Останься, пока я помню

      POV Незуко       Приказ пришёл через несколько дней. Короткий. Чёткий. Не предполагающий возражений.       Из-за Танца Бога Огня и нагрузки, которую он даёт на клинок, мне предписывалось отправиться в деревню кузнецов. Перековка. Осмотр. Работа с рудой ничирин, способной выдержать подобную нагрузку.       Ояката-сама уже знал о микротрещинах — я сама докладывала после боя. Лишь контроль и техника не позволили мечу треснуть окончательно.       Я не хотела ехать.       Мысль о том, чтобы оставить Танджиро, отзывалась чем-то липким внутри. Будто я делаю шаг назад именно тогда, когда он больше всего во мне нуждается. Он и так один. В клетке. С голосами, от которых нельзя закрыть уши.       Я попыталась отказаться.       В личной встрече глава был спокоен, как всегда. Он сказал, что Танджиро не останется без присмотра. Что Шинобу уже прибыла для «урегулирования нестабильного поведения».       Формулировка была страшной. Слишком сухой. Слишком официальной, чтобы не пугать.       Я спросила, опасно ли это.       Он ответил, что нет.       Я поверила. По крайней мере сделала вид.       Когда я уже была в дороге, поймала себя на мысли, что впервые за долгое время дышу ровно. Без ощущения, будто что-то вот-вот сломается — во мне или в нём.       А когда добралась до деревни… мне стало легче.       От осознания этого захотелось отвернуться самой от себя.       Танджиро был далеко. Под присмотром. Я не рядом — и мир не рухнул. Ни его. Ни мой. Это было неправильно. Нечестно по отношению к нему. Но мысль возвращалась снова и снова, и я ничего не могла с ней сделать.       Дышать здесь было проще. И впервые за долгое время я не ловила на себе настороженных взглядов.       Среди запаха металла, горячей руды и чужих голосов, вдруг позволила себе подумать не о брате. О Зеницу. И с неожиданной ясностью поняла, что хотела бы, чтобы сейчас он был рядом.       С ним всё всегда сложнее. И одновременно — спокойнее.       И это пугало не меньше.       Но цель была ясной, как день. Мне нужно вернуться отсюда сильнее, чем прежде. Мне нужно стать настолько сильной, чтобы я могла защитить Танджиро от него самого.       Я обязательно помогу тебе, брат. Чего бы мне это ни стоило.       End POV Незуко       ---       Медленные, тихие шаги приближались. Она пришла. Её запах прорезал остальные — тонкий, узнаваемый. Он не предупреждал, а гордо заявлял о присутствии.       Человек, которому я могу доверить своё тело. Если кто-то и будет резать меня без колебаний — пусть это будет она.       Шинобу.       Фонарь освещал лишь нижнюю часть её лица; глаза тонули в тени. От этой полутьмы по спине пробежал знакомый холод. На губах — привычная, тонкая улыбка, от которой никогда не становилось спокойнее.       — Танджиро-кун, рада тебя видеть, — без эмоций говорит она.       В руках появляется железный ключ, который без промедления вставляется в замок. Поворот, шаг — она внутри.       Впервые кто-то зашёл ко мне в клетку.       — Это небезопасно, — говорю я, прежде чем успеваю передумать. — Я могу быть опасен.       Аказа… если он появится, он наверняка захочет боя. А она сильная. Слишком сильная, чтобы я мог себе простить, если…       «Тц. Меня не интересует сражение с женщинами».       …       Почему… Почему я слышу это впервые?       — Ты правда думаешь, — усмехается Шинобу, — что я, будучи Столпом, не справлюсь с маленьким, нестабильным демоном?       Она наклоняется ближе, почти касаясь своим лицом моего.       — Я не смогу отрубить тебе голову. — пауза. — Но сделать больно — вполне. Очень больно. Запомни это.       Ком подступает к горлу. Молчу. Я и так это знал.       Фонарь опускается на пол. Свет режет снизу. Из её кармана появляется шприц.       Она слегка постукивает по нему пальцем, садится рядом, и не спрашивая разрешения берёт мою руку. Разворачивает так, как ей удобно.       Ни объяснений. Ни предупреждений. За это я ей и доверяю.       Боли нет. Только странное, отстранённое наблюдение: как прозрачный цилиндр медленно наполняется красным.       Шинобу смотрит на меня и улыбается чуть острее.       — Ты стал спокойнее, — замечает она. — Раньше дрожал, как лист на ветру. Сейчас — ни одной лишней реакции.       Пожимаю плечами. Это было не так давно… но кажется, будто в другой жизни       Щелчок пальцами.       — Слушай внимательно, повторять не буду, — её лицо становится другим. Холодным. Рабочим. — Я не собираюсь тебя «лечить». Я не могу. И вряд ли кто-то сможет. Только стабилизировать.       Смотрю на неё в упор. Почему она всё ещё так близко? Щеки начинают слегка гореть. Неловко.       — То, что происходит у тебя в голове, — не психическое расстройство. Это побочный эффект демонической регенерации и потребления плоти. Твоя нервная система адаптировалась неправильно.       «НЕПРАВИЛЬНО», — хихикает кто‑то внутри. Не понимаю кто.       — Поэтому я предлагаю седативно-диссоциативный состав, — продолжает она. — Он снизит эмоциональную амплитуду, притупит отклик и… приглушит голоса.       Сердце бьётся быстрее. Если они хотя бы на несколько дней умолкнут, я буду готов пойти на что угодно.       «ОБИДНО» — орёт внутри Гютаро.       — Полностью они не исчезнут, — сразу отрезает она надежду. — Это вряд ли возможно. Я могу сделать их тише. Не более.       Тише.       Хотя бы тише.       — Формально, — она смотрит мне прямо в глаза, — это психоактивное вещество. Фактически — наркотик. Он тебя не вылечит. Он тебя подавит.       Я отвожу взгляд. Слово неприятное. Липкое.       — Бояться не стоит, — она дотрагивается до моей руки, замеряя пульс. Вздрагиваю. Пальцы холодные. — У тебя всё равно нет выбора.       Даже не удивлён, что её слова поддержки звучат именно так.       — Начнём завтра, — из-под её хаори появляется свёрток, который она оставляет рядом. — Поешь. На голодный желудок будет хуже.       С этими словами в клетке стало пусто. Осталось лишь знакомое предвкушение завтрашнего дня.       ---       — Протокол один, — тихо произносит Шинобу, записывая в блокнот.       Секундой спустя, она защелкивает кандалы на моих запястьях, под мой немой взгляд.       — Для нашей общей безопасности, — пожимает плечами она, достав шприц.       Я чувствую укол ещё до того, как она убирает иглу.       Не боль — ожидание боли. Тело знает быстрее головы.       Шинобу отходит на шаг, делает пометку в блокноте. Бумага шуршит слишком громко. Звук режет слух, будто его усилили в десятки раз.       — Реакция начнётся в течение тридцати секунд, — говорит она спокойно. — Не двигайся.       Смешно.       Я не успеваю ответить.       Сначала кажется, что ничего не происходит. Ни жара. Ни холода. Ни привычного давления под кожей. Я даже успеваю подумать, что, возможно, это… сработало.       А потом боль включили.       Не вспышкой. Не ударом. Как если бы кто-то медленно повернул рычаг и каждое нервное окончание вдруг стало отдельным источником сигнала.       Сжимаю пальцы.       Ошибка.       Суставы вспыхивают так, будто их раздавили изнутри. Не кости — что-то мельче. Глубже. Каждое микродвижение отзывается новым слоем боли, и тело тут же запоминает это.       Я замираю.       Дышать становится трудно. Грудная клетка поднимается — и это тоже больно. Лёгкие расправляются, касаясь рёбер, и ощущение такое, будто между ними натянули колючую проволоку.       — Не сопротивляйся, — говорит Шинобу спокойно. — Это усугубляет отклик.       Я пытаюсь.       Честно пытаюсь.       Но боль только нарастает, будто ищет предел, которого у меня нет.       Я начинаю кричать. Голоса вместе со мной.       Не сразу. Сначала — шёпот. Рваный, злой, переполненный.       «ЧТО ТЫ С НИМ СДЕЛАЛА»       «ЭТО ТВОЯ ВИНА»       «БОЛЬНО»       Гютаро орёт первым. Грубо. Грязно. Его голос будто царапает изнутри, усиливая ощущение, превращая его в нечто вязкое и липкое.       «ЭТО НЕ ТА БОЛЬ. ЭТО ХУЖЕ.»       Я стискиваю зубы так сильно, что чувствую, как трескается эмаль.       — Интенсивность? — спрашивает Шинобу, не поднимая глаз от записей. — От одного до десяти.       «СТО!»       Я пытаюсь ответить.       Правда пытаюсь.       Но слова требуют движения языка, челюсти, горла, а любое движение сейчас будто вгоняет в меня новый клин.       Рычу. Низко. Непроизвольно.       Цепи кандалов натягиваются, звенят. Металл касается кожи — и это ещё один сигнал, ещё одна вспышка.       «ПРЕКРАТИ»       «ПРЕКРАТИ ДЁРГАТЬСЯ»       «ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ОНА ДОБИЛА ТЕБЯ?»       Аказа не кричит. Он давит. Его голос не громкий, но он проходит глубже всех, накладываясь на боль, усиливая её концентрацию.       Я чувствую, как когти выходят сами. Как мышцы сокращаются в попытке вырваться. Не потому, что я хочу. Потому что тело считает это единственным выходом.       — Фиксирую гиперчувствительность к боли, — ровно говорит Шинобу. — Побочный эффект подавления когнитивного шума без…       Я не слышу конец фразы.       Боль достигает пика и идёт дальше.       Меня выворачивает. Всё наружу. Сознание будто сжимают, выдавливая прочь через узкое горлышко. Перед глазами темнеет, но обморок не приходит. Регенерация держит меня здесь. Заставляет чувствовать.       Я бьюсь в цепях. Камень подо мной трескается. Это тоже больно.       Всё больно.       — Достаточно, — наконец говорит она.       Новый укол.       Боль не исчезает сразу. Она отступает медленно, неохотно, оставляя после себя жгучие следы, как после ожога.       Всё сознание обволакивает странное спокойствие, мышцы перестают ощущаться вовсе. Пытаюсь заговорить, но язык не слушается.       Я падаю вперёд, тяжело дыша. Каждый вдох — всё ещё пытка, но уже терпимая.       Голоса не умолкли.       Они истощены. Хриплые. Раздражённые.       «ПЛОХО»       «НЕ ДЕЛАЙ ТАК»       «ОНА СЛОМАЛА»       Шинобу присаживается на корточки напротив меня. Наконец поднимаю взгляд.       Её лицо спокойное. Слишком.       — Неудачно, — констатирует она. — Но ожидаемо.       Она делает ещё одну запись.       — Недопустимо, чтобы ты ощущал такую боль. Учту. Но проверить нужно было.       Она встаёт.       — Отдыхай, я вколола тебе успокоительное, — говорит она, уже отворачиваясь. — Завтра попробуем иначе.       Шаги удаляются.       Боль остаётся.              ---       Когда она вошла, я невольно дёрнулся. Тело вспомнило раньше, чем голова.       — Протокол два, — говорит она, поднося иглу к предплечью.       Руки передо мной, кандалы на месте. Не знаю, благодарить или…       Игла входит аккуратно, почти нежно. Я отмечаю это отстранённо, как факт, а не как ощущение.       Шинобу задерживает палец на поршне дольше обычного.       — Сегодня другой состав, — говорит она. — Если станет… странно — не пугайся.       Слишком поздно.       Эффект приходит не сразу. И не волной.       Он расслаивает.       Сначала пропадает тяжесть тела. Цепи всё ещё тянут запястья, металл холодит кожу — я это знаю, но больше не чувствую. Информация есть, реакции нет.       Я моргаю.       И вдруг понимаю, что моргнул уже несколько раз подряд, просто не заметил промежуток между ними.       — Ши-и-ино-о-обу-у-у-у, — протягиваю я.       Голос звучит глухо. Как будто не из горла, а издалека.       — Я здесь, — отзывается она сразу. — Продолжай говорить.       Открываю рот… и замираю.       Мысль есть. Слов нет.       Не потому что я не знаю, что сказать. А потому что между намерением и действием образовалась пустота. Будто команда застряла где-то по дороге.       «ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!»       Голос Гютаро звучит странно. Приглушённо. Как если бы он говорил через толстый слой воды.       «НЕПРАВИЛЬНО!»       Аказа молчит.       Это пугает сильнее всего.       Я смотрю на свои руки.       Они выглядят… не моими.       Пальцы длиннее, чем я помню. Кожа — слишком гладкая. Я двигаю кистью и она с запозданием повторяет движение.       Задержка. Маленькая. Почти незаметная.       Но она есть.       — Зафиксирована деперсонализация, — голос Шинобу ровный, почти довольный. — Сознание отрывается от соматического отклика.       Киваю.       По крайней мере думаю, что киваю.       Пространство вокруг будто теряет глубину. Картинка становится плоской, как нарисованная. Свет фонаря не режет глаза — он просто есть. Звук капающей воды перестаёт раздражать. Он не раздражает. Он вообще ничего не делает.       «ЭЙ»       Голос внутри становится дальше.       «СЛЫШИШЬ?»       Я слышу.       Мне просто всё равно.       Эта мысль приходит неожиданно — и от неё становится по-настоящему некомфортно.       Мне всё равно, что я в клетке. Всё равно, что цепи. Всё равно, что Шинобу рядом. Всё равно, что Незуко нет рядом.       Имя сестры всплывает, но не тянет за собой ничего. Ни боли. Ни тепла.       Пусто.       — Опиши состояние, — просит Шинобу.       Я открываю рот.       Слова выходят медленно, будто проталкиваясь сквозь вязкую среду.       — Я… — пауза. — См-о-о-трю…       — Куда? Откуда?       Я задумываюсь.       И понимаю, что не могу ответить. Потому что «куда» и «откуда» — это место. А места больше нет. Есть только наблюдение.       — Ты теряешь связь с эмоциональным ядром, — говорит она, делая пометки. — Это ожидаемо, не волнуйся.       Где-то на краю сознания появляется тревога. Слабая. Не моя. Как чужая мысль, застрявшая случайно.       «Это плохо»       Голос Аказы возвращается. Тихий. Сдавленный.       «ЕСЛИ ТЫ ОТПУСТИШЬ — НЕ ВЕРНЁШЬСЯ»       Я пытаюсь ухватиться за это. За смысл. За предупреждение.       Не получается.       Руки лежат на коленях. Я смотрю, как грудь поднимается и опускается. Интересно. Красиво. У Шинобу грудь тоже поднимается красиво. Медленно. Ритмично.       — Достаточно, — наконец говорит она.       Новый укол.       Возвращение не резкое. Оно… неприятное.       Мир снова набирает объём. Звук становится слишком громким. Свет — слишком ярким. Тело обрушивается обратно всей своей массой.       Я хватаю ртом воздух.       Эмоции возвращаются не сразу. Они приходят друг за другом. Страх. Отвращение. Паника.       Дёргаюсь, и в этот раз боль настоящая. Живая. Почти желанная.       — Зафиксировала полную диссоциацию, — говорит Шинобу. В её голосе впервые появляется напряжение. — Слишком глубоко. Ещё несколько минут — и твоя личность могла раствориться без возможности собрать обратно. Ты бы просто перестал быть собой. Навсегда.       Она смотрит на меня долго. Оценивающе.       — Завтра продолжим, — она неуверенно подносит руку к моей голове, слегка взъерошив волосы. — Ты молодец. Хорошо держишься.       Она встаёт.              Голоса возвращаются полностью уже после её ухода. Раздражённые. Уставшие. Злые.       Но теперь я знаю, что бывает хуже, чем боль.       Тишина без меня внутри.       ---       Я проверил руки, когда остался один. Шевелил пальцами, сжимал, разжимал. Были мои. Вроде.       — Протокол третий, — говорит она чётко. — Сегодня будет неприятно. Даже опасно.       Киваю.       После второго раза слово «опасно» перестало что-то менять. Если не будет так, как в прошлый раз — выдержу.       «Потерять себя» звучит слишком страшно.       Игла входит быстро. Доза меньше. Запах другой — резче, с металлической нотой. Она внимательно следит за моей реакцией, не отводя взгляда.       Сначала, как обычно, ничего.       Я даже успеваю подумать, что, может быть, именно так и выглядит «правильно».       А потом мир становится… чётким.       Слишком.       Цепи больше не холодные — они мешают. Камень под ногами — неровный. Воздух — грязный. Каждый звук будто царапает изнутри.       Голоса не исчезают.       Они синхронизируются.       «НАКОНЕЦ-ТО»       Гютаро звучит довольно. Не громко, а уверенно.       «ЧУВСТВУЕШЬ, КАК МЫ СТАЛИ ОДНИМ ЦЕЛЫМ?» — его голос звучит громко, со всех сторон.       Я чувствую.       Сердце бьётся ровно, сильно. Мысли выстраиваются в линию. Нет путаницы. Нет шума. Есть цельность, от которой хочется выпрямиться.       Я тяну руки в разные стороны.       Металл звенит.       Шинобу напрягается мгновенно.       — Не двигайся, — говорит она спокойно.       Я смотрю на неё.       И впервые за долгое время ясно понимаю: она — угроза.       Не потому что враг. А потому что препятствие, к нашей свободе.       Мне всё равно, кто она. Даже если это Шинобу. Эта мысль должна бы испугать. Но не испугала.       «ВОТ ТАК»       Аказа улыбается где-то внутри. Я знаю это, даже не слыша слов.       «ТЕЛО ГОТОВО. РАЗУМ ЧИСТ. СПАСИБО ТЕБЕ, ЖЕНЩИНА!»       Я встаю.       Цепи натягиваются до предела. Боль есть — острая, ясная, но она больше не тормозит. Она просто сигнал.       Шинобу делает шаг назад.       — Зафиксирована гиперфокусировка, — быстро говорит она, уже вытаскивая из кармана второй шприц. — Агрессия без эмоционального окраса. Это плохо.       Я не отвечаю.       Мне не хочется говорить. Мне хочется действовать.       Не убить. Не напасть.       Убрать.       Как лишний предмет с дороги.       Дёргаюсь сильнее.       Металл не выдерживает — одно звено лопается, второе выгибается, врезаясь в кожу. Она правда думала, что это железо удержит меня?..       НАИВНО!       Шинобу выругивается — тихо, сквозь зубы. В этот раз по-настоящему.       — Танджиро. Смотри на меня.       Я смотрю.       И вижу не Шинобу. Не врача. А точку, что причиняла боль. Узел, который нужно разорвать.       Я делаю шаг к ней. Цепи звенят под ногами. Ещё шаг. Ещё. Зубы трещат от сжатия. Я почти чувствую, как её шея будет хрустеть. Ещё чуть-чуть и—       В этот момент что-то внутри меня срывается.       Не голос…       Память.       Незуко смеётся. Глупо. Неловко. Держит меч неправильно. Злится, когда у неё не получается.       Образ бьёт резко, как нож под рёбра.       Меня шатает.       «НЕТ»       Голоса взвывают одновременно.       «ИДИОТ ВЕРНУЛСЯ»       Я падаю на колени. Цепи звенят снизу, когда дёргаюсь. Мир снова теряет резкость, будто кто-то выкрутил контраст обратно.       Шинобу не медлит.       Второй укол.       Откат бьёт мгновенно. Тело скручивает, будто изнутри выдрали что-то живое. Я кричу — впервые без стыда. Слёзы оставляют тонкие линии на щеках, падая куда-то вниз.       Когда всё заканчивается, я лежу, уткнувшись лбом в камень. Дышу часто. Рвано.       Шинобу долго молчит.       Потом присаживается на корточки на безопасном расстоянии.       — Протокол признан провальным, — говорит она наконец. — Препарат усиливает волевое ядро, без подавления эмоций. В твоём случае… это превращает тебя в оружие без предохранителя.       В прошлый раз я перестал чувствовать. Сегодня — чувствовал всё. Даже слишком. Но это мои чувства.       Я сглатываю.       — Я… — голос сорван. — Я чуть не…       — Да, — перебивает она. — Чуть.       Она смотрит на меня внимательно. Уже не как на объект. Как на риск.       — Запомни это состояние, — продолжает она. — Если ты когда-нибудь почувствуешь такую ясность — значит, всё пошло не так.       Я киваю.       Голоса молчат. Не потому что ушли — потому что затаились.       Шинобу встаёт. Оворачивается, но я успеваю заметить: рука, сжимающая блокнот, дрожит. Совсем чуть-чуть.       — Четвёртая формула будет другой, — говорит она. — Слабее. Грязнее. Но безопаснее.       Она останавливается у двери.       — И ещё, Танджиро-кун.       Я поднимаю взгляд.       — В следующий раз, — её улыбка возвращается, тонкая и опасная, — я принесу больше шприцов. На всякий случай.       Дверь закрывается.       Остаюсь один.       С дрожью в руках и чётким пониманием: если препарат сработает неправильно ещё раз, клетка и кандалы меня не удержит.       Она тоже.       ---       Шинобу пришла позже обычного.       Ночью я вспоминал, как смотрел на неё. Как видел не её, а препятствие. И не мог понять — это был я или уже не я.       — Протокол четыре, — устало произносит она, потирая виски. — Сегодня без резких движений, пожалуйста.       В руках не шприц, а маленький стеклянный флакон.       — Формула нестабильная, — продолжает она, ставя его рядом с фонарём. — Эффект может быть слабым. Или коротким. Или… неожиданным.       Она смотрит на меня внимательно. Сегодня она не надела на меня те железки. Бесполезно ведь.       — Если станет плохо — скажи сразу. — Она смотрит на меня с иронией. — Знаю, глупо звучит. Но другого выхода у нас нет.       Это что-то новое.       Я киваю.       Она протягивает мне флакон, жестом показывая глотать. Доза — заметно меньше. Я осторожно открываю его, инстинктивно принюхиваясь. Запах почти отсутствует, лишь слабая горечь на языке после проглатывания, будто я вдохнул дым.       Проходит несколько секунд.       Ничего.              Я уже готовлюсь к боли. К провалу. К очередному «не то».       И вдруг…       Тишина.       Не резкая. Не оглушающая. Она приходит мягко, как если бы кто-то закрыл дверь в соседнюю комнату.       Я моргаю.       Жду.       Голоса не отвечают.       Сердце бьётся ровно. Мысли — мои. Не чужие, не перекрытые, не подхваченные эхом.       Я осторожно делаю вдох.       И выдыхаю.       — …Шинобу, — шепчу я, сам не узнавая свой голос.       Она мгновенно садится рядом.              — Что?       — Они… — я запинаюсь, боясь спугнуть. — Их нет.       Она не улыбается. Даже не кивает. Только быстро проверяет пульс, зрачки, реакцию.       — Они есть, — говорит она тихо. — Просто подавлены. Очень тонко. На грани.       Я не слушаю.       Я сижу.       Впервые за всё это время — просто сижу.       Без давления в висках. Без чужих эмоций, которые не успеваешь отличить от своих. Без постоянного ожидания, что кто-то внутри заговорит.       Это… опасно приятно. На устах появляется блаженная улыбка.       — Эй, — её голос становится жёстче. — Не увлекайся.       Я поднимаю на неё взгляд.       — Это ненадолго, — продолжает она. — Часы. Может, меньше. При сильном стрессе эффект исчезнет мгновенно. И откат будет хуже, чем всё, что было до.       Я киваю. Я всё понимаю.       Но всё равно позволяю себе закрыть глаза.       Тишина обволакивает.       В этой тишине возникает образ Незуко — чёткий, ясный, без примесей. Я помню, как она хмурится, когда злится. Как дышит перед ударом. Как смеётся — редко, но по-настоящему.       Грудь сжимает.       Не больно. Живо.       — Теоретически можно увеличить дозу, но… — она замирает, будто обдумывая правильность слов. — Скорее всего ты утратишь эмоциональные связь с миром. Вообще.       Поворачиваю голову. Не до конца понимаю её слова. Это значит, что я перестану чувствовать тепло, когда буду вспоминать Незуко?       — Не надо.       Я закрываю глаза.       — Уверен? — хмыкает она, слышу шелест блокнота. — Тогда в голове будешь только ты. Никаких других голосов.       Задумываюсь. Звучит заманчиво, но… Слишком высока цена.       А если нет? Если я устал? Если хочу просто перестать чувствовать эту боль — и всё?       Зажмуриваюсь. На секунду позволяю себе представить: голоса молчат. Навсегда. Ни вины, ни страха, ни боли. Только я и тишина.       И в этой тишине — пустота. Нет Незуко. Нет тепла. Вообще ничего.       Я открываю глаза.       — Пусть будет хуже. Пусть больнее. — беру паузу. — Но это буду ещё я. Не стёртый. Не чужой. Я.       Зажмуриваюсь на несколько секунд, словно это поможет убедить себя. Шинобу неожиданно оказывается совсем близко, наши носы едва не касаются.       Она долго смотрит на меня.       Потом убирает пустой флакон в карман.       — Тогда запомни это состояние, — говорит она, отстранившись. — Это максимум, который ты можешь получить без потерь.       Она направляется к двери.       — И ещё, Танджиро-кун.       Я смотрю ей вслед.       — Если всё это рухнет, — её голос снова сухой, — будет очень больно. Очень. Подготовься.       Дверь закрывается.       Я остаюсь один.       В тишине.       Я знаю — она уйдёт.       Знаю, что голоса вернутся.       Ещё я знаю кое-что, о чём боюсь думать: я уже хочу, чтобы этот миг повторился. Очень хочу.       Мне уже слишком одиноко в этой тишине.