Останься, пока я помню

      Прародитель демонов был недвижим. Запах лекарства, похожего на то, что было во мне, ударил в ноздри ледяной волной. Где-то у основания гигантского мясного кокона, в который он был заключён, виднелся кусок ткани с ярко-красным узором цветка.       Понимание пришло моментально.       Тамаё.       Он убил её.       И не просто убил — сожрал.       Лицо прародителя вдруг становится мягче. Хищный оскал не исчезает, но в запахе нет ненависти ко мне. От этого становится только хуже. Ненависть была бы понятнее. Проще.       Незуко шумно сглатывает, прижимает меня ближе, постепенно пряча меня за своей спиной. Оглядывается. Ищет любой возможный выход отсюда, но выхода нет. Лишь четыре ярких фонаря заливают помещение тёплым светом, от которого мясной кокон кажется ещё живее.       — Танджиро, — низким, пронзающим до костей голосом произносит Музан. — Я рад, что мы наконец встретились.       — Не отвечай ему, — тут же поворачивается сестра ко мне.       Прародитель лишь тихо смеётся. Переводит взгляд на Незуко, внимательно её разглядывая. Задерживается на лице, всматриваясь в каждую из трёх полос, оставленных мной.       Голова сама вжимается в спину сестры. Несколько солёных капель пачкают её хаори. Пальцами стискиваю ткань так сильно, что костяшки белеют и начинают ныть.       — Незуко Камадо, — цедит он почти с удовольствием. — Едва не погибшая от рук брата-монстра, но всё равно продолжающая его защищать.       — Что тебе нужно от моего брата, чудовище? — запах сестры мечется между страхом за меня и жаждой мести.       Музан, насколько позволяет кокон, подаётся вперёд. Улыбка у него становится почти ласковой. От этого мне хочется провалиться под пол.       — Танджиро — моё величайшее, почти случайное творение, — с гордостью и легко уловимым восторгом произносит он. — Я хочу забрать то, что и так принадлежит мне.       Вены на руке сестры вздуваются. Её пальцы сжимают рукоять катаны и моё плечо до боли.       — Мой брат — не вещь, — едва сдерживая крик, говорит она. — Я не позволю тебе обращаться с ним так.       — Да что ты? — хмыкает прародитель. — Неужели тебе так нравится нянчиться с паразитом, что лишил тебя всего?       Поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. Внутри всё замирает. Словно внутри меня уже есть ответ. И боюсь даже подумать об этом.       — Это ты лишил меня всего, монстр, — уже переходя на крик, шипит Незуко. — Именно ты убил всю нашу семью и обратил его в демона!       Раздаётся смех — не злой, не издевательский, а почти настоящий. Такой искренний, что у меня немеют пальцы.       — Так ты не знаешь? — почти снисходительно спрашивает он.       Смотрит уже не на неё.       На меня.       И от этого взгляда по позвоночнику ползёт что-то липкое и ледяное.       — Ты права лишь наполовину, Незуко Камадо, — его губы расползаются так широко, что кажется, кожа вот-вот не выдержит. — Я обратил твоего брата. Это правда. Но вот убил ли я всю вашу семью…       Что-то внутри меня обрывается.       Я чувствую, как сестра вспыхивает злобой.       — Заткнись! — почти рычит она. — Я не собираюсь слушать твою ложь!       — Ложь? — спокойно повторяет он. — Разве это ложь, Танджиро? Скажи мне, если я вру.       Я ведь помню.       Я ведь видел.       Он убил их.       Он.       Не я.       Правда ведь?       Слово «правда» царапает изнутри так, будто я глотаю осколки. Перед глазами на мгновение плывёт свет фонарей. Запах мяса, крови, лекарства — всё смешивается в один липкий, сладкий ком. Слюна во рту становится горькой.       И вдруг сквозь этот запах проступает другой.       Дерево.       Рис.       Домашнее тепло.       Снег на пороге.       Я вздрагиваю всем телом.       Нет.       Не надо.       Я не хочу.              Но память уже рвётся наружу.       Не картинками.       Запахом.       Болью.       Дом был тёплым. Слишком тёплым после улицы.       Я помню, как меня душило это тепло, пока я сидел у входа и вслушивался в шорохи снаружи. Незуко всё не возвращалась. Она ушла в город, потому что пришлось — я повредил ногу и сам не мог спуститься с горы.       Мне сказали ждать.       Мама — женщина с тёплыми руками и мягкой улыбкой, попросила не уходить далеко.       Я обещал, что скоро вернусь, если вообще выйду.       Но чем темнее становилось снаружи, тем сильнее внутри поднималось беспокойство.       В какой-то момент я уже не мог сидеть на месте.       Помню, как деревянная палка, взятая вместо опоры, тупо давила в ладонь. Как боль в ноге простреливала до самого бедра при каждом шаге. Как снег скрипел под сандалией.       Лес был тихий.       Слишком тихий.       Позади раздался хруст.              Я обернулся — и он уже стоял совсем рядом.       Высокий мужчина. Красные глаза. Взгляд с ленивым, почти рассеянным любопытством скользнул по моим серьгам.       — Какой живучий… — тихо произнёс он.       Я даже не успел испугаться как следует.       — Эм… вам чем-то—       Он дёрнул за серьгу.       Боль была такой яркой, что мир побелел. Одну из серьг он вырвал вместе с ухом. Почти сразу длинные когти вонзились мне в шею.       Жар пополз по телу вниз. Не как огонь. Хуже. Как если бы мне под кожу залили кипящую смолу.       — Его наследие будет уничтожено его же наследником, — произнёс он с тихим удовлетворением. — Лучшего конца и не придумать.       Потом он исчез.       А я остался.       Согнувшись на снегу, с палкой, выпавшей из онемевших пальцев, с кровью на воротнике и болью, которая не помещалась в теле.       Она скручивала и выворачивала. Мир становился то слишком тихим, то невыносимо громким. Запахи то гасли совсем, то взрывались разом сотнями оттенков. Снег больше не холодил. Нога больше не болела. Шея горела. Внутри всё сжималось и рвалось.       А потом остался только один запах.       Сладкий.       Тёплый.       Родной.       И один голод.       Не мой.       Сильнее меня.       Я не помню, как дошёл до дома.       Помню только дверь.       Тёплый воздух в лицо.       Свет.       Шум.       Первым я увидел мальчика в шарфе. Он стоял ближе всех. Сказал что-то — кажется, моё имя. Попятился. Его голос резанул, как нож.       Слишком громко.       Руки сделали всего одно движение.       Он упал с булькающим звуком.       Я даже не сразу понял, почему он больше не говорит.       Только когда на шум выбежали остальные.       Только когда я увидел лицо.       Такео.       Мой брат.       Уже мёртвый.       Из его горла фонтаном выплёскивалась кровь.       Ханако что-то испуганно шептала. Упала на колени рядом с ним, трясла за плечо, пыталась зажать рану, звала. Её голос дрожал, срывался, и от этого внутри поднималось не чувство вины.       Раздражение.       Слишком шумно.       Слишком близко.       Рука вошла в её грудь так легко, будто ткань и плоть ничего не значили. Она даже не успела понять. Только широко раскрыла глаза.       Тёплое брызнуло на пальцы.       Она осела рядом с Такео.       — Сынок?.. — подаёт голос мать.       Делаю шаг к ней. Слюна стекает по подбородку, тяжёлыми каплями падая на пол и на уже мёртвую кожу.       — Хватит! — кричит выбежавший из-за её спины Шигеру. — Остановись!       Он прыгает на меня, отталкивая к стене.       — Это не ты, бра—       Рука сжимается на его горле.       Он синеет почти сразу. Хрипит. Дёргается. Я смотрю на это с любопытством.       Потом обмякает.       Я отбрасываю его маленькое тело в сторону, как ненужную тряпичную куклу.       Мать зажимает себе рот руками, зажимая крик где-то в горле. Просто сижу под стеной, смотря на неё.       Она кажется знакомой.       Кто-то неловко трогает меня за руку, тут же забираясь ко мне на руки.       Совсем малыш.       Рокута. Мой брат.       Плачет мне в плечо, что-то нечленораздельно бормочет.       Несколько раз моргаю.       Смотрю по сторонам.       Будто на миг снова становлюсь собой.       Не понимаю, что произошло. Не понимаю, кто это сделал.       — Танджиро? — сквозь слёзы подаёт голос мать. — Это… Это ты?       Я?       Не понимаю…       — Ты даже демоном нормальным стать не можешь, — раздаётся раздражённый голос на пороге. — Позорище.       Человек в костюме.       Он в одно мгновение оказывается перед ней, вырвав сердце матери и сжав его у себя в ладони. Я хочу встать, но ноги меня не слушаются. Он рывком отрывает от меня малыша, после чего швыряет того об стену. Раздаётся треск. Потом тело падает вниз.       — Будем считать, что ты расплатился за грехи своего предка, — шепчет он мне на ухо, вонзая когти в плечо. — А теперь оставайся подыхать, как последний отброс, что убил свою же родню.       Он рывком швырнул меня на улицу.       Дальше всё как в тумане.       Я долго лежал на пороге дома, пока кто-то меня не поднял и не понёс.              Меня трясёт.       Мне холодно и одновременно жарко.       С губ срывается сдавленный ни то хриплый всхлип, не то плач.       — Танджиро? — осторожно касается моей головы сестра, поворачиваясь обратно к прародителю. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С НИМ?!       — Я? — он смеётся. — Ты лучше его спроси. Спроси, что он сделал.       Я слышу, как сердце сестры на мгновение замирает. Она понимает, о чём он. И именно поэтому её хватка становится только крепче.       — Я… — слова идут сами, падаю на колени. — Это я… убил их…       Слёзы бегут по щекам.       Не хочу, чтобы она уходила…       Не хочу.       «Как жестоко с её стороны, правда?», — с фальшивым сочувствием шепчет Доума. — «Люди так легко отворачиваются…»       Сестра никогда не…       Он вздрагивает.       Поднимаю заплаканный взгляд.       Вижу её.       Вижу этот миг — страх, ужас, невозможность поверить в услышанное.       Её рука на моём плече замирает. Она наверняка отпустит. Отшатнётся в страхе, и я останусь один в этом кошмаре.       Рёв вырывается сам собой.       Потом её руки обхватывают меня за плечи и грудь.       — Тише, — надломано говорит она мне в ухо. — Ты не выбирал этого, слышишь? Ты не виноват. Ты не хотел этого.       Это неправда.       Хотел.       Не делай вид, что всё в порядке.       — Ты правда будешь защищать его после всего, что узнала? — с отвращением произносит Музан, голос звучит будто далеко. — Какая омерзительная сентиментальность.       Он шумно выдыхает. Так, что я понимаю: ему надоело. Его острый взгляд цепляется за меня.       — Ты правда верил, что всё это было случайностью? — голос у него снова становится почти ленивым. — Что ты переживал каждую битву просто по удаче? Что те, кто встречались у тебя на пути, раз за разом не доводили дело до конца по собственной слабости?       Незуко замирает.       Я тоже.       — Я растил тебя, — с тихой гордостью продолжает Музан. — Ломал. Проверял. Оставлял в живых тогда, когда смерть была бы проще. И каждый раз ты становился ближе к тому, чем должен был стать. Гютаро. Деревня кузнецов. Даже выживание твоего драгоценного Пламенного Столпа. Слишком многое из этого не было случайностью.       Нет.       Нет-нет-нет.       — Накиме, — низким голосом говорит прародитель.       Под нами тут же открываются сёдзи.       Я даже не цепляюсь за сестру.       И не хочу, чтобы она держала.       Хочу просто разбиться, чтобы никогда не видеть этот её взгляд. Не хочу. Не хочу. Не хочу.       Но она держит.       Цепляется за один из выступов, оказываясь в одном из открытых деревянных коридоров.       — Поднимайся, Танджиро, — сквозь слёзы шепчет она. — Нужно идти. Нужно бежать. Нужно…       Раздаётся грохот.       В ноздри пробивается знакомый запах.       «ПОДНИМАЙСЯ, СЛАБАК!» — ревёт внутри Аказа.       — Как господин мог приказать мне сломать девчонку, — едва слышимо шипит недовольный голос спереди. — Эй, соплячка. Не хочешь сдохнуть сама? Так будет всем проще.       Аказа.       Незуко сильнее вжимает меня в себя, едва удерживаясь на выступе. Её пальцы дрожат, но хватка не ослабевает. Ничего не отвечает, только приподнимается, заслоняя меня собой.       Катана уже перед ней и я вижу, как дрожит её рука.       — Не подходи к нему, — глухо говорит она.       Аказа кривится, будто она сказала нечто особенно глупое.       — К нему? — он делает шаг вперёд. — Как скажешь.       Коридор слишком узкий.       Слева — перегородки.       Справа — низкие перила, а за ними пустота замка, этажи и лестницы, уходящие вниз без конца. Бежать некуда. Спрятаться негде.       Незуко резко тянет меня за рукав.       — Поднимайся, — шепчет она не поворачиваясь. — Пожалуйста.              Хочу сказать, что не могу. Хочу сказать, чтобы она уходила одна.              Аказа двигается.       Его силуэт смазывается — в следующую секунду Незуко уже принимает его удар клинком.       Звон.       Её ноги срываются назад по доскам — прямо ко мне. Каблук сандалии почти соскальзывает с края, но она удерживается. Вторая его ладонь летит ей в голову — она успевает дёрнуться в сторону, и кулак вбивается в перегородку за её спиной.       Бумага и щепки осыпаются сверху, путаясь в волосах.       — Слабовато, — почти скучающе бросает Аказа.              Незуко тут же отвечает. Рубит снизу вверх, метя в шею.       Аказа перехватывает клинок между ладонями, уводит его в сторону и с разворота бьёт её ногой в живот.       Из горла сестры вырывается короткий, сдавленный звук.       Её отбрасывает на шаг, почти в меня, но она снова выпрямляется и встаёт между нами.       Нет…       Не надо.       Он ведь сейчас бьёт не по мне.       Каждый удар по ней нацелен на то, чтобы сломать. Причинить как можно больше боли.       — Незуко… — сквозь скопившиеся слёзы выдавливаю я.       — Молчи, — не оборачиваясь, бросает она.       Аказа усмехается.       — Как трогательно. Мне почти жаль, что тебе придётся смотреть на это.       Он снова двигается.       Пол под его ногами взрывается, когда я замечаю летящий кулак в Незуко. Она успевает поднять меч, но он уже слишком близко.              Удар.              Я даже не понимаю чем именно — кулаком или локтем.       Только вижу, как её голову дёргает в сторону, и капли крови брызжут на доски.       — ХВАТИТ! — срываюсь на крик.       Рука сама вскидывается.       Не думаю.       Просто хочу, чтобы он от неё отстал.       Сначала я дёргаю Незуко за край хаори, срывая её назад, за линию следующего удара. И в тот же миг вторая ладонь ударяет в пол. Лёд рвётся наружу неровным, уродливым всплеском. Не как техника. Как судорога.       Пол под ногами Аказы покрывается инеем. Ледяной шип вырастает снизу, впиваясь ему в голень. Тот отшатывается на полшага и опускает взгляд.       — О, — его глаза чуть расширяются. — Так ты умеешь кусаться?       «Шевелись, идиот», — рычит Аказа в голове. — «Или смотри, как её разорвут».       Меня трясёт. Вены под кожей будто натянулись докрасна. Желудок снова сводит в спазме, и на секунду мне кажется, что меня вывернет прямо на пол.       Незуко снова бросается вперёд.       Рубит по кисти, затем в корпус, потом сверху вниз — не чтобы победить, а чтобы выиграть немного времени. Чтобы вынудить его не приближаться ко мне.       Аказа отбивает всё голыми руками.       Не с ленивой лёгкостью, как Кокушибо. С раздражающей уверенностью.       Каждое движение прямое, сильное, без лишней красоты. Он будто не обороняется, а каждый раз напоминает, насколько она слабее.       На четвёртом ударе он ловит её запястье.       Выворачивает, заставляя сестру вскрикнуть от боли.       Стоит мне представить последующий хруст, как становится тошно от самого себя.       Он смотрит мне в глаза с улыбкой.       — Что, так и будешь смотреть?       Я не думаю.       Просто бросаюсь на него в рывке.       Тело вспыхивает болью так резко, что в глазах темнеет. Я врезаю в него сбоку, обеими руками вцепляясь в предплечье, что держит Незуко.              Удар выходит жалким.       Но его хватает, чтобы не дать ему сомкнуть пальцы на её хрупкой руке.       — Раздражаешь своей слабостью, — тихо шипит он мне.       Свободной рукой он бьёт меня в грудь.       Воздух выбивает мгновенно. Я вылетаю назад, пробиваю плечом остатки перегородки и валюсь через пролом на соседнюю платформу, врезаясь спиной в деревянную колонну.       Мир на секунду вспыхивает белым. Съезжаю вниз, не чувствуя одной руки. На несколько секунд все звуки исчезают.       Только глухое биение крови в ушах.       — Танджиро!       Я слышу, как Незуко спрыгивает следом, не глядя, где окажется и тут же бросается бежать ко мне.       Аказа оказывается между нами раньше.       Не даёт пройти.       — Отвратительно, — цедит он, не сводя с меня глаз. — Это результат твоей слабости.       Незуко снова срывается в атаку — уже не осторожно, а яростно. Удар за ударом, почти без пауз. Она знает, что проигрывает ему в силе. Поэтому пытается хотя бы не дать ему сделать шаг ко мне.       Но Аказа просто проходит сквозь её атаку.       Он отбивает один удар, подныривает под второй, смещает корпус, и когда она замахивается в третий раз — перехватывает её руку.       Разворачивает.              Вдавливает лицом в доски.       Меч вылетает из пальцев с глухим звоном.       — Отпусти её… — хриплю я, пытаясь подняться.       Не выходит.       Колени подкашиваются. Боль в груди и ключице такая, будто туда вогнали раскалённый клин.       Аказа прижимает её сильнее. Коленом в спину. Рукой выкручивает запястье за спину. Незуко срывается на шипение сквозь зубы, но не кричит.       — Упрямая, — сухо бросает он. — Бесполезная. Но упрямая.       Я чувствую, как меняется его запах. Вижу, как чуть смещается плечо. Понимаю раньше, чем успеваю подумать.              Сейчас он сломает ей руку. А потом и всё остальное.              Нет…       Нет.       НЕТ!       — НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!       Меня просто выдёргивает с места последним животным рывком. Пальцы цепляются за его одежду, за руку, за всё, до чего могут дотянуться.       Он срывает взгляд на меня.       На секунду.       И этого хватает Незуко, чтобы вырвать локоть из захвата, в одном быстром движении вынырнуть из-под него.       Аказа шипит сквозь зубы, разворачивается и локтем бьёт меня в лицо. Перед глазами вспыхивают искры. Я валюсь обратно, прямо под ноги Незуко.       Она тут же оттаскивает меня к себе, прижимая одной рукой к груди. Дышит тяжело. Из разбитой губы течёт кровь. Плечо дрожит.       — Танджиро! — она бьёт меня по щекам. — Танджиро, смотри на меня!..       Я чувствую, как мокнут волосы у виска — не сразу понимаю, мои это слёзы или её.       — Уходи… — выталкиваю я сквозь хрип. — Незуко… пожалуйста… уходи…       Она только качает головой.       — Нет. Я не брошу тебя.       Зачем…       Зачем ты снова это делаешь?       Я не заслуживаю этого.       Я ведь… Убил их…       Аказа делает шаг вперёд.       — Смотри внимательно, — говорит он мне. — На этот раз ты запомнишь, что бывает за собственную слабость.       «ВСТАНЬ» — рычат Аказа и Гютаро в голове почти одновременно.       «Поднимайся. Ради неё» — вторит им Руи.       Незуко захлёбывается слезами и кровью, прижимает меня к себе одной рукой и поднимает меч другой.       Я не смогу снова встать.       Не успею.       Снова.       Не успею.       Он исчезает.              Я даже не вижу рывка.              Только знаю, что ничего не могу сделать.              Незуко дёргается вперёд, пытаясь закрыть меня собой.              Выставляет меч вперёд, словно это остановит его.              Слишком поздно.       Слишком—       Звон.       Резкий.       Чистый.       Чужой клинок врезается в удар Аказы сбоку, уводя его в колонну позади нас. Дерево взрывается щепками. В лицо бьёт порыв холодного воздуха.       Между нами и Аказой уже стоит человек в тёмном хаори.       Спина прямая.       Хват спокойный.       Меч не дрожит.       Гию.       Аказа отшатывается на шаг и впервые за всё это время улыбается по-настоящему.       — А-а, — почти довольно тянет он. — Вот теперь стало интереснее.