Останься, пока я помню

      Сейчас… было тихо.       После успеха, Шинобу больше не приходила. Препарат передавала через Аманэ. Сама она ушла на миссию, будто поставила точку в наших встречах.       Я сидел с закрытыми глазами и вслушивался в тишину сырого подвала. Она накрывала мягко, почти заботливо. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять: я улыбаюсь.       Улыбка была неуместной. Здесь никого не было. Темнота, холодный камень, решётка. Повода для радости нет. Всё равно её не убрал.       Тишина постепенно становилась давящей — как тяжёлое одеяло. Не удушающей. Успокаивающей. Даже… чересчур.       И в этом было что-то неправильное.       Мне не было страшно. Не было тревожно.       Просто непривычно.       И это пугало больше всего.       Раньше внутри было плотнее. Шумно. Заполнено, как за плохо закрытой дверью, за которой кто-то всегда шепчется.       Сейчас — пусто.       Слишком.       Мысли снова и снова возвращались к сестре. Поступил ужасно. Сказал ей уйти. Даже кричал. Отталкивал. Это ведь я не справился с её защитой. А вёл себя… так. Какой я старший брат после этого?       Когда появится возможность, я должен буду извиниться.       Скучаю.       Несмотря на все слова — ей и себе о том, что так будет лучше.       Скучаю до зуда в висках. До ломоты в костях.       Хочу, чтобы она была рядом. Чтобы обняла, как раньше. Чтобы провела ладонью по волосам, взъерошила их и сказала, что никогда меня не бросит.       Я сам прогнал её. И сам жду. Наверное, это неправильно. Даже по детски.       Интересно, смогу ли я быть тем Танджиро, которого она помнит, под действием препарата Шинобу?       Голосов не будет. Но, может быть, без них — это уже не я. Этот Танджиро ведь закончится. Эффект пройдёт.       Снова станет шумно. Снова станет… привычно. Они были со мной слишком долго. Стали фоном. Частью нормального. Без них — тихо. Приятно. И всё же… неуютно.       Раздаются тихие шаги на лестнице. Я открываю глаза, ловя слабый, дрожащий свет.       Снова Аманэ?       Запах приходит раньше, чем образ. Сладкий. Тяжёлый. Гнилой — такой, от которого сводит желудок.       Меня мутит.       Осознание накрывает резко, без предупреждения.       Глава корпуса.       Он не может спуститься сюда сам. Поэтому она тоже тут.       Я слышу, как Аманэ осторожно помогает ему. Каждый шаг выверен, будто они оба знают: здесь нельзя ошибаться. Дерево лестницы скрипит под её ногами. Под его — почти нет.       Свет приближается.       Вижу силуэт. Хрупкий. Болезненный. Чуждый этому месту. И всё же именно он здесь — самый опасный человек из всех.       — Танджиро, — произносит он спокойно.       Сразу выпрямляюсь. Тело реагирует быстрее разума. Спина напрягается, дыхание выравнивается. Внутри — ничего. Слишком чисто, чтобы быть естественным.       Аманэ останавливается чуть позади него. Она не смотрит на меня. Взгляд опущен, руки сложены.       — Прости, что нарушаем твой покой, — продолжает он тем же ровным тоном. — Я знаю, что тебе сейчас… тише.       Слышать это от него почему-то неприятно.       — Но у нас нет времени, — добавляет он после короткой паузы.       Запах гнили становится гуще. Или это я перестал к нему привыкать.       — На деревню кузнецов напали.       Невольно скольжу взглядом по по его телу. Ему невыносимо тяжело даже стоять.       — Столпы далеко, — спокойно говорит лидер корпуса. — Те, кто были там, уже вовлечены в бой. Подкрепление не успеет прибыть.       Он делает шаг вперёд. Аманэ тут же поддерживает его за локоть.       — Твоя сестра сейчас там. Она может быть в опасности.       Что-то внутри трескается. Не взрывом. Тонкой, сухой трещиной, как ветка дерева. Я не двигаюсь. Даже не моргаю.       «…чувствуешь?..» — раздаётся тихий голос внутри, словно за толщей воды. Я даже не понимаю, кто это.       — Шинобу, вероятно, говорила тебе, что в этом состоянии есть предел, — он замолкает, чуть отводит глаза. — И что его нарушение приведёт к неприятным последствиям.       Знаю. Шинобу в красках описала, что со мной может произойти. И то, что она со мной сделает, если я допущу этого.       — Мы не знаем, как отреагирует твоя демоническая сторона при контакте с Высшей Луной в таком состоянии.        Он замолкает. Не договаривает. Этого и не нужно, чтобы понять его мысль. Я могу стать опасен и для Незуко.       — Я не отпускаю тебя потому, что это безопасно, — его взгляд становится серьёзным. — Я делаю это потому, что у нас нет другого выхода.       Он смотрит прямо на меня. Даже в полутьме я чувствую этот взгляд.       — Если ты откажешься — я приму это. Мы отправим других. Они, вероятно, не успеют. Будут жертвы. Много жертв.       Слова падают тяжело.       — Если ты согласишься — я не могу ручаться за твою судьбу, в случае срыва.       Пауза.       — Решение за тобой, Танджиро. — он переводит дыхание, и я слышу, как ему тяжело. — Я мог бы не приходить. Послать приказ через Аманэ. Но если я прошу тебя рискнуть жизнью, я должен смотреть тебе в глаза. Твоя сила может спасти многих… В худшем случае — погубить.       Сердце дважды неровно стучит. Дыхание на мгновение сбивается.       — Мне страшно, — тихо срывается с моих губ. — Я могу сделать только хуже… Не могу, простите.       Глава кивает. Медленно. Без упрёка.       — Я ожидал такого ответа, — прикрыв глаза отвечает он. — Аманэ… приведи нашего гостя, пожалуйста.       Гость? Но он ведь не хотел настаивать…       Кагая осторожно опирается на стену. Аманэ впервые, за всё время, что я вижу, идёт быстрее обычного шага.       Смотрю на лидера корпуса и вижу, как мышцы спустя всего несколько десятков секунд начинают дрожать от напряжения, но он продолжает стоять. Даже лицо не изменилось. Он только улыбнулся мне, словно говоря: «всё хорошо».       Несколько минут проходит в тишине, мне уже становится страшно за него. Я слышу, как его сердце начинает стучать слишком быстро. Слышу, как его суставы напрягаются до предела. Кажется, даже кости хрустят.       Наконец в тишине раздаются торопливые шаги Аманэ. Та быстро спускается по лестнице, подхватывая супруга, под его облегченный выдох.       На лестнице раздаются шаги.       Тяжёлые. Уверенные.       Запах приходит раньше фигуры — знакомый, обжигающе знакомый. Я узнаю его мгновенно, ещё до того, как силуэт выходит из темноты.       Ренгоку.       Он спускается медленно. Не так, как раньше. На нём обычная одежда, и от этого он выглядит непривычно. Слух сразу цепляется за лишние звуки: глухой хруст рёбер при вдохе, осторожность в каждом движении. Спина чуть согнута, будто он больше не может позволить себе стоять прямо.       Раньше такого не было.       Взгляд сам уходит вниз. Становится физически неуютно находиться рядом с ним. Будто я не имею на это право.              Будто?..              — Танджиро, — кивает он, подходя ближе. — Я рад, что нам наконец удалось встретиться.       Он берётся за прутья клетки, чтобы удержать равновесие. Ладони сжимаются крепче, чем нужно. Ему тяжело стоять.       Стыд поднимается резко, мутной волной. Даже не стыд — что-то хуже. Отвратительное осознание.       Это из-за меня.       Если я не смог защитить его… как я собираюсь защищать Незуко?       — Вы зря пришли, Ренгоку-сан, — тихо отвечаю, не поднимая глаза выше. — Я не поменяю своего решения.       Он хмыкает — громко, по-старому. Только теперь я слышу, как этот звук отдаётся у него внутри, будто задевает что-то сломанное.              — И почему же? — спокойно спрашивает тот. — Я вижу, что тебя терзают сомнения.       Сажусь на холодный каменный пол. Колени сами поджимаются ближе, руками обхватывают их. Так легче дышать.       — Я всё испорчу, вы и сами это знаете, — практически шепчу. — Сначала вы. Потом Тенген… а потом…       Слова застревают в горле. Дальше не могу говорить. Не хочу.       — Твоя сестра?       Слова бьют, как удар молота по затылку. Я вжимаю голову в плечи. Становится ещё тяжелее смотреть на него, слышать его дыхание.       — Ты знатно напортачил на последней миссии, демон, — говорит он с улыбкой. — Но кто не ошибался?       Как ему удаётся, настолько легко говорить о таком? У него ведь тоже есть младший брат.       — Если я сорвусь, могу не остановиться, — глухо выходит из меня. — Ошибки человека и демона имеют разные последствия.       Ренгоку снова хмыкает и, с тяжёлым выдохом, опускается на землю, прислоняясь спиной к клетке.       — Ты прав, — отвечает он уверенно. — Ты можешь сорваться. Ты можешь сделать хуже. Можешь стать чудовищем, которым уже видишь себя.       Эти слова цепляют неожиданно точно.       — Но кто, если не ты, Танджиро? — он поднимает на меня взгляд. В нём нет злости. — На кого ты оставишь людей? Свою сестру? Никто, кроме тебя, не успеет. Они погибнут. И ты боишься не этого. Ты боишься, что именно ты станешь причиной их гибели.       Сжимаю зубы до скрипа.        Да, боюсь.       Было бы проще, если бы виноват был кто-то другой. Но тогда Незуко всё равно умрёт.       — Тогда не называй это страхом, — строго говорит бывший Столп. — Назови это тем, чем оно является.       Он делает паузу. Всего мгновение, но оно тянется вечность. Не хочу слышать, что он скажет дальше.       — Желанием, чтобы виноват был кто-то другой. Так ведь удобнее. Проще.       Руки тянутся закрыть уши, но я одёргиваю себя. Поднимаю голову.       Я снова вижу его глаза. Горящие. Упрямые. Улыбку, которую невозможно спутать ни с чем.       Он прав.       Если я останусь — они умрут.       Если пойду — могу стать причиной их гибели.       Не знаю, что хуже.       Я стал сильнее. С каждой пожранной Луной я чувствую, как внутри всё меняется. Стал нестабильнее — да. Но если я удержусь… если смогу…       Даже если потом не вернусь тем, кем я был раньше.       Закрываю глаза. Секунда. Две. Если останусь — они умрут. Если пойду — могу убить их сам. Выбора нет. Никогда не было. Как всегда.       Я поднимаюсь. Ренгоку тоже, опираясь на решётку. По его расширившейся улыбке я понимаю — он уже знал ответ.       — Показывайте дорогу, — склоняю голову. — Я пойду.       Аманэ на секунду замирает. Потом в её руках появляется тяжёлый железный ключ. Тот громко звякает, когда входит в замок.       — Я отправлю с тобой ворона, он укажет путь, — с дрогнувшими уголками губ говорит глава. — И Танджиро…       Дверь клетки скрипит       — Спасибо тебе и прости за то, что может случиться, — с горькой улыбкой говорит глава.       Решётка открывается.       Тело слушается без задержек, будто всё это время только и ждало команды. Ни сомнений. Ни колебаний.       Я прохожу мимо, не глядя. Ренгоку хлопает меня по плечу — коротко, резко, и я слышу, как на вдохе воздух застревает у него в груди. Но он даже не морщится. Только улыбается шире. Запах гнили от главы на секунду становится резче и тут же остаётся позади.       Лестница.       Шаг.       Ещё один.       С каждым пролётом воздух меняется. Холоднее. Чище. Живой.       Когда я выхожу наружу, ночь бьёт в лицо резко, как пощёчина. Глаза не сразу привыкают к ярким цветам вокруг.       Ворон уже ждёт.       Он смотрит на меня слишком внимательно. Короткое «кар» — и птица взмывает вперёд, невысоко, уверенно. Срываюсь следом.       Дыхание ровное. Сердце пока бьётся спокойно. Мысли держат.       Пока что.       Ноги сначала не слушаются. Не потому что слабые — потому что забыли, как это делается. Первые шаги резкие, неровные, будто тело вспоминает инструкцию на ходу. Мышцы тянут, отзываются тупой, вязкой болью. Затёкшие. Слишком долго в тесноте.       Я ускоряюсь.       С каждым шагом что-то щёлкает, встаёт на место. Икры на мгновение начинают гореть — не больно, правильно. Бёдра тяжелеют, спина выпрямляется сама, будто её тянут за невидимую нить. Кровь разгоняется, шумит в ушах. Сердце находит ритм — чёткий, рабочий.       Вот так.       Так должно быть.       Воздух бьёт в лицо резко. Слишком резко. Глаза сразу слезятся — моргаю чаще, чем нужно, но не замедляюсь. В подвале воздух был мёртвым и неподвижным. Здесь — живой. Холодный. Приятно колючий. Он режет ноздри, обжигает лёгкие, и мне это… нравится.       Я глубже вдыхаю.       Ещё.       Грудь поднимается свободно, без усилия. Запаха камня больше нет. Нет гнили. Нет затхлости. Только ночь. Только лес с запахом сырой листвы.       Ворон держится впереди. Не торопит. Лишь периодически оглядывается. Он знает, что я и так не отстану.       Я бегу.       Скорость растёт сама. Не рывком — плавно, как будто тело разворачивает старую, хорошо знакомую схему. Уже бегу наравне с птицей.       Шаг — вдох. Шаг — выдох. Земля под ногами неровная, но я почти не смотрю вниз. Колени сами подстраиваются. Ступни находят опору без приказа.       Мысли не расползаются. Не цепляются. Нет шума. Только дорога и движение. Это спокойствие… Даже не могу подобрать слов. Просто понятно, почему Шинобу была так внимательна.       Свобода ощущается странно.       Я сам просил её отнять. Сам согласился на клетку. Тогда это казалось правильным. Единственным возможным. И сейчас… сейчас я понимаю, почему.              Потому что свобода — опасна. Она слишком легко убеждает, что мне всё дозволено.       Ветер сушит слёзы на ресницах. Волосы бьются о лицо, цепляются за глаза, и я не убираю их. Пусть. Это мелочь.       Я прыгаю через поваленное дерево, почти не замечая усилия. Приземление мягкое. Колени пружинят. Где-то глубоко внутри возникает тихое удовлетворение — короткое, без радости, но с ощущением: я могу.       Думаю о Незуко.       Мысль не резкая. Не отдаёт болью внутри. Просто есть.       Надеюсь, что будет время. Немного. Хотя бы чуть-чуть. Даже если всё пойдёт плохо, даже если эффект препарата начнёт слабеть я надеюсь, что успею побыть с ней. Увидеть. Убедиться, что она жива. Что дышит. Что может посмотреть на меня и узнать.       Потом вернусь обратно.       В клетку. Под землю. Под замки и ключи. Я уже это принял. Это не страшно. Это… логично. Мне опасно быть рядом с ней, и если цена всего лишь моя свобода — я заплачу без раздумий. Без споров.       Главное успеть.       Бегу быстрее. Ворон уже едва поспевает за мной — слышу, как его сердце колотится так громко, словно находится прямо у меня в груди. Слишком быстро. Слишком громко для такой крохи. На секунду становится смешно. С такой лёгкостью победил в этой небольшой, неназванной гонке.       Это приятно. Люблю побеждать.       Лес начинает меняться. Запахи становятся гуще, сложнее. Меньше сырости, больше металла и угля. Где-то далеко слышится глухой удар — будто сталь встречается со сталью. Неясно. Отдалённо.       Деревня уже близко.       Сердце бьётся тише. Ни паники. Ни спешки. Всё под контролем. Я отмечаю это почти отстранённо, как факт. Адреналин не рвёт изнутри. Не ломает дыхание. Творение Шинобу пока помогает.       И вдруг среди всех запахов — появляется знакомый.       Не сразу.       Сначала, как ошибка. Будто я неправильно всё понял.       Потом — узнавание.       Незуко.       Запах просто… есть. Как нить, за которую тянут очень осторожно. Я вдыхаю чуть глубже, чем нужно. Плечи сами опускаются. Напряжение, о котором я даже не знал, что держу, ослабевает.       Она здесь.       Живая.       И этого достаточно, чтобы тишина внутри стала ещё плотнее, ещё спокойнее. Я даже улыбаюсь — совсем чуть-чуть, уголком губ.       Никто не видит. Я буду рад любой встрече.       Даже такой.       Ускоряюсь в последний раз, замечая, как лес редеет впереди. И не чувствуя, как запах начинает меняться.       Не резко.       Просто наконец перестаю отрицать его.       Кровь.       Её.       Тишина внутри даёт трещину. Тонкую, едва заметную. Но достаточно, чтобы сквозь неё просочилось:       «…теперь чувствуешь?..» — повторяет тот же голос, что и раньше. Всё ещё не могу разобрать кто конкретно.       Вдох-выдох.       Ничего страшного. Я уже чувствовал запах её крови. Это просто царапина. Ничего серьёзного. Моя сестра сильная и наверняка справится с любым.              «Ты уверен?» — издевательски спрашивает Гютаро.       Теперь могу различать. Плохо. Я сам себе не верю, из-за этого позволяю им выбраться.       — С ней всё хорошо, с ней всё хорошо, с ней всё хорошо… — шепчу себе под нос.       Странно, но работает. Тишина внутри вновь сгущается, сердце бьётся ровнее. Но на самом дне, там, где я перестал вслушиваться, кто-то шевелится. Практически не слышно. Но это даёт осознание, что они здесь. Ждут.       Птица, не выдержав темпа, усаживается мне на плечо. Её дыхание тяжёлое.       — Дальше я справлюсь сам, — ласково трогаю её пальцем за клюв. — Спасибо, что помог.       Та почтительно кланяется, после чего взмывает на ближайшую ветку, оставаясь там.       Взгляд переводится выше — к небу. Полумесяц стоит ровно по центру неба, освещая мне путь. Так завораживающе. Если бы Незуко не была занята, наверняка бы засмотрелась.       Я совсем близко.       Пробегаю через разрушенные дома. Слышу крики людей вокруг. Вижу трупы. Запах крови проникает внутрь и… всё.              Мне не хочется им помогать. Или жрать. Они просто… фон.              Не хочу это исправлять.              Их жизни ничего не стоят для меня. Раньше я хотя бы делал вид, что это не так. Сейчас — даже не пытаюсь. И это… странно.       Сворачиваю в сторону, оставив за собой взрытую землю. Слышу звон металла. Не обращаю внимание на запахи. Чувство близящейся встречи накрывает с головой.       Улыбаюсь. Широко. Искренне.       Пролетаю сквозь густой куст, оказываясь на поляне.       Вижу Незуко. Вижу демона с каким-то посохом. Вижу, как она отчаянно защищает каких-то людей в масках. Вижу, как под ней за несколько секунд скапливается небольшая лужица крови.       «Ты ведь всегда знал, что делать с её обидчиками» — заботливо подсказывает Гютаро.       Знаю. Всегда знал. И в этом нет сомнений. Ни капли.       Картинка становится слишком чёткой. Настолько, что тишина внутри лопается. Несколько секунд тело хрустит — и прежней тишины нет. Кости тянут кожу изнутри. Пальцы удлиняются. Когти упираются в ладони.       Мир сужается до запаха крови. Всё остальное перестаёт иметь значение.       Демон переводит на меня взгляд.       — Вот значит каков ты, — шипит он сквозь зубы. — Теперь понятно, почему господин заинтересовался тобой.       Когти становятся острее. Незуко оборачивается и видит меня. Я вижу, как её глаза на мгновение расширяются.       — Тан…джиро? Что ты тут…       Не слушаю. В следующую секунду разрываю живот демона когтями — вторым ударом отправляю его в лес. Десяток деревьев падает, прежде чем он останавливается.       Пульс бьёт в виски. Сердце стучит, как бешеное.       «НАКОНЕЦ-ТО ТЫ СВОБОДЕН, ТАНДЖИРО!» — вопит от радости Аказа.       Я УБЬЮ ЭТОГО УРОДА С ПОСОХОМ.