сегодня превзошел сам себя, готовя завтрак. Желаете взглянуть на меню?       Я растерянно посмотрел на Эвана. Тот, не раздумывая, выудил из кармана потертый кожаный кошель и извлек оттуда несколько серебряных монет.       — Да, пожалуйста. И сегодняшний выпуск «Тинтаджельской Правды», будьте добры. — Эван ловко опустил в ладонь женщины четыре сикля.       Проводница кивнула, оставив на нашем столике газету и две карточки с меню, после чего покатила свою ароматную сокровищницу дальше по вагону, останавливаясь около других пассажиров.       — Почему не Ежедневный Пророк?       — Потому что Пророк напечатает абсолютно все, если ему хорошо заплатить, а Министерство отличный плательщик. «Тинтаджельская Правда» действительно выглядела иначе. Бумага была более плотной, цвета слоновой кости, а типографская краска не пачкала пальцы. На титульной странице красовалось название, выведенное изящным витиеватым шрифтом. В правом верхнем углу замер необычный символ: видоизмененная буква «Т», перекладина которой представляла собой коромысло весов. Две чаши находились в идеальном, неподвижном равновесии, изредка вспыхивая мягким золотистым светом.       На первой полосе красовался заголовок, прочитав который, я очень удивился:

«НАЛОГ НА РОСКОШЬ»

      — Мистер Ллойд, расскажите в чем смысл предлагаемых вами изменений? Зачем нужен этот налог?       Я присмотрелся к колдографии. Мужчина на снимке — мистер Ллойд — обладал внешностью добродушного дядюшки, но в его глазах, когда он оборачивался к журналистам, вспыхивал стальной блеск.       — Смысл прост, — цитировала газета слова Ллойда. — Мы не можем восстанавливать страну после потрясений последних лет, черпая средства только из карманов лавочников и рядовых сотрудников Министерства. Налог на роскошь — это не кара, это акт справедливости. Во-первых, мы вводим сбор на неиспользуемую землю. Посмотрите на карты: огромные территории не приносят пользы магическому сообществу, там не добываются ингредиенты для зелий, там не строятся новые поселения для молодых семей. Если вы владеете тысячей акров земли и держите их просто «для красоты», вы должны платить за это право.       Во-вторых, мы с моими коллегами заметили «незаслуженный прирост». Если Министерство открывает филиал больницы Святого Мунго или начинает строить новые дома, земля вокруг некоторых городских поместий мгновенно взлетает в цене — эта прибыль принадлежит не хозяевам земель, а обществу, которое создало эти условия. Министерство будет забирать двадцать процентов от этого роста в государственную казну».       Далее в статье описывались детали «сверхналога» на доходы свыше пяти тысяч галеонов в год и пошлины на владение артефактами высшей категории, такими как: личные Омуты Памяти или коллекции редких манускриптов.       Реакция аристократии не заставила себя ждать. На следующей странице красовалось гневное письмо лорда Нотта: «Мистер Ллойд пытается измерить галеонами то, что бесценно. Наши земли — это не объекты недвижимости, это наследство, передаваемое веками. Попытка обложить налогом почву, на которой стоят наши дома — это попытка вырвать у нас корни. Если Министерство хочет войны за суверенитет частной собственности, оно её получит»       — Понимаешь, что происходит? — Эван указал на колонку редактора. — Визенгамот состоит из тех самых людей, чьи земли он хочет обложить налогом. По закону, они имеют право наложить вето на любой финансовый законопроект. Ллойд сознательно провоцирует ситуацию, когда часть Визенгамота заблокирует бюджет, жизненно необходимый для выплаты пособий пострадавшим от войны, содержания Мунго и Хогвартса.       — И тогда он скажет, что лорды — враги народа. — Закончил за него я, начиная понимать ситуацию.       — Именно. Он хочет лишить Визенгамот права решать денежные вопросы. Если большая часть Визенгамота не пропустит закон, Ллойд пойдет к Министру и потребует назначить столько новых членов палаты, из числа своих сторонников, сколько понадобится, чтобы просто задавить аристократов числом.       Гарри снова посмотрел на мягко улыбающегося человека на фото. Ллойд предлагал строить дома для бедных и лечить волшебников за счет золотых запасов аристократов, таких как Малфои. Это звучало правильно, но в воздухе отчетливо пахло гарью — так пахнет перед большим пожаром, когда сталкиваются две непримиримые силы. Одни защищали свое право на неприкосновенность вековых границ, другие — право на выживание большинства.       — Ты думаешь, Визенгамот?..       Эван фыркнул, не отрывая взгляда от газетного заголовка.       — Дамблдор сделает всё возможное, чтобы этот налог состоялся.       — Дамблдор? При чём тут он? — Я нахмурился. В моей голове образ Альбуса Дамблдора никак не вязался с работой Министерства. Дамблдор — это мудрые советы, мерцающие глаза, борьба с Грин-де-Вальдом и Волан-де-Мортом. Но никак не политика.       — Так это же, очевидно, его рук дело, — Эван наконец посмотрел на меня, и в его глазах читалось снисхождение, какое бывает у старшеклассников по отношению к первокурсникам. — Ллойд, скорее всего, даже не сам придумал этот налог. Дамблдор подготовил почву. Всем известно о его затяжном конфликте с аристократами. Он годами пытается расширить права магглорождённых и полукровок, но натыкается на стену в Визенгамоте. Напрямую он их пробить не может — там слишком много старой крови. Вот он и выкручивается через такие законы, предложенные третьими лицами.       Я почувствовал укол недоверия. Дамблдор в этот момент неожиданно открылся для меня с новой стороны. Я привык к амплуа директора Хогвартса, великого волшебника, наставника. Дамблдор-политик был мне незнаком. И этот новый образ пугал своей прагматичностью.       Знал ли я вообще Дамблдора?       — Но Дамблдор за справедливость! — Я всё же попытался защитить директора. — Если Ллойд говорит, что деньги пойдут на школы и больницы, значит, так и есть. При чём тут «выкручивается»?       — Гарри, ты не понимаешь масштаб игры. — Эван подался вперед. — Визенгамот — это не просто суд. Это совет землевладельцев. Их власть держится на том, что их земли — это их крепости. Налог Ллойда заставит их открыть свои реестры. Министерство узнает всё: границы владений, скрытые подвалы, количество зачарованных артефактов в сокровищницах.       Он ткнул пальцем в колдографию Ллойда.       — Если аристократы откажутся платить, они станут преступниками. Если попытаются заблокировать закон в Визенгамоте, — а они попытаются, — Дамблдор разыграет карту «народного гнева». Он скажет: «Смотрите, эти лорды лишают ваших детей учебников, чтобы сохранить свои деньги». Это не просто налог, Гарри. Это попытка сломать хребет старой системе, не выпуская ни одного заклятия.       Я вспомнил Люциуса Малфоя. Его высокомерный вид, трость с набалдашником, его уверенность в том, что весь мир принадлежит ему по праву рождения. И представил, как этот человек будет вынужден отчитываться перед министерским чиновником за каждый акр земли вокруг поместья Малфоев.       — И что будет, если они не сдадутся? — тихо спросил я.       — Наступит кризис, которого Соединенное Королевство не видело века. — Серьезно ответил Эван. — Если Визенгамот наложит вето на бюджет, а Ллойд и Дамблдор откажутся отступать, начнется открытая война между Министерством и Советом Лордов. И тогда Дамблдор сможет потребовать реформы самого Визенгамота. Он хочет лишить их права голоса в вопросах денег. Если это случится — аристократии конец. Они превратятся в обычных богачей без реальной власти.       Я снова посмотрел на портрет Ллойда. Его мягкая улыбка теперь казалась мне улыбкой человека, который точно знает, на чьей стороне перевес. Дамблдор не просто боролся со злом, он, оказывается, кроил саму ткань магического общества, используя вместо палочки экономические рычаги. Это была совершенно иной подход — холодный, расчетливый и необратимый.       — Значит, — пробормотал я, — Дамблдор решил просто… купить будущее, отобрав его у тех, кто вцепился в прошлое?       — Красиво сказано, — хмыкнул Эван. — Но для Малфоев и им подобных это звучит как объявление войны. И поверь, они не будут сидеть сложа руки, пока их золото превращают в «фонды социальной поддержки».       Я откинулся на спинку сиденья и прислушался к мерному стуку колес, ощущая странную внутреннюю пустоту. В груди ворочалось тяжелое, липкое чувство — не то разочарование, не то запоздалое прозрение.       У каждого, наверное, наступает такой момент, когда ты внезапно начинаешь интересоваться политикой. Это, своего рода, переломный миг. До него мир кажется понятным и почти уютным: есть «свои» и «чужие», есть правила школы и привычные авторитеты. Ты живешь в уверенности, что проблемы решаются сами собой где-то там, наверху, пока ты занят квиддичем или уроками заклинаний.       А потом пелена спадает. Оказывается, что мир — это не только схватки на палочках, но и бесконечные интриги, налоги на землю и подковерная борьба за влияние. И самое паршивое — ты понимаешь, что люди, которых ты считал непогрешимыми, тоже ведут эту игру.       — Значит, Дамблдор просто использует Ллойда? — тихо спросил я, глядя в окно на проносящиеся мимо пейзажи. — Он перестраивает мир под себя и свои желания?       Эван пожал плечами, доставая из кармана шоколадную лягушку.       — Под «себя» или под «общее благо» — каждый называет это по-своему, Гарри. Но факт остается фактом: если ты хочешь что-то изменить в этом болоте, тебе нужно золото. А если золота нет у тебя, его нужно забрать у тех, у кого его в избытке. Дамблдор всегда был стратегом. Он понимает, что, без экономического фундамента, все его идеи о равенстве магглорожденных — просто красивые слова.       Я вспомнил свою жизнь у Дурслей. Шкаф под лестницей, обноски Дадли, вечное ощущение, что я — обуза, на которую не хотят тратить ни пенса. А теперь я видел, как эта же борьба за каждый галеон разворачивается в масштабах целой страны.       — Раньше мне казалось, что власть — это что-то далекое. — Признался я. — А теперь получается, что эта власть касается всего: того, в каких домах мы будем жить, сможем ли купить учебники и кто на самом деле правит — закон или кучка лордов в с золотом в кармане.       — Добро пожаловать в реальный мир, Поттер. — Хмыкнул Эван, надкусывая шоколад. — Тут не всегда побеждает тот, у кого палочка. Иногда побеждает тот, у кого в руках золото.       Я снова посмотрел на газету. Лицо Ллойда на снимке всё так же безмятежно улыбалось, но теперь за этой улыбкой мне мерещилась тень директора — высокая фигура в звездной мантии, которая передвигает пешки по огромной, невидимой мне доселе доске. И самое странное было в том, что я не знал, радоваться этому или опасаться. Если Дамблдор готов идти на такие меры, значит, старый мир действительно прогнил до основания.