Останься, пока я помню

      Подушечками пальцев осторожно стираю выступившую кровь с шеи сестры. Она уже успела собраться тонкой тёплой струйкой над ключицей и впитаться в ворот. Осторожно укладываю Незуко на землю и задвигаю себе за спину.       — Танджиро, не надо…       — Надо, Незуко, — обрываю её резче, чем хотел. — Сейчас моя очередь тебя защищать.       Ей не нужно знать, что мне страшно даже стоять рядом. Страшно касаться её. Страшно чувствовать, как легко мои руки могут сделать что-то раньше мысли. Лучше уж я буду впереди.       Выпрямляюсь во весь рост и почти физически чувствую, как взгляды за спиной становятся жёстче и колючее. Они уже поняли, что проблема не только Музан.       Вдох.       Выдох.       Срываюсь с места раньше, чем успеваю решить, что именно собираюсь делать дальше.       Музан отступает на соседнюю крышу одним лёгким прыжком, даже не глядя на Столпов, рванувшихся за мной. Его глаза следят только за мной — внимательно, с интересом.       Сандалии с хрустом врезаются в черепицу. Ветер сразу же бьёт в лицо, одежда хлопает по ногам, а тело слушается чересчур охотно. Под кожей всё ещё живёт жар, оставшийся после его плоти, но теперь он не мучительный. Он уютный. Как будто внутри меня развели маленький костёр и велели не бояться.       Сила переполняет меня до дрожи — послушная, манящая, слишком охотно отзывающаяся на любое движение.       Музан смотрит прямо на меня, улыбаясь от уха до уха.       Лёд срывается с пальцев ещё до того, как кулак завершает движение. За одно мгновение он обхватывает щупальце, выставленное им в блок, и покрывает его белой коркой до самого основания. Мой удар обрушивается следом — замёрзшая плоть разлетается с хрустом. Осколки льда и мяса бьют по крыше, царапают стены соседних домов, звенят о камень.       За спиной кто-то резко втягивает воздух.       Не могу понять, кто.       Это уже и не важно.       Потому что в следующее мгновение Музан уже передо мной — слишком близко, слишком быстро, и всё моё тело напрягается так, будто этого и ждало.       — Танджиро! — голос Незуко, оставшейся позади, пробивается сквозь шум вокруг. — Назад!       Я должен отступить.       Должен.       Но вместо этого делаю шаг вперёд.       Вцепляюсь когтями ему в шею, до хруста сдирая кожу, и сразу же пытаюсь пустить холод глубже — под плоть, в мышцы, к позвонкам. Чтобы не дать ему двигаться.       — Интересный ход, — низко произносит он, почти одобрительно. — Могло бы сработать с кем угодно, кроме меня.       Из его тела вырывается десяток щупалец. Они расходятся во все стороны и с глухими ударами отбивают одновременную атаку столпов. Где-то сбоку кто-то коротко вскрикивает.       Музан одной рукой перехватывает оба моих запястья, сжимая до хруста.       Одно мгновение — и боль заливает сознание такой белизной, что мир на секунду исчезает. Кровь брызжет двумя синхронными струями, и только тогда я понимаю: кистей больше нет.       Только обрубки.       — Ну же, регенерируй, — почти приказным тоном выдыхает он, не сводя с меня глаз. — Ты должен. Иначе лекарство победит тебя. Покажи весь свой потенциал.       Раздаётся хлюпающий, влажный звук и кисти уже на месте.       Слишком быстро.       Слишком легко.       Я не успеваю даже удивиться этому, как кулак прародителя врезается мне в грудь.       Мир прошивает хрустом.       Меня отрывает от крыши и швыряет назад. Полёт длится всего секунду, но в этой секунде хватает времени понять: рёбра сложились внутрь, а воздух больше не хочет входить в лёгкие. Потом чьи-то огромные руки ловят меня, не давая улететь дальше.       Поворачиваю голову и встречаюсь с белыми зрачками Гёмея. По его рукам ползёт серый узор, похожий на сеть каменных трещин.       — Мы поможем тебе, Камадо, — говорит он, опуская меня на землю и не сводя головы с Музана. — Не сражайся в одиночку. Мы не столь слабы, чтобы позволить тебе сражаться за всех нас.              Киваю скорее инстинктивно, чем настоящим согласием. Дышать снова могу. Бросаю взгляд назад.       Незуко уже оттащили дальше. Рядом с ней — Гию, а над ними склонился Юширо, торопливо проверяя раны. Хорошо. Пусть будет дальше. Пусть не подходит.       Я не хочу, чтобы кто-то ещё погиб из-за меня. Было бы даже проще, если бы они просто остались смотреть. Даже если бы я сам здесь сдох.       Музан двигается первым, в одну секунду спрыгивая и оказываясь передо мной.       Щупальце, вытянувшееся из его бока, летит ко мне так быстро, что я не успеваю даже вскинуть руки. Гёмей резко тянет меня назад за плечо и принимает удар на топор. Металл скрипит. Искры веером летят в сторону.       Я тут же отталкиваюсь от земли и перепрыгиваю через его широкое плечо, обрушивая сверху поток ледяных осколков. Столпы заходят с разных сторон, и прародитель вынужден отпрыгнуть.       Не позволю.       Рвусь вперёд один, уже слыша за спиной чьи-то яростные ругательства. Когти проходят через всё лицо Музана, оставляя четыре кровавые борозды.       Почти одновременно меч Мицури двигается сбоку и вспарывает ему бок. Над левой ключицей у неё вспыхивает тёмная отметина в форме двойного сердца, а от её тела идёт ненормальный жар. Сверху обрушивается Обанай — вертикально, коротко, с тихой яростью в глазах. Справа пролетает шипастый шар Гёмея и с мерзким треском вминает Музану рёбра, несмотря на выставленную в защиту руку.       Санеми заходит опасно близко.       Слишком близко.       Он почти под демоном. Его клинок идёт снизу вверх, целя в грудную клетку, и в этот момент из живота Музана выстреливает тонкое щупальце. Оно идёт прямо в сердце.       Щупальце вырывается из живота Музана и вот-вот пробьёт Столпу сердце.       Ладонь сама бьёт по земле.       Лёд вырастает стеной раньше, чем я осознаю, как у меня это получилось. Щупальце с липким, глухим звуком врезается в ледяную преграду и втягивается обратно.       Музан щурится всего на миг, а потом разворачивается вверх и размашистым движением руки бьёт тремя щупальцами в Обаная.       Отталкиваюсь от земли и влетаю в него сбоку, сбивая траекторию.       Успел спасти, но сам не ушёл.       Шея. Сердце. Живот.       Горло тут же выплёвывает тёплую кровь. Она расплёскивается по одежде Обаная, и несколько капель попадают на показавшуюся из-за его плеча змею.       — Паскудство, — шипит он, уже подхватывая меня под бок и отпрыгивая к остальным.       Он приземляется жёстко, тут же задвигая меня за спину. Санеми тут же встаёт перед нами, загораживая собой.       — Тебя не просили лезть, — выплёвывает он. — Я бы справился.       Улыбаюсь окровавленными губами, чувствуя, как раны уже затягиваются.       Это приятно.       Даже слишком.       Осознавать, что ни один удар больше не кажется окончательным. Что боль — это уже не страшно, а просто пауза перед следующим движением. Что можно рваться вперёд снова и снова, а тело будет послушно собирать себя обратно.              «Человеку достичь подобного уровня невозможно», — констатирует прародитель внутри.              Да.       Невозможно.       С хрустом в груди поднимаюсь на ноги, едва не завалившись обратно. Прародитель не торопится атаковать. Не понимаю, чего он ждёт.       — Не сражайся один, Танджиро, — на выдохе говорит Гёмей. — Мы подстроимся под тебя. Просто дай нам возможность помочь.       Не отвечаю.       Одному было бы проще.       — Тебе ведь не нужны союзники, Танджиро, — Музан протягивает руку вперёд. — Ты сильный. Только слабые сбиваются в стаи, чтобы противостоять кому-то сильному. Ты не такой. Ты лучше.       Он тоже раздражает.       Потому что какая-то мерзкая часть меня хочет с ним согласиться.       Из пальцев Музана вырастают мясные отростки. Они тут же огибают пространство, тянутся мимо остальных, пытаясь достать именно меня.       Гёмей одним тяжёлым взмахом перебивает несколько из них топором, а шипастый шар срывается следом, ломая ещё два щупальца прямо в полёте.       — Вперёд! — кричит Санеми передо мной.       Он вместе с Обанаем тут же заходят сбоку, и я захожу с другого. Музан рывком оказывается передо мной, но ему приходится сместиться в сторону от летящего шара.       Бью кулаком в грудь — он уводит удар своей ладонью. Следующий в лицо проходит мимо, потому что он просто отклоняет голову, и в этот же момент гибкое лезвие Мицури вспарывает ему бок.       Санеми с рыком у него за спиной. Клинок входит под лопатку.       — Не мешайтесь, — рычит прародитель.       Из его спины тут же вырываются десятки хлыстов, похожих на тёмные вены. Они устремляются в каждого Столпа, и те вынуждены отступать, уходя в защиту.       — Назад, Танджиро! — кричит Обанай, отбивая очередное щупальце и пытаясь пробиться ко мне. Но тут же вынужден отпрыгнуть от ещё нескольких, рванувших ему наперерез.       Назад?       От одной мысли об отступлении внутри поднимается тяжёлый гнев.       Бью Музана в живот — он ловит удар и тут же отвечает мне кулаком в челюсть.       Треск.       Улыбаюсь шире.       Бью снова — он перехватывает мой кулак, одним движением выкручивает руку в неестественное положение.       Хруст.       «Ну же, ты знаешь, что нужно делать», — неожиданно спокойно говорит Аказа.       Ступня вбивается в землю, поднимая облако пыли и грязи. Под ногами вспыхивает знакомый узор снежинки, и я вижу, как губы прародителя растягиваются в улыбке.       Тело будто само знает что делать и вбивает ладонь ему в грудь раньше, чем я успеваю осознать движение.       Что-то внутри него трещит.       Музан впервые запаздывает на долю секунды.       Достаточно.       Кулаки обрушиваются следом.       Ещё.       Ещё.       И ещё.       Один за другим, не давая ему выровнять ритм. Кости в его груди и плечах ломаются, как сухие ветки. Выставленная в блок рука лопается кровавой массой, едва я врезаю в неё новым ударом.       Улыбка Музана становится только шире.       Коротким взмахом он отсылает часть отростков в сторону.       Не к Столпам.       Туда, где я в последний раз видел Незуко.       С рыком рвусь наружу, но Музан перехватывает мою ногу бесформенной массой плоти, вырвавшейся из его бока, и одним рывком ломает колено.       — Ты ведь должен был почувствовать, что её там уже нет.       Замираю.       Чувствую.       Её там действительно нет.       Другая волна щупалец тут же смыкается на второй ноге, ломая её тоже, а после тащит меня по земле обратно к нему.       — Ты всё ещё бездумный монстр, — говорит он почти скучающе. — Но я это исправлю. Всё, что тебе нужно сделать, — это принять одно.       Он наклоняется ко мне, почти шепча следующие слова:       — Я хозяин твоего тела.       Слышу свист.       Шипастый шар врезается в держащие меня хлысты, перебивая их разом. В следующую секунду чьи-то знакомые, тёплые руки выдёргивают меня назад.       Незуко.       А перед нами уже стоит Гию.       Почему они снова лезут спасать меня?       — Танджиро, ты в порядке? — беря мою руку в свою спрашивает меня сестра.       Грубо вырываю руку обратно, тут же поднимаясь на ноги.       У меня всё было под контролем, пока не пришлось отвлечься. Зачем они вечно лезут тогда, когда не нужно.       Незуко ничего не говорит. Просто поднимается следом, обнажая катану. Вторая рука, ещё недавно сломанная, теперь слушается. Я вижу, как ей больно ею двигать, но она всё равно двигает.       — Мы дадим возможность для атаки, — низким голосом из-за спины произносит Гёмей. — Не атакуй первым. В одиночку тебе не справиться.       Зубы сжимаются до спазма в челюсти.       Не справится в одиночку?       Он это и вправду говорит мне? Мне?       «Как досадно… Такой потенциал растрачивается на защиту бесполезных людей» — раздражающе тянет Музан внутри.       Заткнись.       — Слушай сюда, Камадо, — окликает меня Санеми, даже не глядя. — Если опять полезешь вперёд бездумно, я тебе сломаю челюсть. Атакуешь только туда, где мы открыли окно. Понял?       Хочу огрызнуться. Сказать, что мне не нужна их жалкая помощь. Что я и без них собственноручно разорву Музана на куски.       Но не успеваю.       Гёмей делает шаг вперёд и тяжёлый шипастый шар со свистом описывает дугу перед нами. Обанай уходит левее, почти прижимаясь к земле. Мицури идёт правее, готовясь закрыть любой внезапный выпад. Гию остаётся чуть впереди Незуко, не заслоняя её полностью, но так, чтобы принять первый удар на себя.       Только теперь я понимаю, что они и правда двигаются строем.       Вокруг меня.       От этого внутри поднимается только раздражение.       «Видишь?» — почти ласково шепчет Музан. — «Даже сейчас они считают тебя проблемой, которую нужно держать между собой и врагом.»       Прародитель напротив пригибается от пролетевшего над ним шара и улыбается, будто подумал о том же самом.       В следующий миг из его спины и боков веером вырываются хлысты плоти — слишком много и слишком быстро, чтобы следить за каждым.       Гёмей встречает первый натиск лобовым ударом шара, дробя сразу несколько отростков. Мицури срезает два других у самых лиц Санеми и Обаная, чтобы те могли подойти ближе. Незуко дёргается вперёд, но Гию коротким движением руки удерживает её на месте.       — Сейчас! — рявкает Санеми.       В ту же секунду он в подкате режет Музана по икрам, вынуждая того припасть на одно колено. Обанай оказывается рядом почти беззвучно и одним точным движением вспарывает Музану оба глаза.       Тело срывается вперёд раньше мысли.       Кулак врезается в плечо Музана. Кожа прямо в точке удара мгновенно покрывается льдом.       Треск.       Кусок плоти осыпается замёрзшими осколками, и я тут же бью ногой ему в челюсть.       — Назад! — рычит Санеми.       Не слушаю.       Зачем?       Сейчас же идеальный шанс добить его.       Ещё удар.       Музан резко перехватывает меня за руку, выкручивая её под неестественным углом. Белоснежная кость показывается снаружи.       — Стоило послушать своих поводырей, — шепчет он мне на ухо.       Из его тела срывается десяток хлыстов, что устремляются ко мне.       Я не успею.       Рука не слушается.       Не смогу отбить все.       Зажмуриваюсь, уже ожидая боли, но слышу только мокрый звук падающих на землю отростков.       Перед глазами скользит клинок Мицури.       — Попалась.       Музан исчезает с места так резко, что я едва успеваю уловить тень его движения. Он уже перед ней.       Она ведь должна была уйти.       Но осталась.       Из-за… меня?       Его когти проходят от живота до груди.       Одежда Мицури мгновенно темнеет от крови.       Воздух вокруг на секунду становится тяжёлым и пустым.       Гёмей тут же оказывается перед ней, принимая следующий удар на топор. Обанай подхватывает Мицури на руки и отскакивает далеко назад, почти не касаясь земли. Санеми в ту же секунду оказывается у меня за спиной, рывком хватает за шиворот и грубо отшвыривает назад.       Я едва успеваю затормозить и вскочить, как его локоть уже врезается мне в челюсть.       Хруст.       — О ЧЁМ ТЫ ТОЛЬКО ДУМАЛ?!       Он разворачивается спиной ко мне, уже снова глядя на Музана, который успел уйти от тяжёлых ударов Гёмея. Теперь он стоит на крыше ближайшего дома, будто ничего не произошло.       Через несколько секунд челюсть встаёт на место.       Я только могу опустить голову ниже.       Слышу, как сердце Мицури колотится всё быстрее. Слышу, как запах крови становится гуще, а её собственный — наоборот, тускнеет.       Я ведь хотел убить его сам, чтобы никто больше не пострадал из-за меня, разве нет?       Я почти справился. Она сама влезла.       От этой мысли тут же становится дурно.       Перевожу взгляд на стоявшую неподвижно Незуко, которой не позволили вмешаться, и вижу знакомое беспокойство. И всё равно смотрит на меня так, будто я всё ещё тот же.       — Кажется, без тех двоих вы не столь слажены, как раньше, — с улыбкой тянет прародитель.       От этой улыбки у меня сводит скулы. Он улыбается так, будто сказал что-то смешное.       Сбоку мелькает Обанай. Не вижу его лица, только разворот плеч и то, как он сжимает тело Мицури в руках крепче. Будто если ослабит хватку хоть на мгновение, то она тут же погибнет.       Не погибнет. Не должна.       Юширо уже показывается из переулка. Быстро. Стараясь не смотреть на обратившего на них внимания Музана.       Мицури молчит. Только воздух у неё срывается с губ хриплыми, рваными толчками.       Обанай приземляется перед переулком так резко, что в воздух поднимается пыль. Юширо тут же затаскивает её глубже, а за ним слышу приближающиеся запахи людей.       Какуши.       — Не стой над душой, — тихо шепчет Юширо.       Обанай не двигается. Его пальцы сжимаются и разжимаются.       — Если хочешь, чтобы она выжила, отойди, — уже твёрже говорит он.       Только тогда Обанай делает шаг назад.       Я прислушиваюсь к её сердцебиению.       Слишком быстро.       Запах её крови бьёт в нос густой, сладкой волной, и меня уже мутит от того, как тело откликается на него.       Мне захотелось её…       Ногти впиваются в ладони, сжимая и оставляя на коже кровавые полумесяцы. Отвожу взгляд от неё обратно к Музану.       Так проще.       — Не смотри на неё, — тихо говорит Незуко где-то сбоку. — Ты не виноват.       Она это мне?       Не отвечаю.       Потому что даже у неё в запахе уже нет той уверенности, к которой я привык.       Санеми делает шаг вперёд, будто ему всё равно. Только грудь у него вздымается тяжелее, а клинок в руке дрожит от напряжения. Он сдерживается из последних сил, чтобы самому не рвануть в атаку.       Гёмей становится рядом.       Гию — чуть левее, вместе с Незуко. Они всё ещё серьёзно ранены, но пытаются помочь хоть чем-то.       Как это знакомо.       — Посмотри, Танджиро. Они уже перестроились не для того, чтобы убить меня, а для того, чтобы сдерживать тебя, — кивает на них прародитель. — Одно звено оказалось слабее остальных, и вся цепь…       — Закрой рот, — едва ли не рычит Санеми.       Музан даже не смотрит на него.       Только на меня.       Всегда на меня.       — Камадо, — голос Гёмея низко прокатывается по ушам. — Ты между нами и им не потому, что мы тебе не доверяем, а потому, что ты единственный, кого он пытается сломать.       Прародитель тихо смеётся.       — Ты и вправду веришь в его слова? — он показывает пальцем на меня. — Ты в отличие от него не слеп, и должен видеть правду.       В груди что-то неприятно сжимается.       Неправда. Он лжёт. Я это знаю, и всё равно взгляд сам цепляется за каждую мелочь.       За то, как Гию стоит между Незуко и мной.       За то, как Санеми смещается чуть правее, не давая мне прямого прохода вперёд.       За то, как Гёмей держит дистанцию так, чтобы его цепь достала и Музана, и меня, если понадобится.       Пальцы немеют.              Совпадение.       Просто совпадение.       — Танджиро, это не так, ты же знаешь, — голос Незуко звучит привычно мягко.       Только из-за неё я всё ещё не двигаюсь.       Музан резко спрыгивает вниз.       В то же мгновение хлысты плоти выстреливают из его рук — не в меня, а во всех остальных.       Гёмей встречает удар лоб в лоб. Топор со свистом врезается в первые два отростка и сминает их в кровавую кашу. Почти одновременно цепь сбивает траекторию третьего, уводя его вверх.       Санеми уходит влево резким скольжением, одновременно взмахнув катаной.       Обанай возвращается в бой раньше, чем должен был. Я успеваю заметить только пустое место там, где обычно стояла Мицури. В следующую секунду его клинок вспарывает тонкое, почти незаметное щупальце, летевшее Гию в шею.       Я срываюсь с места раньше команды.       Я всё исправлю.       Я всё—       — Стоять! — рявкает Санеми.       Поздно.       Из-под ноги Музана взмывает ещё один мясной отросток, что пролетает у меня над ухом.       Оборачиваюсь и понимаю, что он устремился туда, где Юширо и остальные спасают Мицури.       Тело разворачивается само.       Ладони с глухим хлопком бьют в землю. Перед ближайшими домами тут же вырастает косая ледяная стена.       Щупальце врезается в неё, пробивает наполовину — и вязнет.       Незуко уже там, одним чистым движением разрезает его напополам.       Я не успеваю выдохнуть.       Музан уже передо мной.       Его когти врезаются мне в лицо, вспарывая глаз. Следом ладонь вбивается мне в переносицу.       Череп хрустит так, что в голове гудит.       Меня швыряет вбок. Я влетаю в столб, удерживавший навес, и проламываю его спиной. Балки валятся откуда-то сверху, что-то острое скользит по щеке, оставляя горячую полосу.       Поднимаюсь слишком быстро. Нога ещё не успела нормально упереться, глаз ещё регенерирует, а тело уже снова рвётся вперёд.       — Назад, — спокойно бросает Гию, оказываясь между мной и Музаном.       — Уйди.       Он не отвечает.       Просто принимает появившиеся щупальца на меч.       Первый отросток бьёт сверху — Гию отводит его в сторону, но второй тут же прошивает ему рукав и сдирает мясо с предплечья широкой полосой.       Запах крови вспыхивает резче.       Голова сама дёргается в его сторону.       Нет.       Не его.       Только не его.       Ногти впиваются в собственную ладонь, сдирая кожу до мяса.       Гию даже не морщится, только меняет стойку и говорит не оборачиваясь:       — Контролируй дыхание.       Хочется рассмеяться ему в спину.       Какое дыхание?       Меня никто этому не учил.       Санеми врывается в спину Музана резко, чертит кровавую полосу вдоль позвоночника. Обанай почти одновременно заходит ниже, перерезая сухожилия под коленом, но демон не падает. Шар Гёмея уже летит сверху, и Музану приходится выставить руки перекрестьем, чтобы принять удар.       Почему, чтобы наконец перестать мешать им, нужно было увидеть, как Мицури захлёбывается кровью?       И всё равно часть меня шепчет, что без них я бы уже вырвал Музану позвоночник.       «Конечно», — почти ласково отзывается прародитель внутри. — «Слабые всегда мешают сильным. Такова их природа».       Заткнись.       Бросаюсь вперёд, но теперь медленнее.       Вклиниваюсь в окно, которое открыл Гёмей.       Ладонь врезается Музану в грудь. Лёд мгновенно ползёт по коже.       Он непроизвольно делает полшага назад, и в этот же миг Обанай на пару с Незуко режут его по его шее, выпуская фонтан крови.       Санеми уже обошёл спереди и замахивается катаной, намереваясь распороть его так же, как тот Мицури.       Музан выгибается всем телом.       Из его спины вырастает новая масса плоти — шире и грубее, чем раньше, она тут же бросается прямо на Санеми.       Я успею.       Одной рукой тяну его назад, а когти другой раздирают субстанцию надвое.       На секунду меня накрывает тёплым, влажным жаром чужой крови. Когти почти сами тянутся ко рту.       До треска в суставах сжимаю руку.       Желудок сводит пустым, жадным спазмом.       Нет.       Нельзя.       Отшатываюсь на полшага от своего же желания.       Музан тут же пользуется моментом, подшагивает ко мне и бьёт коленом в живот.       Воздух вылетает из лёгких.       Я сгибаюсь, и его пальцы тут же впиваются в волосы мне на затылке.       Слышу, как вновь появившиеся десятки хлыстов плоти не дают никому приблизиться к нам.       Он дёргает мою голову наверх, заставляя смотреть на себя.       — Вот, — ласково говорит он, царапая когтями скальп. — Так уже честнее. Не брат. Не человек. Просто голодный зверь, которого держат за горло, а он только и хочет кого-то разорвать.       Клыком царапаю нижнюю губу изнутри.       Ненавижу. Его. Себя. То, что его слова находят отклик.       Клинок Гию проходит у самого плеча, заставляя Музана отпустить и уйти.       Он сам захотел. Я знаю это по его улыбке. Он сам пустил его.       Валюсь на колено, кашляя густой, тёмной кровью.       Слышу быстрые и тихие шаги.       Незуко.       — Не подходи, — срывается у меня раньше, чем поднимаю голову.       Она замирает.       Я всё-таки поднимаю взгляд.       Лицо у неё белее обычного. На шее запёкшаяся кровь. Одна рука дрожит, хотя она изо всех сил пытается держать катану ровно.       И всё равно смотрит так, будто боится за меня больше, чем за себя.       …       Будто?       В груд что-то болезненно сжимается.       Она и правда не дорожит собой.       Внутри вспыхивает что-то жадное и неправильное. Не просто желание защитить. Спрятать. Утащить подальше. Чтобы никто даже не смел смотреть в её сторону.       «Моё», — почти беззвучно шепчет незнакомое, липкое чувство где-то под сердцем.       Дёргаюсь от этого слова, будто от ожога.       — Я в порядке, — пытаюсь изобразить подобие улыбки.              Голос выходит хриплый. Улыбка выходит рваной и дрожащей.       Она не верит.       Конечно нет.       Санеми сплёвывает кровь куда-то в сторону, подходя сзади.       — Камадо, либо начинаешь двигаться с нами, либо я тебя ещё раз сломаю челюсть и оставлю позади.       — Попробуй.       — Танджиро, — тихо, но жёстко влезает Гию.       Одного его тона хватает, чтобы я заткнулся.       Музан медленно переводит взгляд с меня на них. На каждого поочерёдно. Задерживается на Обанае, чьи руки уже по запястье в крови, но стойка стала только ниже и опаснее.       Потом туда, где я в последний раз видел Юширо. Сейчас его там уже нет.       Улыбка совсем чуть-чуть сползает с его лица.       Я вижу.       Ему не нравится, что нас всё ещё много. Что никто ещё не погиб. Даже то, что Обанай вернулся так быстро.       Гёмей медленно поднимает оружие, направляя его на прародителя.       — Ещё раз, — говорит он. — Пока не наступит рассвет.       Никто не отвечает.       Санеми срывается первым. Гию — сразу за ним.       Обанай одним прыжком уходит вверх, на крышу полуразрушенного дома справа. Незуко остаётся рядом со мной, сжимая катану так сильно, что дрожит рука. Пойдёт следом. Понимаю это сразу.       — Жди сигнала! — рявкает Санеми на бегу.       Про себя рычу, но с места не двигаюсь.       «Какой послушный» — насмешливо тянет голос внутри. — «Быстро же тебя надрессировали».       Раздражает. Хочется сорваться вперёд ему назло.       Музан расправляет плечи.       Из его тела снова ползёт плоть — только на этот раз чуть медленнее. Почти незаметно, но я вижу это. Будто даже у него однажды закончатся силы.       Цепь в руках Гёмея раскручивается до свиста и шипастый шар вылетает вперёд. Музан исчезает с места, уходя в сторону, ближе к стене и навесу соседнего дома.       Обанай уже там.       Он падает сверху бесшумно, как тень, и вынуждает Музана поднять голову. Этого момента хватает Санеми — он влетает сбоку и вонзает клинок ему под рёбра. Гию в ту же секунду входит с другой стороны, принимая на меч рванувшиеся навстречу хлысты плоти, не давая им ранить Санеми.       Сталь входит глубже.       И именно тогда я замечаю вырвавшийся из-под треснувшей балки жгут плоти — почти незаметный на фоне месива вокруг.       В Гию.       Со стороны раненой руки.       Он успевает развернуть клинок, но поздно. Лезвие только сбивает траекторию. Щупальце всё равно проходит по боку, вспарывая хаори и мясо под ним длинной мокрой полосой.       Запах крови тут же пробивает ноздри.       Слишком резко.       На землю падает несколько капель моей слюны.       Нет.       Нельзя.       Обанай уже понявший, что отвлечение сработало, тормозит падение рукой о стену и тут же отскакивает в сторону. В то место, где он был мгновение назад, с глухим треском врезается ещё одно щупальце.       Гёмей срывается вперёд.       — Вперёд, Танджиро! — приказывает он.       Я срываюсь следом.       За одно мгновение оказываюсь перед Музаном. Незуко чуть позади, готовая закрыть спину от внезапной атаки.       Локоть Музана резко идёт вниз, в висок Санеми, но Гию успевает отсечь руку у самого плеча. Обанай у него за спиной — клинок входит между лопаток. В следующую секунду сверху обрушивается топор Гёмея и врубается в ключицу, вдавливая Музана вниз.       Он зажат.       Ещё несколько секунд он точно не вырвется.       Но я медлю. Не атакую.       Что-то не так…              Узор снежинки тут же вспыхивает ярче. Чувствую это так ясно, будто вижу собственными глазами.       Под землёй движение.       Грунт вокруг Музана взрывается пылью и грязью. Десятки спрятанных щупалец рвутся наружу.       В Столпов.       Сразу во всех.       На один короткий удар сердца время перед глазами будто вязнет. Я успеваю увидеть каждого отчётливо.       В Гёмея щупальце летит сверху вниз.       Санеми — в спину.       Гию — со стороны раненой руки, в бок.       Обанай снизу, в живот.       Они не успеют.       Я тоже не успею.       Они…       погибнут?       Пальцы странно хрустят.       Руки сами идут в перекрёстном движении, будто я что-то резко рву в стороны. Из ногтей выстреливают тонкие белые нити.       Они тут же обвивают каждого из Столпов.       Я резко дёргаю их в разные стороны.       Щупальца врезаются в землю и воздух там, где ещё мгновение назад были их тела.       Никого не задело.       На лице Музана с новой силой вспыхивает интерес.       Я уже перед ним.       Кулак вбивается ему под рёбра.       Он сгибается ровно настолько, насколько мне нужно.       Следующий удар ладонью прихватывает предплечье льдом до самого локтя — и в это же мгновение туда врезается клинок Санеми, дробя замёрзшую плоть вместе с костью.       Музан сразу же отскакивает назад, одновременно выбрасывая в нас веер хлыстов.       На этот раз тело реагирует моментально.       Правая рука уходит вперёд — нити рвутся, перехватывая большую часть хлыстов в воздухе. Левая вскидывается следом, по натянутым белым нитям тут же ползёт лёд, схватывая плоть Музана в хрупкие, звенящие жгуты.       Оставшиеся щупальца летят в меня, но их перерезают Гию и Незуко.       На один короткий миг всё замирает.       Смотрю на тянущиеся нити из пальцев.       Если бы я дёрнул чуть посильнее, то всех их перерубило бы напополам. Тогда мне бы больше не пришлось их защищать. Стало бы проще.       Но я этого не сделал.       Слышу тяжелое дыхание каждого. Все они постепенно и осторожно отходят ко мне, всё ещё готовые вернуться в бой. Они устали. Долго не продержатся.       Прародитель поднимает подбородок выше, смотря на меня сверху вниз. В его глазах отражается искренний восторг, смешанный с удовлетворением.       — Неплохо, Танджиро, — тихо произносит он. — Но это ещё не всё. Разве не так?       Губы сами дёргаются в подобии улыбки. Медленно разлепляю пальцы, создавая между ними тонкие, белые нити. В свете уходящей луны они выглядят неправильно красивыми.       Достаточно дёрнуть — и всё, к чему они прикасаются, будто уже принадлежит мне.              Я сжимаю ладонь в кулак, чувствуя их разрыв раньше, чем мысль сформировалась бы до конца. Оборванные жилки бесшумно исчезают, будто бы их и не было.       — Сколько ещё сюрпризов нам приготовил, Камадо? — с оскалом спрашивает Санеми.       Даже не поворачиваюсь на него.              Один точно ещё будет.       Только не знаю когда.       — Вы мне больше не нужны, — он обводит взглядом каждого из Столпов. — Свою роль вы исполнили.       Санеми чуть смещается вперёд. Гёмей поворачивает плечо так, чтобы топор был готов сорваться без замаха. Гию остаётся слева, ближе к Незуко, что стоит за моим левым плечом.       Музан едва заметно улыбается, и в следующую секунду из его тела вырывается не привычный веер тяжёлых хлыстов, а что-то куда хуже. Тонкие, быстрые отростки, почти иглы, которые рвутся сразу на разных уровнях, сверху, по ногам, со стен, из-под карнизов. Их слишком много, чтобы просто отбивать по одному.       Шар Гёмея со свистом идёт по широкой дуге, ломая ближайшие отростки ещё в воздухе, Санеми выставляет меч перед собой, резким движением срезая несколько. Гию принимает на меч сразу два удара, а я цепляюсь взглядом за те, что летят за мою спину.       В Незуко.       Руки срываются сами раньше, чем успеваю подумать. Нити вылетают из пальцев почти без усилия, только знакомое натяжение в костяшках. Они режут воздух и успевают перехватить один из отростков, а второй уже проходит слишком близко. Незуко вскидывает катану, но её раненая рука всё ещё запаздывает.              Я тяну нить сильнее, чем нужно, и отросток уходит в сторону, врезаясь в черепицу ближайшего дома. Щепки летят из-под лезвия её меча, когда она всё же срезает щупальце.       — Не зевай, Камадо! — рявкает Санеми, тут же рванув ко мне.       Музан уже передо мной.       Когти врезаются мне в грудь неглубоко, но резко, разрывая одежду и плоть. Воздух выбивает из лёгких, боль приходит резкой волной.       Левой рукой цепляюсь за его запястье, и лёд тут же ползёт по коже вверх. Музан дёргается, пытаясь вырвать руку, но не успевает. Гию врезается слева и коротким, точным движением срезает всё, что я успел заморозить. Отсечённая кисть падает мне под ноги, и запах крови тут же бьёт в голову так густо, что на секунду становится тошно.       Глотка сжимается.       Санеми не даёт ему восстановить дистанцию. Влетает справа и вгоняет клинок в грудь. Обанай пронзает его шею со спины настолько быстро, что я успеваю увидеть только исчезнувший кончик меча из раны. Следом приходит тяжёлый удар Гёмея. Шипастый шар разбивает голову в кровавое ничто, земля под нами содрогается.       Голова прародителя тут же восстанавливается.       Ладонь вбивается в грудь Музану. Лёд тут же ползёт по его телу, пытаясь сковать его целиком. Но он будто ждал этого, и сам хватает мои запястья, не давая уйти.       Именно тогда чувствую, как из-под его ступней по всей округе расползается что-то живое.       — Назад! — вырывается у меня раньше, чем мысль успевает оформиться.       Санеми сразу отскакивает. Гию уходит следом, потянув за руку бросившуюся ко мне несмотря на предупреждение Незуко. Обанай успевает только оттолкнуться от плеча Музана, а вот Гёмей, который только подошёл, не успевает разорвать дистанцию.       Пол под прародителем разлетается, и вверх рвётся мясная масса — не один хлыст, не три, а целый узел плоти, из которого уже в движении вырастают новые отростки. Часть идёт в Гёмея, тут же обхватывая и сжимая его конечности, часть в Санеми, часть веером в стороны, чтобы никому не дать вернуться.       Пытаюсь вырваться, но всё, на что меня хватает, — это мизинцем выпустить тонкую нить, что обхватывает ближайшее щупальце. Лёд идёт по ним следом, и оно ломается, не успев просуществовать и секунды. Санеми уходит сам. Гию прикрывает сестру, отводя её в сторону. Обанай успевает скользнуть выше, почти стелясь вдоль разрушенной стены.       Потом я слышу тяжёлый топот по крышам слева.       — С дороги!       Иноске вылетает сверху так резко, будто его сбросили с неба. Два зазубренных клинка крест-накрест входят в бок той мясной массе, что уже почти сомкнулась на Гёмее, и рывком раздирают её в стороны. Куски плоти летят вниз вместе с черепицей.       Следом вижу нырнувшую вниз Канао.       Она одним невероятно точным движением срезает тонкий отросток, шедший в сухожилие Санеми.       Иноске продолжает резать появляющиеся один за одним мясные хлысты. Один его клинок вбивается в щупальце, удерживающее ногу Гёмея, второй рубит ещё по двум на руке и этого хватает, чтобы Столп вырвался.       Но поздно.       Слишком поздно.       Из-под обрывков мясной массы у него из живота торчит длинный отросток. Глубоко. Почти до позвоночника. Кровь медленно вытекает по нему вниз. Гёмей отступает ровно на полшага, будто просто меняет стойку.       Потом тяжело выдыхает.       Санеми тоже видит. Он обрывает свою атаку, отвлекаясь, едва не пропустив атаку в собственное сердце.       — Гёмей!       Музан ждал именно этого. Растерянности даже на секунду.       Он резко рвёт мои кисти вниз, ломая их. Он тут же пригибается от удара Иноске, почти складывается пополам чтобы пропустить над собой клинок Обаная, выбрасывает руку в сторону, блокируя удар Гию.       Гёмей опускается на одно колено и в ту же секунду тонкая нить плоти срывается руки Музана, пробивая сердце.       Столп тяжело выдыхает, заваливаясь на спину.       Тут же затихает.       На один короткий миг всё вокруг будто глохнет. В этой тишине внутри меня вспыхивает чужая, холодная мысль.       Одним слабым меньше.       Только слабые умирают.       Меня передёргивает так резко, будто ударили.       Это не моя мысль… Или моя?              «Тело знает лучше», — тихо, почти ласково шевелится внутри голос Музана. — «Ты же сам видишь, как легко всё становится без мёртвого груза».       Закрой рот.       — Одно насекомое сдохло — на его место тут же приползли двое новых, — хмыкает прародитель. — Поэтому люди отвратительны.       Низкий рык вырывается из горла раньше, чем я сам понимаю, кому он адресован.       Ладонь, ещё не до конца восстановившаяся, врезается Музану в лицо, вонзая когти ему в щёку. Лёд схватывает нижнюю челюсть, и появившаяся рядом Канао тут же этим пользуется: её клинок проходит по замороженной плоти, оголяя полость рта.       Прародитель дёргается, но Иноске уже слева. С рыком он вбивает клинки туда же, делая разрыв глубже, распарывая щеку и часть шеи.       Тёмная кровь окатывает моё лицо. Несколько капель попадают в рот. Язык инстинктивно тянется их собрать, но я смыкаю челюсть на полпути и с хрустом откусываю себе кончик языка.       Боль простреливает до висков.       Лучше так.       Музан отскакивает назад и проводит тыльной стороной ладони по уже зажившей челюсти. Я нащупываю обрубок языка зубами.       Проходит мгновение.       Ничего.       Только спустя пару секунд чувствую, как плоть всё-таки начинает нарастать заново.       Медленно.              Слишком медленно.       Санеми где-то сбоку делает несколько тяжёлых шагов к Гёмею и замирает прямо над ним. Сначала даже не смотрит вниз, будто надеется, что если не посмотрит, то случившееся не станет настоящим. Потом всё-таки смотрит.       Лицо у него искажается так сильно, что в нём не остаётся ничего человеческого. Рукоять меча скрипит у него в ладони.       — Твою мать… — вылетает у него хрипло, почти неслышно.       Музан лениво улыбается.       Из-под его ступней по земле с сухим шорохом срываются тонкие мясные иглы.       Все — в Санеми.       В бок. В горло. Под рёбра. В колено. В грудь. Куда угодно, лишь бы воспользоваться этой секундой и убить его.       Нити вылетают у меня из пальцев раньше, чем я успеваю принять решение. Одна перехватывает ближайший отросток, вторая срывает другой в сторону, третья цепляется сразу за несколько и рывком ломает траекторию ещё двух.       Одна игла всё равно полосует Санеми по лицу, другая рвёт форму на плече.       Он вздрагивает, касается выступившей крови, а потом с такой силой бьёт себя ладонью по щеке, будто пытается выбить из головы саму возможность замереть.       Обанай, как и Гию, ничего не говорит. Только злость в их запахе вспыхивает с новой силой.       Музан двигается резко, возникая прямо передо мной.       Руки вскидываются сами, принимая его кулак на предплечье, и я тут же отвечаю локтем в горло. Прародитель срезает это движение ударом когтей по животу.       Плоть рвётся.       На одно жуткое мгновение чувствую, как собственные внутренности скользят мне в ладони.       Незуко и Гию заходят слева почти одновременно. Иноске в прыжке целит в шею. Обанай выходит со спины, в позвоночник. Канао вклинивается ниже. Санеми рывком входит спереди, в грудь.       Все ждут, что я схвачу его. Заморожу. Удержу.       Но не могу.       Руки инстинктивно тянутся к животу, ловя выпавшие внутренности, и я сам отшатываюсь назад на несколько шагов.       Все тут же оборачиваются на меня.       Всего на миг отвлекаются, но этого хватает.       Музан выскальзывает из кольца и отступает.       Следующие несколько секунд проходят в полной тишине. Все смотрят только на меня, пока кишки медленно, отвратительно медленно втягиваются обратно, а рана наконец начинает стягиваться.       Меня пробирает дрожь.       Осознание приходит сразу.       — Так быстро? — удивлённо тянет Музан. — Ты вновь становишься больше человеком, чем демоном.       Незуко тут же подскакивает сбоку, подаёт руку и помогает встать. Её сердце стучит так быстро, что вибрация через ладонь передаётся мне.              — Если продолжишь сопротивляться мне, станешь никчёмным, слабым человеком, — с раздражением выплёвывает прародитель. — Подчинись. Склони голову. И я избавлю тебя от этой участи.       Я только улыбаюсь, сплёвывая густую кровь.       — Ты начинаешь бояться? — голос звучит неестественно уверенно, почти чуждо. — Боишься, что через несколько минут исчезнешь и уже не сможешь управлять моим телом?       На его лице проступает оскал. В запахе вспыхивает уверенность.       Такая же фальшивая, как была у Доумы.       Рассвет уже близко.       И страшен он здесь только ему.       — Ты ответишь за свои слова, мальчишка.       Все мы тут же срываемся к нему.       Он срывается в ответ.       Гию одним точным движением срезает щупальце, целившее мне в шею, а Канао прикрывает его от бокового выпада. Иноске с рёвом перерубает два отростка, поднявшихся из-под ног сзади. Санеми отклоняет голову и тут же пробивает Музану грудь. Обанай вонзает меч ему в спину. Незуко срезает левую кисть и сразу смещается мне за плечо, уходя от мясного хлыста.       Во мне вспыхивает что-то тёмное, затхлое. Как гнилая кровь.       Когти, вонзившиеся в живот прародителя, начинают пульсировать, и от раны по его телу расползаются фиолетовые жилки.       Яд.       Удары тут же становятся рваными, уродливыми, жадными до крови.       Меньше чем за секунду когти повторно вспарывают живот, потом уходят выше, под рёбра, и в конце разрывают горло, поднимая новый фонтан крови.       — Как… отвратительно, — на выдохе тянет он с улыбкой. — Тебе идёт.       Я вгоняю когти ему в предплечья, выпускаю нити и дёргаю вниз.       Сухожилия рвутся, как тонкие струны.       Музан почти вслепую взмахивает когтями назад, в Обаная.       Тот успевает сместить голову.       Но не полностью.       Коготь проходит поперёк лица.       Сначала я не понимаю, что именно произошло. Только вижу что-то белое на пальцах Музана, слышу, как шипит змея на плече Обаная, и замечаю, как он отшатывается, ниже опуская меч.       Потом кровь начинает течь по обеим сторонам лица густыми струями.              Глаза.       Не выбиты полностью, но по тому, как он судорожно моргает в пустоту, ясно: он почти ничего не видит.       — Игуро-сан! — вскрикивает Канао.       Он не отвечает.       Только тыльной стороной ладони размазывает кровь по лицу, пачкая бинты, и снова поднимает меч.       Музан перехватывает кисть Иноске, чьи клинки застряли у него в теле, и отбрасывает его в сторону. Тонкая нить плоти тут же пробивает ступню Канао, заставляя её вскрикнуть и рухнуть на спину.       Столпы отступают сами, прикрывая раненых.       Все.       Кроме неё.       Незуко всё ещё остаётся у меня за спиной, отбивая щупальца.       — Незуко, назад! — кричит ей Гию.       Музан резко хватает меня за горло одной рукой, поднимая над собой и с раздражением наблюдая, как его раны срастаются медленнее из-за яда.       У меня в ладони тут же вырастает костяной пульсирующий серп, и я вгоняю его ему в грудь. Тот почти не глядя выдёргивает оружие и сжимает хватку сильнее. Переводит взгляд на обернувшуюся сестру.              Я всё понимаю сразу.              Хлысты расходятся в стороны, не давая никому вмешаться. Вырвавшиеся из его запястья нити плоти прижимают мою руку с мечом.       Он перехватывает серп удобнее.       Замахивается на неё.       Нет.       Нет!       Что-то вспыхивает белым.       Я только успеваю увидеть исчезнувшую Незуко и упавшую на землю руку Музана.       Следующая вспышка проходит через мгновение, я только успеваю уловить жёлтый силуэт. Выжигает прямую линию в воздухе, отсекая вторую руку, и в следующий миг я уже оказываюсь рядом с остальными.       — Простите, — выдыхает знакомый звонкий голос. — Как только смог подняться, сразу же пришёл на помощь.       Дыхание у него тяжёлое, неровное, но клинок в руке неподвижен.       Зеницу.       — Сколько ещё отбросов попытается мне помешать?! — взвывает Музан, бросаясь в атаку.       И тут же замирает.       Небо над нами начинает светлеть.       Совсем немного.       Но этого хватает.       Он делает два быстрых шага назад.       Я понимаю сразу: он хочет бежать.       Как трус.       — Скоро ты снова станешь человеком, — говорит он, глядя мне в глаза. — Слабым. Хрупким. Смертным. И всё это было зря. Считайте это победой, раз сумели выжить.       Зеницу не опускает клинок. Делает ещё шаг вперёд, закрывая собой Незуко.       Она оказывается у него за спиной.       И именно в это мгновение прародитель резко дёргает плечом.       Из обрубка руки срывается тонкий мясной шип.       Слишком быстро.       Слишком низко.       Слишком точно.       Никто не успевает даже вскрикнуть.       Шип входит Незуко под рёбра.       Глубоко.       Лицо сестры на секунду пустеет, а потом она сгибается, зажимая бок.       — Незуко! — срывается у меня и Зеницу одновременно.       Я дёргаюсь к ней, но Музан уже отступает назад, рваными скачками уходя по крышам прочь от светлеющего горизонта.       — Не смей! — рычу я, падая на колени рядом с ней.       Тянусь к её ране, но Зеницу хватает меня за запястье.       Я впервые вижу у него такой взгляд.       Не испуганный.       Не растерянный.       Злой.       До дрожи серьёзный.       — Иди, — говорит он, тяжело дыша. — Если ты его сейчас не догонишь, всё это было зря.       — Я не оставлю её…       — ИДИ! — кричит он так резко, что я замираю. — Я не дам ей умереть. Доверься мне хоть раз.              На одно короткое мгновение всё внутри рвётся в разные стороны.       Незуко.       Музан.       Незуко.       Музан.       — Танджиро… — хрипло выдыхает сестра, всё ещё зажимая рану. — Иди…       Нет.       Не хочу.       Не так.       Но Музан уже уходит.       И я знаю: если дать ему ещё полминуты, он снова начнёт рвать дистанцию, уходить под землю, петлять между домами и тянуть время до последнего.       Только я сейчас могу его удержать.       Только я.       Я вырываю руку из хватки Зеницу и срываюсь вперёд.       Санеми уже далеко впереди. Гию — за ним, несмотря на кровь на боку. Обанай почти вслепую уходит по крышам выше. Иноске рвётся следом с хриплым рёвом. Канао, прихрамывая, всё равно не отстаёт.       Музан не бежит прямо.       Он мечется.       Меняет траекторию каждый второй шаг.       Дважды уходит в землю по пояс, а затем и целиком, словно пытаясь провалиться под улицу и уйти под домами.       Но теперь я чувствую его слишком ясно.       Где он.       Куда рванёт.       Где вынырнет.       Под ногами вспыхивает узор снежинки.       Нити срываются из пальцев к стенам домов. Белые жилки натягиваются над улицей, как паутина. Лёд ползёт по ним следом, сковывая выходы из переулка и нижние края крыш.       Музан выскакивает ровно там, где я и ждал.       Слишком близко к земле.       Санеми вонзает меч ему в плечо.       Гию срезает хлыст, идущий Санеми в горло.       Иноске, почти не тормозя, врезается в него всем телом и с рёвом срывает ещё кусок груди клинками.       Канао заходит снизу и точным ударом срезает сухожилие под коленом.       Обанай падает сверху молча, как нож, и вонзает меч ему в спину.       Яд в крови Музана продолжает работать.       Я вижу это.       Регенерация идёт рывками.       Рвано.       Слабо.       Рассвет дышит ему в спину.       — Жалкое существо, — шипит он, глядя только на меня. — Даже сейчас ты не понимаешь, что умираешь вместе со мной.       — Заткнись.       Когти вонзаются ему под рёбра.       Вторая рука стягивает нити на его руках вниз.       Лёд схватывает грудную клетку.       Он дёргается, пытаясь вырваться, но на этот раз все уже бьют вместе.       Сталь.       Кровь.       Хруст.       Осколки льда.       Музан рвёт тело вперёд, пытаясь вырваться, но солнце уже касается его плеча.       Плоть начинает дымиться.       Он впервые кричит по-настоящему.       Не от боли.       От ужаса.       Я держу его.       Держу даже тогда, когда собственные руки начинают дрожать и неметь.       Держу, пока он бьёт меня по лицу остатками рук.       Держу, пока свет ползёт по нему всё выше.       В последний миг он всё же дёргает плечом. Десяток хлыстов плоти срываются не в меня — мимо, ниже, в сторону улицы позади.       Мне плевать.       Я не отпускаю.              Пока лицо не начинает осыпаться.              Пока глаза не выгорают.              Пока плоть не трескается, рассыпаясь пеплом и чёрной золой.              Пока от него не остаётся ничего, кроме крика, вони горелой крови и ветра, уносящего прах.              Слабость тут же наваливается. Будто всё в моём теле ждало этого момента.              «Я всё равно победил» — спокойно шепчет внутри Музан.       В следующую секунду в ноздри пробивается запах Незуко.       Неправильный.       Медленно угасающий.              Тут же срываюсь назад раньше, чем кто-то успевает окликнуть.       Меня будто что-то дёргает вперёд. Крыши, проломы, кровь под ногами — всё смазывается в одно пятно.       Слышу только одно.       Звук её сердца.       Точнее его отсутствие.       Только Зеницу сбивчиво дышит.       Я вижу его первым.       Он сидит под той же стеной, что я его оставил, только дырок в ней стало больше. Меч валяется рядом. Рука свисает вдоль его тела безвольной тряпкой. Голова опущена, плечи дрожат. Второй рукой он сжимает сестру.       Когда я делаю шаг ближе, он поднимает на меня свой замутнённый взгляд.       Никакой надежды на лице.       Только беспомощность.       Незуко на его коленях, катана валяется где-то сбоку. Волосы растрёпанные. На щеке подсохшее по краям пятно крови. Одежда разорвана в области сердца. Ткань там почти чёрная от впитавшейся крови.       Она не двигается.       Совсем.       Ни одного короткого сбоя дыхания.       Ни одного едва заметного напряжения в пальцах.       Ни дрожи ресниц.       Ничего.       Я падаю на колени перед ней.       Нет.       Нет, нет, нет.       Рука сама тянется к её плечу, но в последний момент замирает в воздухе.       Страшно.       Это ведь неправда.       Не может быть.       Пальцы всё-таки ложатся ей на шею.       Кожа холоднее, чем должна быть.       Под пальцами — ничего.       Смещаю руку чуть выше. Ниже. Сильнее. Мягче.       Ничего.       — Незуко… — голос выходит тихо, сорванно, почти не моим.       Она не отвечает.       Вторая ладонь ложится ей на грудь. Давлю сильнее, будто это может что-то изменить. Будто если нащупаю хоть слабый толчок, хоть один, этого хватит, чтобы мир не провалился туда, куда уже проваливается.       Ничего.       Только тяжёлая, мокрая ткань под рукой.       И застывшее тело под ней.       Голова начинает гудеть.       Слишком тихо вокруг.       Слишком.       Слышу, как где-то дальше ещё кто-то тяжело дышит. Как капает кровь с чьего-то рукава. Как потрескивает осевшая черепица под шагом. Но всё это будто за огромной стеной, до которой мне уже нет дела.       Потому что здесь — пусто.       — Я… — голос Зеницу ломается у меня за спиной. — Я отбил первый удар. Потом ещё один. Потом одновременно появилось столько этих щупалец, она меня оттолкнула и я… Я…       Замолкает на секунду, давясь слезами.       — Клянусь, Танджиро я…       Пальцы сами поднимаются к её лицу. Подушечкой большого пальца стираю засохшую полоску крови со щеки. Медленно. Осторожно. Так, будто она сейчас дёрнется, недовольно нахмурится, оттолкнёт мою руку и скажет, что я опять слишком волнуюсь.       Ничего.       Её больше нет.       Будто кто-то огромный и тупой с силой проворачивает что-то у меня внутри. Не сердце. Глубже. Где-то между рёбрами, под горлом, в самой середине. Воздух застревает в груди и не идёт дальше. Рот открывается, но вдох не идёт. Только короткий, сломанный звук царапает глотку.       Нет.       Невозможно.       Только не она.       Я ведь…       Я же…              Рука соскальзывает с её щеки на плечо и сильнее сжимает ткань. Настолько сильно, что костяшки начинают ныть. Не отпускаю. Боюсь отпустить, будто если уберу руку, она станет ещё дальше. Ещё мертвее.       Взгляд цепляется за всё сразу и ни за что.       За прядь волос, прилипшую к скуле.       За приоткрытые губы.       За неподвижность. Больше всего за неподвижность.       Потому что это не похоже на неё. Вообще. Незуко всегда была тёплой. Живой. Двигающейся даже в покое. В ней всегда было столько всего: дыхание, взгляд, тихий шаг, готовность сорваться вперёд, даже когда страшно.       А тут подделка. Просто форма моей Незуко.       Это не она.       Сзади осторожно подходит кто-то ещё.       По шагу узнаю Гию.       Потом Санеми.       Кто-то останавливается дальше. Кажется, Канао. Иноске, наоборот, застывает чуть в стороне слишком шумно, слишком живо для этой тишины, и их присутствие ощущается неуместным.       Никто не говорит.       Если кто-то посмеет сказать что-то не то, я убью его.       Внутри нет слёз.       Нет крика.       Даже злости.       Только чудовищная пустота, от которой начинает звенеть в ушах.       И под этой пустотой — ещё что-то.       Гораздо хуже.       Первая, липкая, отвратительная мысль появляется так тихо, что я не сразу понимаю: она не моя.       Она ушла.       Бросила меня, хотя обещала быть до конца.       Ты соврала мне!       Нет…       Нет, нет.       Она бы так не поступила.       Я ведь даже ничего не сказал ей.       Она не могла.       Это не…              Пальцы на её плече сжимаются сильнее.       Тошнота поднимается к горлу.       Опускаюсь ниже, почти касаясь лбом её виска. Холод от её кожи чувствуется уже отчётливо. И от этого что-то наконец трескается.       Воздух всё-таки прорывается в лёгкие.       Вместе с ним прорывается что-то похожее на звук. Сдавленный, рваный выдох, будто мне вспороли грудную клетку изнутри и забыли потом собрать обратно.       — Незуко…       Почти шёпотом выходит у меня.       Будто такой тон что-то изменит.       Не меняет.       Только тишина в ответ.       И моя рука, всё ещё вцепившаяся в её одежду так, будто это единственное, что держит меня на месте.       «Моя смерть стоила того?» — с любопытством тянет Музан.       Нет…       Не стоила.       Даже близко.       «Ты всё ещё можешь не потерять её», — почти шёпотом продолжает он. — «Ты ведь знаешь, как».       Не знаю.       «Знаешь».       Знаю.       Но это неправильно.       Я не могу…       «Тогда утром от неё останется только имя», — хмыкает он. — «Пустой след. Смазанный образ. Ничего, за что человек мог бы зацепиться.»       Меня начинает трясти.       — Танджиро… — раздаётся осторожный голос Гию, подошедшего на шаг ближе.       Только взмахиваю когтями назад, не попадая.       Слишком далеко.       Но он отступает.       Никто не смеет подойти.       Я не могу её потерять.       Она моя.       Мысль чудовищная.       Меня мутит от самого себя.       Но она уже здесь.       Она будет в безопасности.       Даже так.       Обоими руками осторожно сжимаю её предплечья, нежным движением сдирая небольшой кусок.       Чувствую, как кто-то тут же бросается на меня сзади и сверху. Вижу, как кожа Зеницу бледнеет, а сам он замирает.       Но это уже не важно.       Клыки входят в плоть, и на один короткий миг весь мир вокруг проваливается в белый шум. Лекарство почти завершившее свою работу растворяется в несколько секунд, оставляя за собой только неприятное жжение внутри.       «Молодец, Танджиро» — убаюкивающе говорит Музан. — «Ты всё сделал правильно».       Сзади металл скользит по ножнам.       Санеми.       Гию.       Иноске.       Канао.       Обанай сверху.       Но тело уже двигается раньше их.       Нити рвутся наружу почти инстинктивно, хватая каждого из них и отбрасывая далеко назад. Следующий взмах руки заключает их в ледяную тюрьму. Не смертельную, но мешать не смогут.       В одно движение оказываюсь на крыше, осматривая каждого из них. Взгляд цепляется за Зеницу.       Это он ведь виноват.       Всё ещё сидит возле неё, белый как полотно, и даже не пытается погнаться за мной.       Уже не важно.       Город размывается в кровавых, серых, ледяных пятнах где-то позади.       Солнце, гревшее совсем недавно, теперь ощущается насмешкой.       Внутри меня шевелится остаток Музана.       Что-то от Незуко.       Что-то от всех остальных, сливающееся во что-то одно.       И я сам — слишком маленький среди них, чтобы понять, кто из нас ещё имеет право называться Танджиро.