Останься, пока я помню

      Боль скручивает меня пополам. Глаза начинают слезиться, когда Урокодаки-сан подхватывает меня и резко оглядывается по сторонам. Каждая его мышца напряжена, и даже запах выдаёт непривычную для него растерянность. Свободная рука уже держит клинок.       — Что чувствуешь? — не опуская голову ко мне, спрашивает он.       Сквозь новую волну боли пытаюсь сфокусироваться. Много демонов. Сильных. Люди где-то дальше. Незуко…       Один из запахов резко начинает приближаться. Холодный и пустой, как у трупа, что ничего не ощущает уже давно. По коже пробегают мурашки, когда получается поднять палец в направлении демона.       — Т-ам… — тяжело выдыхаю.       Урокодаки-сан выставляет меч перед собой, делая несколько шагов назад.       — Бежать сможешь?              Мотаю головой. Не сейчас. Каждый вдох отзывается волной боли. Вены ломит неприятной тяжестью, как если бы внутри них растекался металл.              Старик срывается на бег в противоположную сторону от указанного направления, перескакивая с одной движущейся платформы на другую.       Слышу рык демонов, который тут же сменяется запахом пепла, а на мою щёку попадает несколько капель крови. Почему-то теперь в ней есть что-то тухлое. Мысль о плоти демонов отзывается поднявшейся изнутри волной тошноты.       Я зажмуриваюсь, вжимаясь лбом в плечо Урокодаки-сана.       Замок живой.       Это первая чёткая мысль, которая приходит сквозь боль.       Он двигается. Перестраивается. Комнаты скользят мимо друг друга, лестницы выворачиваются под невозможными углами, стены то сближаются, то расходятся. Пол под ногами старика на секунду становится потолком соседнего коридора, потом снова полом. Бумажные перегородки хлопают, как рты.       — Не смотри вниз, — коротко бросает Урокодаки-сан.       Слишком поздно. Я всё равно смотрю. И тут же жалею.       Под нами нет земли. Нет «низа». Только новые этажи, лестницы, площадки, перевёрнутые комнаты, висящие одна под другой, как если бы кто-то разобрал дом на части и подвесил в пустоте. Голова начинает кружиться сильнее. Желудок сводит в плотный, болезненный ком.       «Невероятно, да?» — тянет Аказа где-то внутри, и от его спокойствия тошнит ещё сильнее.       Урокодаки-сан перескакивает ещё на одну площадку. Она вздрагивает под его ногами и расходится волнами.       В следующую секунду бумажная перегородка впереди сама разъезжается в стороны.       Старик не тормозит.       Меч проходит коротким, рубящим движением.       Я не вижу удара, только чувствую: воздух впереди на мгновение становится горячим, а потом пахнет срезанной плотью и пеплом. Что-то с глухим шлепком падает вниз.       — Держись крепче, — говорит он.       Только сейчас понимаю, что пальцы сами вцепились в ткань его хаори с такой силой, что ткань натянулась.       — У-рокодаки… сан… — голос звучит чужим. — Они…       Хочу сказать «везде». Хочу сказать «слишком много». Хочу сказать «я не успеваю различать». Не выходит ничего. Только и могу, что стиснуть зубы, чтобы меня не вырвало.       Он и так понимает.       — Не трать силы, — отрезает он. — Дыши.       Легко сказать.       Каждый вдох как будто раздирает что-то под рёбрами. Лекарство ползёт внутри не жидкостью, а сотней лезвий. Я не понимаю, что именно оно меняет. Оно будто вспарывает старое, будто пытается выдрать из меня одно и нащупать другое.       На мгновение мне кажется, что я сейчас просто развалюсь у него на руках. Но боль не даёт отключиться. Только держит в этом кошмаре, не позволяя даже потерять сознание.       Следом раздаётся звук бивы.       Пространство дёргается.       Площадка впереди уходит вниз за одно мгновение. Урокодаки-сан успевает развернуться и шагнуть в сторону, но там уже нет стены — только распахнувшийся проход в новый коридор.       — Чёрт, — впервые слышу от него такую открытую злость.       Спустя секунду промедления он врывается в коридор.       Здесь уже темнее. Бумажные фонари качаются где-то высоко над головой, света от них хватает только на то, чтобы видеть край следующей ступени. Всё остальное тонет в багровой тьме.       Где-то позади, совсем близко чувствую запах. Тот самый — холодный, мёртвый. Уже слишком близко.       — Он… — шепчу, не силясь договорить.       — Знаю.       Голос Урокодаки-сана низкий, собранный. Но теперь в нём есть кое-что ещё.       Спешка.       Не паника. Не поверю, что он вообще способен паниковать. Но в нём есть понимание: нас загоняют. Коридор впереди раздваивается. Потом утраивается. Потом один из проходов просто исчезает, складываясь в стену.       Урокодаки-сан на долю секунды замирает, выбирая.       Этого хватает.       Сверху что-то рушится.       Он резко уходит в сторону, прижимая меня ближе к груди. Над самой головой проносится тяжёлая деревянная балка. Если бы он опоздал хотя бы на мгновение, она размозжила бы мне череп. Неосознанно тянусь рукой проверить голову, точно ли она на месте.       Кто-то тяжело приземляется совсем рядом. Я вскрикиваю — фантомная боль простреливает от плеча до поясницы.       — Ой, прости, — раздаётся надо мной. Голос мягкий, почти ласковый, но в нём нет ни капли сожаления. — Я ведь не напугал тебя?       У меня на секунду сбивается понимание, что вообще происходит. Почему демон сейчас извиняется? Почему в его голосе столько лжи, что я не уверен, говорил ли он хоть раз правду.       Старик рвётся назад, туда, откуда мы только что выскочили. Перед самым выходом из коридора слышу уставший выдох. Демон даже не пытается догнать нас.       Замок вдруг становится слишком спокойным. Что-то не так. Я чувствую это почти физически. Как если бы мы не убегали, а нас мягко, настойчиво загоняли туда, куда кому-то нужно.       «Ну наконец-то заметил», — шепчет Аказа внутри.       Впереди появляется дверь. Обычная с виду. Тёмное дерево. Бумажная вставка. Закрыта. Слишком обычная для этого места.       — Стойте, — хрипло говорю я, подняв голову.       Урокодаки-сан резко тормозит, подошвы с коротким свистом скользят по дереву.       Дверь пахнет пустотой. Не деревом. Не бумагой. Не комнатой за ней.       Пустотой.       Старик тоже это чувствует. Не только носом, как я, а всем телом. Я вижу по тому, как он чуть смещает стойку и ниже опускает плечи.       — Обойти? — коротко спрашивает он.       Я хочу ответить «да», но в этот же миг звук бивы раздаётся вновь.       Пол под ногами исчезает.       Урокодаки-сан успевает оттолкнуться, пытаясь выбросить нас в сторону, но замок уже решил за нас. Опора, на которую он рассчитывал, пропадает следом.       Мы падаем.       Ветер бьёт в лицо. Бумажные стены, лестницы и пролёты несутся мимо так быстро, что сливаются в полосы. Урокодаки-сан разворачивается в воздухе, прижимая меня к себе так, чтобы я оказался выше. Меч в его руке всё ещё обнажён.       Внизу — тёмная площадка.       Слишком ровная.       Как сцена.       Мы врезаемся в неё тяжело. Старик принимает удар на себя, перекатывается и почти сразу вскакивает на колено, закрывая меня клинком.       Я успеваю только жадно вдохнуть воздух этого этажа.       Сладкий, густой, приторный до отвращения запах демона.       И кровь.       Много старой крови, которую пытались перебить благовониями.       Напротив нас, в глубине комнаты, кто-то уже сидит. Тот самый.       Белые волосы. Радужные глаза с кандзи «Вторая Высшая». Широкая, слишком светлая улыбка. Демон складывает веер, как будто ждал гостей к чаю.       — Ох, — почти радостно вздыхает он. — А я уж думал, мне придётся искать вас самому. Какая Накиме всё-таки умница!       Урокодаки-сан молча опускает меня на пол, встаёт в полный рост, задвигая меня себе за спину.       Беловолосый склоняет голову набок, разглядывая нас. Его взгляд задерживается на мне. Улыбка становится шире. По коже пробегает табун мурашек. Внутри один голос раздражённо рычит, другой, наоборот, будто любуется.       — Так вот ты какой, — мягко говорит он. — Любимец господина Музана.       Внутри что-то холодеет. Не от слов. От того, как легко он это произнёс. Будто я вещь, которую давно ждали.       — Признаться, выглядишь ты паршиво, — он едва кривится. — Тебе какую-то дрянь вкололи, верно?       Урокодаки-сан делает несколько шагов назад, толкая меня к краю. На шатающихся ногах я стараюсь следовать его немому приказу, но на последнем шаге ноги подкашиваются.       — Ай-ай-ай! — цокает языком демон.       Он срывается вперёд так быстро, что уже в следующее мгновение вклинивается между мной и Урокодаки-саном, двумя пальцами перехватывая его меч. Второй когтистой рукой он проводит по моей щеке, а потом резко зарывается пальцами в волосы. Неосознанно жмурюсь, уверяя себя, что всё происходящее — просто дурной сон. Но голос звучит слишком близко. Слишком отчётливо       — Нужно быть осторожнее, — всё с той же широкой улыбкой говорит он. — Нельзя, чтобы ты пострадал до встречи с господином. Он так долго наблюдал за тобой. Ждал, пока ты созреешь.       Урокодаки бьёт ногой по кисти демона, освобождая клинок. Короткий взмах, на пол падают несколько пальцев демона. Демон лениво выдыхает, отскакивая на прежнее место.       — Какое невежество, — вздыхает он, показывая уже отросшие пальцы. — Каким манерам ты мог научить этого милого мальчика?       Желудок вновь сжимается в отвращении. Мысль появляется как что-то очевидное.       Я его ненавижу.       — Наш любимый Танджиро! — зовёт он меня, весело махая ладонью. — Меня Доума зовут! Давай обязательно познакомимся ближе. Уверен, нам обоим это понравится.       Демон делает несколько шагов вперёд, протягивая ладонь.       — Слушай, старик, может отойдёшь в сторонку по-хорошему? Я ведь—       Урокодаки-сан срывается к нему раньше, чем тот успевает договорить. Я только успеваю заметить, как он делает несколько коротких, быстрых шагов, почти скользя по полу.       Доума неотрывно следит за ним всё это время, слегка отводя корпус в сторону.       Старик прокручивается вокруг своей оси, нанося горизонтальный срез, целящий в шею.       Доума отскакивает, но всё же не до конца успевает уйти. Край лезвия срезает кусок рукава, а на коже остаётся тонкая полоска крови.       Он с любопытством смотрит на неё, подносит запястье ко рту и слизывает кровь с почти детским интересом.       — Кто бы мог подумать… — тянет он.       Веера звонко раскрываются.       Урокодаки-сан не даёт ему договорить. Второй удар идёт снизу вверх — быстрый, жёсткий, без лишнего замаха. Доума уходит и от него, уже шире улыбаясь.       — Какой ты грубый, — почти ласково выдыхает он. — А с виду такой спокойный.       Взмах.       Ледяная волна быстро ползёт по полу — Урокодаки-сан уходит прыжком наверх.       Доума тут же оказывается под ним.       — Поймал!       Он хватает старика за ногу и с силой вбивает его спиной в деревянный пол. Доски трескаются, в воздух взлетают щепки. Из лёгких Урокодаки-сана выбивается воздух, но он тут же пытается подняться и ударить снова.       Доума ставит ногу ему на грудь, вдавливая обратно.       — Не-а, — мерзко хихикает он. — Я не разрешал.       Урокодаки-сан дёргается снова, лёд уже начинает стягиваться по его ноге, но он всё равно тянется к мечу, пытаясь поднять руку.       — Отойди от него, — хрипло бросает он.       Доума даже не смотрит на него.       Взмах веерами — лёд с хрустом смыкается на запястьях и голенях старика, припечатывая его к полу.       — Лежи, старик. Ты ещё пригодишься. Люблю, когда есть зрители.       Только тогда демон отходит назад и поворачивается ко мне. Его радужные зрачки словно начинают сверкать, когда он делает шаг ближе. На трясущихся руках и ногах пытаюсь отползти назад.       Доума уже рядом — садится на корточки и грубо берёт меня за подбородок, внимательно разглядывая лицо, будто действительно старается понять, что во мне такого особенного.       — Тш-ш-ш, — он подносит палец к губам. — Не нужно бояться. Я просто помогу. Так велел господин Музан.       Он улыбается ещё мягче.       — Я же на твоей стороне, — его взгляд на миг пустеет, а улыбка застывает. — Я бы ещё поболтал, но господин велел не тянуть с этим.       Он укладывает меня на пол, одной рукой придавливая к доскам. Вторая рука сдирает кусок плоти с собственного плеча — мясо рвётся с влажным звуком и тут же начинает затягиваться обратно.       Желудок скручивает ещё сильнее.       Доума подносит окровавленный кусок к моему рту.       — Ну же, — почти нежно говорит он. — Открой рот.       Пытаюсь поднять руки и ударить. Не получается даже оторвать их от пола. Тело скручивает новая волна боли. Я только и могу, что стиснуть зубы и отвернуться.       — НЕТ, ТАНДЖИРО! — кричит Урокодаки-сан. — СОПРОТИВЛЯЙСЯ!       — За-мо-лчи, — по слогам прерывает Доума, даже не поворачивая головы. — Не видишь? Маленькому Танджиро больно.       Его колено встаёт мне на запястье. Рука, что держала за подбородок, надавливает сильнее, заставляя открыть рот.       — Господин Музан велел передать тебе подарок, — с той же ласковой интонацией продолжает демон. — Отказываться невежливо.       Его пальцы грубо заталкивают кусок плоти внутрь. В желудке тут же всё сводит болезненным спазмом. Изнутри поднимается кислая волна отвращения. Горло сводит, на глазах выступают слёзы, каждый вдох превращается в резкий, рваный хрип.       Доума закрывает мне рот ладонью.       — Выплёвывать некрасиво, — его вторая рука сжимает мои волосы, запрокидывая голову. — Глотай.       Я не могу.       Кусок лежит на языке — мерзкий, скользкий, тёплый. Желудок снова сжимается, требуя избавиться от этого. Я мычу сквозь его ладонь, мотаю головой, пытаясь языком вытолкнуть плоть обратно к губам.       Доума вздыхает так разочарованно, будто я просто капризничаю.       — Упрямый.       Он убирает ладонь с моего рта. Я выплёвываю половину куска, жадно хватая воздух ртом — и тут же чувствую, как его пальцы смыкаются на моём носу, и дышать больше нечем. Вдохнуть не получается.       — Ну же, — спокойно говорит Доума и второй ладонью снова зажимает мне рот. — Давай.       В груди начинает жечь. Лёгкие сжимаются от спазма, требуя кислорода. Рот забит. Нос зажат. Сознание начинает меркнуть по краям, перед глазами плывут чёрные точки. Паника затмевает отвращение. Тело больше не слушается страха — оно хочет жить.       И когда я, в последнем инстинктивном движении, дёргаю горлом, чтобы впустить хоть что-то — глотка сама раскрывается.       Доума тут же убирает ладонь и проталкивает плоть пальцем глубже. Кусок сдирающе скользит в горло и тяжёлым, скользким комком проваливается внутрь. И в тот же миг по телу проходит резкий внутренний толчок. Лекарство и чужая плоть схлестнулись внутри, и в этом столкновении родился импульс, которого не было раньше. Пальцы, ещё секунду назад безвольные, сами впились в пол.       Он убирает руки. Воздух врывается в лёгкие с хриплым, свистящим всхлипом. Я кашляю, задыхаюсь, слёзы текут по щекам, но кусок уже там.       Внутри.       В желудке.       Он давит изнутри — чужеродный, тёплый. Желудок конвульсивно сжимается, пытаясь вытолкнуть его обратно, но Доума уже гладит меня по кадыку, массируя горло, не давая рвотному рефлексу сократиться.       — Молодец, — шепчет он, поглаживая большим пальцем пульсирующую жилку на шее. — Видишь? Твоё тело умнее тебя. Оно всегда делает правильный выбор.       Я чувствую, как комок оседает глубже, подчиняясь силе тяжести и чужим пальцам, сжимающим гортань. Меня мутит, в глазах темнеет, но я глотаю снова — сам, невольно, просто чтобы смочить саднящий пищевод слюной.       — Танджиро! Выплюнь! — голос Урокодаки-сана звучит глухо, сорвано. — Слышишь меня? Выплюнь!       Но уже поздно.       — Тише, — вторая рука Доумы зарывается мне в волосы, царапая когтями кожу головы. — Всё уже хорошо.       Это неправда.       Желудок скручивает так резко, что меня бы согнуло пополам, но он держит меня, не давая пошевелиться. Чужая плоть внутри ощущается не едой, а битым стеклом. Тёплым. Живым. Чужим.       И в то же мгновение по венам растекается новая волна боли. Лекарство, и без того рвущее меня изнутри, будто сталкивается с его плотью лоб в лоб.       По телу будто пустили расплавленный металл и тут же следом ледяную воду. Меня разрывает изнутри на две несовместимые боли. Горло перехватывает. Из груди вырывается сухой, надломленный звук, не похожий ни на крик, ни на хрип.       Демон замирает.       Улыбка на его лице становится чуть шире.       — Ох, — почти восхищённо выдыхает он. — Началось? Как интересно!       Я не могу ответить. Пальцы скребут по полу. Ногти срываются о дерево. Кажется, будто что-то под кожей ползёт сразу в разные стороны: одна сила — вверх, к горлу и глазам, другая — вниз, в живот, где лежит его плоть.       «Что это?..» — впервые в голосе Аказы нет насмешки, только резкое узнавание. — «Только не он…»       «Холодно», — шепчет чужой голос, которого раньше во мне не было.       Я чувствую это тоже.       Холод. Сначала в желудке. Потом под рёбрами. Потом в руке, которой я вцепился в пол. По доскам от моих пальцев расползается тонкая белая корка инея.       Демон опускает взгляд.       Урокодаки-сан тоже.       На долю секунды в комнате становится совсем тихо. Иней ползёт дальше — по щелям в дереве, по доскам, к ноге Доумы, к ледяным путам, державшим Урокодаки-сана.       Трещина.       Ещё одна.       Лёд на запястье Урокодаки-сана хрустит.       Беловолосый рядом со мной коротко смеётся — легко, почти счастливо. Но в этом смехе нет ничего живого.       — Какая прелесть, — шепчет он. — Мы и правда будем лучшими друзьями!       Меня выворачивает изнутри новой волной боли. На этот раз вместе с ней наружу рвётся что-то ещё. Я сам не понимаю, что делаю — просто тянусь рукой к лицу демона, будто хочу оттолкнуть его от себя.       С пальцев срывается белый пар.       В следующую секунду холод бьёт в лицо Доуме.       Не как у него самого. В этом нет ничего красивого или завораживающего.       Грубо.       Рвано.       Будто лёд родился из агонии. Недалеко от правды.       Доума отшатывается на полшага. Не от боли — от удивления.       Этого хватает.       Урокодаки-сан рвёт рукой в сторону. Треснувший лёд рассыпается у него на запястье, и почти сразу за этим меч оказывается у него в руке. Короткий рывок, взмах — демон вынужден отойти на шаг.       Я валюсь на бок, прижимая руки к животу. Меня трясёт. Изо рта вырывается рваное дыхание, больше похожее на всхлипы. Внутри — холод, жар и чужое, мерзкое ощущение, будто кто-то очень медленно открывает глаза у меня под рёбрами.       — Танджиро! — голос Урокодаки-сана доносится как будто сквозь воду. — Смотри на меня.       Я пытаюсь.       Правда пытаюсь.       Но взгляд сам возвращается к лицу беловолосого. Тот стоит напротив, разглядывая иней на собственном рукаве так, будто ему подарили редкую игрушку. Он стряхивает его, как пыль, и снова улыбается. Ни злости, ни удивления — только жадный интерес.       — Господин будет очень доволен, — говорит он так, будто наконец получил нужное подтверждение.       И от этих слов становится страшнее, чем от боли. Где-то глубоко, оттуда, где только что шептал незнакомый голос, раздаётся тихий, удовлетворённый вздох.       Ему это нравится.