Идиотсюда

Он пропылесосил. Хотел помочь. Ну это Хенджин так сказал. А по факту Сынмин был уверен, что ключи не могли попасть в пылесборник случайно. С ключами, кстати, в последнее время происходила магия. Терялись каждый день. Не иначе, как ноги выросли. Вот, в этот раз ключи «отдыхали» в пылесборнике между хорьковой шерстью и мусором. По показаниям свидетелей: «Ну, может, их случайно в пылесос засосало, пока я убирался». Случайно. Сынмин выудил из мусора свой комплект ключей, поднимая облачко пыли. — Ты заебал, — сказал Сынмин, чихая. — Правда? — Хенджин переспросил с интересной интонацией: ноль процентов удивления и двести радости. Будто всю жизнь ждал, сильно старался и, наконец, сбылось! А старался он сильно: самозабвенно выполнял каждое условие договора — очень педантично и с точностью наоборот. Не портить одежду? — так я же просто хотел помочь со стиркой. Готовить еду по очереди? — Держи свой ужин… на пол. «Блин случайно уронил». А поводов по уважительной причине пробежать по комнате Сынмина находилось даже больше чем отмазок, почему Хенджин снова обнаружился, использующим раковину вместо хоречьего бассейна, как раз в то время, когда было чужое время. Сынмину начало казаться, что животное не умеет пользоваться часами, настолько Хенджину было наплевать на какие-то графики и тайминги. Одним словом Хенджин просто продолжал перебирать способы выжить соседа из квартиры, только теперь в рамках договора, который также как и нормы морали вертелся на ху.. хвосте — пушистом белом хвосте. Благодарность? Признательность? Совесть? … кхммм… вертелись там же. Сынмин знал, что «случайно» нихуя не случайно, но не мог это доказать. Хенджин удивительным образом косил под суперидиота и суперкретина, или, что хуже, реально им являлся. Хенджин-человек оказался ещё более невыносимым, чем хорек. Да, маленькая вонючка перестала гадить, где попало, но теперь по всему дому была разбросана одежда, от которой пахло манящим человеческим ароматом. Это оказалось даже хуже, чем запашок от меховой крысы. Навязчивый терпкий (увы приятный) флер было сложнее ненавидеть, но он не менее эффективно метил территорию, которую Сынмин считал своей. Ну и, конечно, у Хенджина были серьезные войны с координацией и гравитацией: каждый день что-то разбивалось, разливалось, пачкалось. И как по волшебству, исключительно на вещи Сынмина, или когда Сынмин опаздывал, и, само собой, все это случайно. Сынмин захлопнул пылесос, будто это он лично виноват во всех бедах. Ему не нужно было смотреть на часы, чтобы знать, что он опять опаздывает. Чертов поиск ключей оккупировал время на непредвиденные сложности, завтрак и даже на расчесывание и переодевание — короче, утро было испоганено напрочь. Сынмин тяжело вздохнул и огляделся в поисках кофе: можно допить. Всё равно уже весь график без Сынмина убежал в счастливое будущее, на телефоне радовали глаз шесть пропущенных от Чана, а объяснять начальству, почему Сынмин опоздал на час также унизительно, как объяснять, почему опоздал на полтора. Выбор пал в сторону «проебал все на свете, но кофе выпил». Чашка обнаружилась аккурат на столе рядом с сидевшим на нем Хенджином. — Слезь со стола, — прорычал Сынмин. Хенджин на удивление покладисто спрыгнул со стола. Не больше ни меньше — четко на пути Сынмина. … Ага… чтобы тот не дай бог не насладился кофе без боя. Сынмин попытался обойти, синхронно с обеспокоенными метаниями Хенджина, который якобы пытался освободить дорогу. Сынмин шагнул влево — Хёнджин шагнул влево. Сынмин шагнул вправо — Хёнджин шагнул вправо. Сынмин сделал глубокий вздох, чувствуя как на языке вертится заученная ещё в казарме матная тирада. Вдох вышел уж очень тяжелым и страдальческим, чтобы Хенджин его проигнорировал. У сученыша аж глаза восторженно загорелись. — Ты уже хочешь переехать? — обеспокоенно уточняет Хенджин. — Не дождешься. — Ладно, — Хенджин пожимает плечами, разворачивается, локтем задевает чашку кофе, до которой Сынмин пытался добраться. — Упс.. прости… Я не специально. А по интонации слышно, что совершенно точно специально. — Если ты сейчас же это не уберешь, заставлю слизать, — только и может из себя выдавить Сынмин, глядя, как жизненная энергия темным пятном растекается по всему полу. Минус кофе и жажда радоваться жизни. — Конечно, конечно, — миролюбиво поднимает руки Хенджин, — считай, что этой лужи уже тут нет, — Хочешь сварю тебе новый? Сынмина передернуло, от столь радужной перспективы. А опыт, новоприобретенный за несколько недель проживания с этим полуфабрикатом, настоятельно подсказывал единственный верный ответ на столь щедрое предложение: — В жопу запихни свой кофе. Я сам сварю. Хенджин улыбается в ответ неприлично счастливо и приступает к уборке. Сынмин отвернулся. Он не мог смотреть на комбинированное шоу цирка с порнографией. Ким просто стоял у кофемашины и старался игнорировать угрожающие звуки уборки. Сначала — шорох тряпки. Потом — противное чавканье. Потом — звон. И.. стон? Сынмин медленно повернулся. Сладкая, липкая лужа теперь занимала территорию, в три раза превышающую первоначальную. Крупные осколки были совестливо сложены в мусорку, а вот мелкие были подло разбросаны по всей кухне — видимо, для того, чтобы Сынмин точно наступил хотя бы на один. Сам Хёнджин стоял на коленях в центре этого апокалипсиса с тряпкой в руках и смотрел на Сынмина блестящими глазами. — Ну, я убрал, — сказал он с гордостью. — Можно помыть полы ещё раз, если хочешь. Но я считаю, что уже чисто. Сынмин посмотрел на то, что можно было назвать «притон», «бомжатник», «клоака» … «гнездо хорька», но ни при каких условиях — «чисто». Потом он перевел осуждающий взгляд на Хёнджина, который стоял босиком посреди остатков стекла. — Убери нормально, пока сам не порезался, — призвал к благоразумию Сынмин. — Не порежусь, — уверенно сказал Хёнджин и в эту же секунду наступает босой ногой на осколок. — Ай, блять! Он подпрыгнул на одной ноге, потерял равновесие и, пытаясь удержаться за стол, опрокинул ещё и солонку. Сынмин закрыл глаза. Как ЭТО дожило до своих лет с полным набором конечностей? (Очевидно, судьба берегла, чтобы вручить Сынмину в качестве наказания.) — Я тебя убью, и суд меня оправдает, — простонал Сынмин, отворачиваясь на звук кофемашины. — Скажи, почему я наш договор соблюдаю, а ты нет? — Эй! Я вообще-то тоже очень стараюсь! — голос Хёнджина звучал чисто. Невинно. Бесяче до зубного скрежета. Ага. Старается. Вот как ловко вытащил из ноги осколок и закинул в домашний тапочек, чтоб Сынмин пополнил ряды хромающих. — Кого ты пытаешься наебать? — отмахнулся Сынмин, пригубливая кофе, внимательно запоминая, тактическое положение осколков на полу. — И мне, кстати, больно… — пожаловался Хенджин. — Ты наступил на стекло, которое сам же разбил, и размазал кофе, который сам же пролил. И я должен сочувствовать? — А ты жёсткий, — Хёнджин обиженно надул губы. — Я тут страдаю, а ты… — От тебя хоть какая-то польза может быть? Или только нытье и вред? —спросил Сынмин даже не надеясь на ответ. — Польза? — Хенджин улыбается с маниакальным энтузиазмом. — Могу помочь тебе со стиркой… и погладить потом рубашки. Ты только попроси. — Не смей. — Все равно я их постираю, — беззаботно отмахнулся Хенджин. — Они очень воняют псиной. — Что ты сказал? — Ну, пахнут, — Хёнджин пожал плечами. — Собакой. Ты же сам знаешь. Или ты не чувствуешь? А, ну да, ты привык. — Не тебе про вонь говорить, — процедил Сынмин. — Почему? — Хёнджин искренне удивился. — Я же не пахну. — От тебя несёт хуже, чем от мусорного бака. — Неправда, — Хёнджин обиженно надул губы. — Я пахну новым гелем для душа. Уже третий на этой неделе. Этот был с розой! — Под которой насрали? — Что тебе не нравится? Лаванда — гадость, кокос — фу. Роза — помойка. У Локситана скоро ароматы закончатся, а ты все не доволен. — Ты уверен, что проблема в мыле, а не в том, что ты им не пользуешься? Ты столько сидишь в ванной, что уже смог бы отмыться до костей. В чем твоя проблема? Хёнджин махнул рукой, не принимая эту явную клевету. — Ну прости, что от меня, как от любого перевертыша, пахнет животным, в которого я превращаюсь. Я же твой запах псины терплю. Бери пример, — фыркнул Хенджин. — Кстати, я тебе на завтрак яичницу сделал. Сынмин посмотрел на сковороду, которая стояла на плите. Содержимое напоминало уголь. — Я не буду есть этот уголь. — Это не уголь! — возмутился Хёнджин. — Это хорошо прожаренные яйца! Понюхай! Он схватил сковородку и сунул её Сынмину в лицо. Тот от неожиданности отбился рукой, и раскалённая поверхность тут же обожгла ладонь. — Сука... — Сынмин стиснул зубы, отдергивая руку. — Убери, или я тебе сделаю хорошо отбитые яйца в благодарность. Из горла вырвалось нечто среднее между рычанием и стоном. После на кухне повисла тишина. Сынмин нервно тряс кистью, будто это помогало покруче ругательств и проклятий. А Хенджин застыл статуей самому себе, вцепившись округлившимися глазами в покрасневшую ладонь. У Хенджина на секунду на лице появилась странная эмоция. Испуг? Вина? Но оно исчезло быстрее, чем появилось, сменившись привычной маской дебила. — Оу, — сказал он, — ты обжёгся. — Представь себе, капитан очевидность. Хенджин подошёл ближе, слишком близко, взглянул на руку. Сынмин почувствовал его дыхание на коже — тёплое, приносящее облегчение, с запахом чертовой розы. — Больно? — Хенджин виновато посмотрел. Неужто, реально испугался, что перестарался? Сынмин присмотрелся: В голосе — вроде бы обеспокоенность. Но в глазах — надежда. Что на руке у Сынмина возникнет не только ожог, но и несколько волдырей. Сынмин смотрел на «заботливого» соседа. На эту наглую улыбку. На осколки, которые Хёнджин размазал по полу с претензией на шедевр абстракционизма. Вот хуй же разберешь, что у этой бестолочи случайно, что специально. Если Хенджин вообще делил действия на эти примитивные категории. Маловероятно. — Бля, — отстранился Сынмин. — Чего ты добиваешься? А? Хенджин жизнерадостно улыбнулся и попытался удержать Сынмина на пару секунд в возникшей трогательной близости. Удержать как? — За руку. За какую руку? — Со свежим ожогом, прилично так надавив. У Сынмина от боли посыпались искры из глаз. Вот же сука. — Убери от меня руки, эту сковородку. И займись полом. Дай мне спокойно позавтракать. — Так ты же сказал, что не будешь яичницу! — Не буду, но у меня в холодильнике есть сендвич с тунцом. — Ой, — с наигранным раскаянием ахнул Хенджин. — Так он был твой? — Ты его съел? — уточнил Сынмин, чувствуя, как мир становится серо-белым. — Извини? — осторожно предположил верный ответ Хенджин, начиная тактически отступать к выходу. — У тебя, — сказал Сынмин очень медленно, — есть ровно десять секунд, чтобы исчезнуть из моей квартиры. — Это моя квартира, — напомнил Хёнджин. — Десять. — Вообще-то ты очень опаздываешь на любимую работу и у тебя нет ни секундочки, чтобы навалять мне… — Девять. — Ладно-ладно! — Хёнджин поднял руки и попятился. — Я схожу тебе за новым сэндвичем. Но ты не психуй. Мы же соседи. Всякие бытовые сложности бывают. Подумаешь какой-то бутерброд. Я его съел случайно. — Случайно? — зарычал Сынмин. — Посмотри в словаре значение этого слова! Ты точно его не верно понимаешь. Хенджин попятился и с размаху врезался в стул. Стул рухнул. Сынмин оскалился. — Прости! Сейчас действительно не специально! — пискнул Хёнджин, перепрыгивая через стул. — То есть специальное «случайно» все же было? — Хорошо! Я съел твою булку с тунцом целенаправленно. И что? Откусишь мне голову? — неловко улыбнулся Хенджин. — Я думал, что ты его купил для меня! — То, что я о тебе забочусь не означает, что ты можешь есть мою еду! Особенно если она на моей полке. — Заботишься? Это ты про прививку от бешенства? — Я забыл, что перевертыши после нее на несколько недель теряют способность превращаться. — Не забывал, а коварно спланировал! — протестует Хенджин. — Из-под твоего самодельного нимба торчат рога. Если бы ты не пытался меня отравить каждый день, то я был бы лучшим соседом. Ещё и обещаешь загрызть чуть что! Ты сам виноват. — Ещё и я виноват? — Ты первый начал. — Я? — Ты вломился в мою квартиру. Сынмин закрыл глаза. Открыл. Сосед всё ещё стоял перед ним. Сынмин собирался развить тему, кто больше виноват, но подавился словами. Рубашка. На Хёнджине была его рубашка. Белая, с воротничком, который Сынмин лично переглаживал минувшим вечером три раза. Рубашка, которую он всё утро искал, потому что на обычном месте она не нашлась. А на мразотном соседе он её сразу и не опознал, настолько развязно она на нем выглядела. Рубашка сидела на нем... нелепо. Воротник расстегнут почти до пупка, рукава болтаются. И при этом выглядело это так, будто так и надо. Вот ублюдок. Насколько красив, настолько нагл. Невыносимый ублюдок. — Стоять, — Сынмин почувствовал, как у него странно сжалось горло. Хёнджин тактически продолжил отступать. — Сними мою рубашку, — сказал Сынмин. — Кстати, по нашему договору ты вообще не должен трогать мои вещи. Что надо сделать, чтобы ты начал выполнять этот пункт? Оторвать тебе руки? Или голову твоему щенку? Хенджин на секунду растерялся, испугался, но тут же сглотнул и кинулся защищать позиции. — Твою рубашку? — переспросил он, нагло улыбаясь, проводя ладонью по воротнику. — Это моя рубашка. Сынмин почувствовал, как у него начинает дергаться глаз. — Твоя? Схуяли? — Ну как же, — Хёнджин смотрел на него с такой уверенностью, будто объяснял очевидное. — Она же пахнет мной. Не наденешь же ты то, что... эм... воняет мусорным баком? Воздух в комнате стал плотным. Сынмин дышал через раз, пытаясь удержать внутри всё, что хотело вырваться наружу. Клыки, шерсть, ярость. Хенджин тем временем откровенно наслаждался заполученным вниманием. Этот ублюдок специально тянул время: начал медленно расстегивать пуговицы. — Тебе… — возмутился Сынмин. Хёнджин не дал ему закончить: — … или ты просто хочешь меня раздеть? Он сделал шаг назад, запахнул рубашку, изобразил на лице такую оскорблённую невинность, что её хватило бы на три церковных хора. — Мы не договаривались, что я должен платить аренду натурой, — сказал Хенджин с придыханием. — Это уже новый пункт договора. Я не согласен. Сынмин находился посреди этого перфоманса и не хотел верить, что всерьез терпит всю эту хуйню. Терпение истончилось. — Два. Один. Ноль, — скороговоркой выдохнул Сынмин. Хёнджин, кажется, только этого и ждал. Он скинул рубашку одним движением — ловко, привычно, будто делал это тысячу раз. Отшвырнул её в сторону Сынмина, она хлопнула тканью по воздуху и упала к ногам. — Носи на здоровье, — сказал Хёнджин, хватая кроссовки. — Она всё равно пахнет мной. Извращенец. И босиком вылетел за дверь, пока Сынмин не успел схватить его за шкирку. Придурок. Радовало только то, что ссыкливый товарищ пару дней будет в хорьковой шкурке прятаться под шкафами. Ну или просто прикинется животным, чтобы избежать общественных работ по уборке осколков. Сынмин злобно посмотрел на лужу кофе на полу и решил, что сам вымоет полы, желательно с отравой для крыс. У Хенджина в прошлый раз была очень замечательная аллергия на это чудо-средство.