что происходит ?

      Как же ей не хотелось идти сегодня в школу. Это невозможно передать словами, после вчерашнего ей вообще ничего не хочется. Признавшись честно, пока она не оказалась дома, то не понимала, насколько всё серьёзно, но готовя себе еду и раз шесть порезавшись стало понятно, что салат не будет её ужином. Пришлось есть рис с курицей, разогретые в микроволновке.       К сожалению, на этом неудачи не закончились. Пока шла в спальню, ударилась ногой об тумбочку. Раньше она думала, что удар мизинца об угол тумбочки — это какой-то комедийный шутливый момент, а не настоящая боль, которая пробивает до мозга. С горем пополам, упав на кровать, понимает, что надо ещё душ принимать, но просто не может и не хочет. Так что стаскивает с себя одежду, надевая чистую, и продолжает лежать.

Почему я такая дура?

      Почему просто не поняла, что Даен будет ещё одной ошибкой. Соха не понимает, на самом деле не понимает, как можно не видеть, что человек тобой пользуется.

«Я делала это по просьбе Харин».

      Как же, блять, больно это прокручивать в голове. Хочется просто забыть этот день, вообще не приходить в школу. Отмотать время часов на пять назад и просто не вставать с тёмной, мягкой и заманчивой кровати. На которой она и засыпает, думая о несправедливости судьбы.       Утром всё повторилось, но на этот раз сил принять ванну ей хватило, хоть и с большим превозмоганием. К сожалению, в отличие от ванны, кухня её победила. Плюс один новый ожог и сгоревший омлет. На ней точно есть какое-то проклятие на их приготовление.       К счастью, до школы она добралась спокойно. Если забыть про минуту стояния перед воротами, пока мозг убеждал тело, что она должна зайти.

Как ей в глаза Даен смотреть?

      Наверное, лучше вообще этого не делать… учитывая, что той это противно.       Вздохнув и опустив голову, чешет затылок и всё-таки проходит на территорию учебного заведения. Всё как всегда: толпы учениц, которые куда-то спешат, пара учителей.       Почему в школе для девушек есть учителя-мужчины? Разве не должен быть у них тут запрет?       Это как-то тупо — не давать тут находиться подросткам-парням, но позволять взрослым мужчинам. Хотя если человек профессионал своего дела, то пол не играет никакой роли. Тварью ты можешь быть независимо от того, как себя идентифицируешь. — Эй, вы слышали, выходит новый фильм? — радостный голос раздаётся где-то справа.       Соха оборачивается на звук. Его обладательница налетает на двух своих подруг, обнимая их со спины и ослепляет тем, как довольно улыбается. Не все люди так умеют, далеко не все. Большинство улыбаются фальшиво, холодно, вежливо, но не радостно.       Не то чтобы Соху это волновало — просто наблюдение. Так же как она и замечает, что её одноклассницы отстраняются от неё и смотрят с той неприятной искрой. Как же хорошо, что ей на это в принципе всё равно.       Хмм, Суджи, Джаын и Джин где-то пропадают. Доа и Даен тоже. Даен, что же теперь будет? Ну, сегодня и узнается.       За минуту до начала уроков, чуть раньше учителя, вошли все пятеро. На удивление, лекции проходили спокойно. Каждый учитель что-то говорил, писал, показывал, выполнял свою работу, если коротко. Соха почти не обращала на это внимания — её взгляд слишком часто сосредотачивался на Даен, а где взгляд, там и мысли. Она понимает, что они теперь не подруги, или точнее, что никогда ими и не были, по крайней мере в понимании одной из них, но всё равно ей неприятно это осознавать. Осознавать, что она снова ошиблась в человеке. Как же её это нервирует. Собственное неумение понимать и читать людей. Стольких плохих ситуаций можно было бы избежать, если бы не эта слабость.       Всё-таки сенсей был прав: сила далеко не в мышцах, но для некоторых это единственный способ казаться опасным. Как же ей хочется видеть души и мысли людей, а не просто использовать наблюдательность и молиться, чтобы человек не слишком хорошо вжился в роль. Потому что тогда она просто не сможет этого понять и примет пластик за кожу. — Урок окончен, на домашнее задание выполните всю 67 страницу и не забудьте расписывать примеры, а не просто давать ответ, — стукнув фломастером об стол, откладывает его.       Женщина, а если точнее — учительница по алгебре, наклоняется, чтобы взять свою сумку и упаковать в неё планшет и другие вещи, после чего обводит взглядом класс, задерживаясь на Харин, и только тогда выходит, оставляя их одних. — Суджи, не хочешь с нами пойти в столовую? — весёлый и радостный голос.       Мимо Сохи пролетает какая-то девушка, параллельно скинув книги Джин со стола. Её соседка по парте слезает со стула и рыщет по полу, чтобы собрать всё обратно.       Тем временем виновница этого спирается на лавку Суджи, полностью игнорируя остальных. Через секунды к ним подходят ещё двое, и вот теперь на Сон давят уже три пары глаз, если забыть про Джаын, которая спит на лавке головой к окну. — Ну давай соглашайся, большая перемена хоть и длится час, но нужно ещё в очереди выстоять, — нетерпеливо добавляет.       Очередь? А точно, она там есть, но если ты в компании самой Пак Харин, то других людей для тебя не существует. В принципе, ничего удивительного, что работники школы делают поблажки дочери директорки.       Хм… а ещё она не заметила за всем этим, что уже большая перемена. — Не сегодня, мне нужно зайти к учителю, — вежливо отвечает она и поднимается.       Соха делает то же самое: ей тоже нет смысла здесь сидеть. Достав из рюкзака протеиновый батончик и бутылку воды, она выходит из класса. По коридорам ходят ученики — что неудивительно. Правда, в этом корпусе их немного, и это тоже вполне ожидаемо. Зато на улице учениц больше.       Её любимая лавка, как всегда, свободна, что неудивительно, учитывая её слегка отдалённое расположение. Если честно, она нашла её тогда, когда заблудилась. Садится в позу лотоса — так удобнее — и вдруг понимает, что нога сегодня совсем не болит. Учитывая вчерашнее, должно было быть хуже. Лопатки тоже в порядке. Хмм… похоже, её тело уже действительно привыкло ко всему этому, а мазь всё-таки хорошая. Та медсестра знала своё дело.

Может, и ей пойти в медсёстры?

      Теоретически работа неплохая, тоже медицина. Да, придётся всегда быть на вторых ролях, но это не так уж и плохо. Ответственности меньше, обязанностей тоже. Единственный минус — больше работы с людьми, но разве у врача иначе? Надо будет об этом подумать. Курсы первой помощи она прошла, основы знает. Точнее — знает, что делать в самых худших случаях. — Хочешь?       Голос раздаётся прямо перед ней.

Кто, чёрт возьми, так тихо ходит?

      Потому что её сердце сейчас бьётся, как Биг-Бен по ощущениям — вот-вот выскочит из груди.       Как так вообще можно?       Подняв взгляд с земли — зачем она вообще туда смотрела?       Видит перед собой картонную упаковку сладкого молока. Пару секунд не понимает, что вообще происходит, пока не замечает, кто именно ей это предлагает. — Суджи, ты же говорила, что пойдёшь к учителю? — неуверенно произносит, так что это звучит скорее как вопрос.       Сон улыбается уголком губ, а в глазах мелькает что-то довольное. — А ты всё-таки меня слушала.       Соха кивает и берёт из её рук сладкий перекус, стараясь не касаться пальцев. Что ж, на вкус это явно лучше воды, и калорий, однозначно, больше. Как и тем для разговора у Суджи — явно больше, чем просто «угостить». Это видно по тому, как она не отходит, как смотрит на неё: будто решает, стоит ли продолжать, или уже можно. А может, Сохе всё это просто кажется. — Почему ты отказалась участвовать в игре? — наконец спрашивает она.       Соху это даже не удивляет. Она примерно этого и ожидала. Это не первый раз, когда ей задают этот вопрос, так что она знает, что сказать. — А почему люди отказываются участвовать в играх? Потому что они им не нравятся, — пожимает плечами и возвращается к трубочке.       Суджи несколько секунд молчит — возможно, обдумывает услышанное или формулирует следующий вопрос. В конце концов улыбается и садится рядом. Похоже, разговор будет долгим, но, по крайней мере, теперь их глаза на одном уровне. В принципе, Соха не против — она всё равно редко смотрит на собеседника, ей больше нравятся кусты. — Слишком обобщённо. Каждый человек это отдельная личность и отдельный характер, — старается говорить спокойным тоном.       Но Соха всё равно понимает: это способ намекнуть, что нужен более развёрнутый ответ. Что ж, ладно. Настроение ей сегодня уже сложно испортить, так что можно и поговорить. — Я против унижения людей. Это неправильно и аморально. Тем более выбирать козла отпущения демократическим путём. Это больше похоже на средневековую казнь, — снова пожимает плечами и сжимает картонную упаковку, бросая её в мусорник, но та ударяется о край и падает на землю — Жаль.       Вздохнув, она встаёт и подходит к урне, чтобы, как нормальный человек, выбросить упаковку. Пока делает это, чувствует на себе пристальный взгляд. Немного некомфортно, но жить можно. Вернувшись, она садится на другой конец лавки, но разворачивается так, чтобы всё-таки видеть человека, а не кусты. — Значит, ты против игры, — довольно произносит Суджи, будто только что зафиксировала неоспоримый факт.       Она и правда выглядит удовлетворённой, словно выиграла золотую медаль на соревнованиях. Лёгкая, настоящая… настоящая улыбка.       Соха смотрит на неё, не понимая, что именно видит. Эта улыбка не подходит Суджи — точнее, тому образу, который Соха для неё создала. Так искренне не улыбаются люди, для которых манипулирование другими — всего лишь игра. Хотя, скорее всего, Соха просто ошибается, и эта улыбка так же наигранна, как и все остальные. — Я против участия в ней, — на всякий случай уточняет она и разминает затёкшую шею.       На самом деле сейчас у них очень похожие эмоции и мысли. У обеих одна и та же проблема: придуманный образ не совпадает с реальным человеком. Это неудобно для обеих, но что с этим делать — непонятно.       Суджи разглядывает Соху. Раньше она делала это редко — до недавнего времени эта девушка её вообще не интересовала. Разве что то, как легко она нашла общий язык с Даен, вызывало вопросы. Но когда она отказалась от игры… это было неожиданно. А теперь — это проблема. Или нет.

Чем дольше человек во тьме, тем меньше света в конце тоннеля ему нужно, чтобы поверить в чудо.

— Но ты ведь всё равно не хочешь быть в F ? Мы можем обменяться голосами, и тогда…

Не хочу —

— Что?       Суджи не понимает. Что здесь вообще происходит, как человек может не хотеть подняться в ранге? И при этом она осознаёт, что нашла Джaин-02. Вот уж действительно — судьба её не любит: если не одна упрямая, так другая. Но ладно, та хотя бы может дать сдачи. Хоть какое-то утешение.

Стоп.

Синяк?

      Минимальное, светло-фиолетовое, почти незаметное пятнышко выглядывает из-под воротника. Что за…? Если присмотреться, на пальцах есть пластыри и… след от ожога.

Круглый.

      Соха замечает этот взгляд, задержавшийся на её руке. Если честно, ей становится немного стыдно из-за того, сколько у неё ран, и она прикрывает их другой рукой. Суджи смотрит ей в глаза с явным вопросом.       Неужели так удивляет неуклюжесть Сохи?       Она не хочет объяснять, что несколько раз поранилась, пока резала овощи, а потом ей на руку плеснула горячая капля масла, оставив ожог. Это звучит как приговор: девушка, которая не умеет готовить, да ещё и живёт одна.       Зато в голове Суджи сейчас совсем другое. Там складывается тяжёлый пазл. Если сократить его то суть, выходит следующая: Харин издевается над Джaын, которая добровольно идёт в класс F и получает от неё ожоги сигаретами. Джaын выходит с самого низкого уровня, и по той же схеме туда же заходит Соха. У Сохи подозрительный ожог и раны, а в понедельник она пришла только на последние уроки — так же, как иногда делала Джaин. Вывод: Соха — замена Джaын для Харин.       Вот же психопатка. — Я не хочу участвовать в этом. И если из-за этого мне придётся быть в F я не против, — она поднимает руки в жесте капитуляции.       А в чужих глазах в этот момент будто рушится надежда на лёгкую игру. Та поправляет волосы и незаметно для себя вздыхает, наклоняясь вперёд. — Харин тебя запугала? — осторожно спрашивает она, надеясь не спугнуть.       Суджи помнит, как Джaын вздрагивает, услышав это имя: как напрягаются плечи, как глаза наполняются влагой. Даже у неё тогда сжимается сердце. Так хочется обнять ту девушку, которая пережила так много. Но разум понимает: Джаын ещё нужно время, чтобы привыкнуть хотя бы к нормальному общению — не говоря уже о дружбе.       Соха же никак не реагирует. Просто закатывает глаза, будто не хочет слышать это имя, и всё. Ни капли страха — лишь лёгкое напряжение. — Ты же понимаешь, что тебя ждёт? Ты, наверное, уже даже пережила это… вот, — она наклоняется ближе, касаясь синяка над воротником. — Кто тебе это сделал? Это ведь была Даен, правда?       Соха снова действует на автопилоте. Она хватает её за запястье — не сильно, но достаточно, чтобы убрать чужую руку. Всё происходит так быстро, что она сама теряется, увидев, как сжимает чью-то ладонь. Моргает, смотрит и уже собирается извиниться, отпустить, сказать что-то большее, чем короткий отказ… но не успевает. — Суджи, у тебя фетиш на F-ранг? Почему ты так к ним лезешь? — звучит это скорее как сарказм или шутка.       Вместе с этими словами Даен с хлопком кладёт руки на плечи Сон и наклоняется к ней. На лице — игривая, довольная улыбка, она даже облизывает губы, пока говорит. Пальцы поочерёдно нажимают на плечи, будто играя на пианино. Хотя больше похоже, что она выбирает, какое именно плечо сломать. — Больше так не делай, — добавляет она и убирает руки, переходя за спину Сохи.       По телу Сохи пробегают мурашки, когда горячие пальцы сначала касаются основания шеи, а потом немного забираются под воротник.       Боже, как хочется провалиться под землю и стать хотя бы червяком, если повезёт. Щёки начинают гореть, дыхание сбивается. Ногти слегка царапают кожу — от этого становится только хуже. Как и тогда, когда горячее дыхание касается уха. — Будешь и таким людям позволять собой пользоваться? Не смей.       Её тянут, заставляя встать, и кладут подбородок ей на плечо. Соха видит рядом чужую прядь волос с синими кончиками. В голову приходит глупый вопрос:

«Даен сейчас ради этого стоит на носках?»

      Учитывая её рост, ответ очевиден.       Как же, блять, ей это непонятно. Она просто не понимает, что происходит: вчера её заставляли лежать на земле, прижимая ногой, а сейчас её почти что… обнимают.       Зато Суджи сейчас переживает настоящий мозговой штурм. Эти двое выглядят слишком близкими, будто между ними нет разницы ни в рангах, ни в уровне. Это же невозможно? С учётом характера Даен — однозначно нет. Но теоретически…       Надо будет кое-что проверить. Но не сейчас. Сейчас лучше не попадаться под этот взгляд. Воспоминания о винтовке и таблетках ещё слишком свежи, чтобы рисковать. Бросив на эту парочку последний взгляд, она уходит.       Сохе точно не нужна помощь.       Хотя на самом деле ей сейчас очень нужна помощь — выбраться отсюда. Но единственное, что она может, — смотреть на удаляющуюся спину и чувствовать, как к её собственной прижимается всё ближе чужое тело, так что слюна становится густой. — Ха, видишь, она бросила тебя. Ты ей не нужна. Зато сейчас нужна мне.       Как же колотится сердце — и от слов, и от самой ситуации. Такое ощущение, будто по ней течёт не кровь, а лава, настолько горячая, что прожигает изнутри. При этом единственное, на что она способна, — стоять как вкопанная, пока её не тянут за собой.       Вот окна кабинета директрисы.

Ей показалось или там была Харин?

      Учитывая, что это кабинет её матери, всё возможно.       Ученицы проходят мимо, даже не обращая внимания на них двоих. Вон та учительница — похоже, новая. Чуть ниже среднего роста, волосы скорее каштановые, чем чёрные, приятный стиль одежды.       Какой предмет она вообще ведёт? Можно было бы понять по книге в её руках, но та слишком быстро исчезает из поля зрения.       Зато теперь становится ясно, куда её тянут. Курилка. Запах табака и сладких духов, но кроме них здесь никого нет. Значит, никто не услышит. Ей смеяться или плакать? Она не знает. — О чём вы с ней говорили? Скажи мне, — голос обманчиво нежный.       Её прижимают к стене, ладонью упираясь в плечо — прямо в синяк. Приходится на секунду закусить щёку и, как всегда, завести руки за спину. Взгляд, которым на неё смотрят, кажется опасным, и это напряжение… Даен слишком напряжена. Бояться должна Соха — та, кто здесь очевидная жертва, а не инициатор. Хотя всё это звучит смешно. — А? Про игру в пирамиду… Она спрашивала, почему я отказалась участвовать, — отвечает, не в силах сопротивляться такому… давлению.       В ответ та хмурится, будто сомневается в правдивости слов одноклассницы, но всё-таки принимает их за чистую монету. Всё-таки, когда на тебя смотрят таким взглядом, трудно не поверить. В целом трудно не верить тому, кто выглядит настолько настоящим.       Настолько, что хочется закурить. — Понятно, — отходит от стени и девушки.       Соха выпускает облегчённый выдох и незаметно для себя сползает по стене на пару сантиметров. Ещё минута — и пришлось бы звать врачей или учителей, как повезёт. Наконец личное пространство возвращается к ней. Ей слишком непривычно быть с кем-то так близко, особенно с тем, чьих намерений и мыслей она вообще не понимает, да ещё и с этим бешено бьющимся сердцем.       Тем временем Даен, пока одноклассница отходит, достаёт из одной из щелей в стене пачку сигарет и зажигалку — золотистую, конечно. Вынимает сигарету, зажимая её между губами, и подносит огонь к кончику. Табак тлеет, и вверх поднимается лёгкий дым, к небу. — Если предложу, — вытягивает руку с пачкой вперёд, — ты ведь откажешься?

Откажусь. —

— Понятно.       Что это сейчас вообще был за обмен фразами — непонятно.       Даен разворачивается и с горящей сигаретой во рту запрыгивает на кирпичную перегородку. Не так давно они сидели там вместе, а сейчас единственное, что может Соха, — стоять рядом и грустно смотреть, вспоминая тот момент, который её согревал иногда.       Даен, как ребёнок, начинает болтать ногами. Жест милый, но явно не для «опасных» людей. Спустя какое-то время её взгляд снова падает на единственного живого человека в радиусе пары метров. — Подойди сюда, — свободной рукой указывает на место перед собой.       Не споря, Соха делает несколько шагов, выполняя приказ? Просьбу? Она не знает точно, но ослушаться не смеет. Не зря её раньше называли «собачкой». Слишком легко она позволяет людям командовать собой и слишком быстро учится — например, тому, что руки должны быть за спиной и что бить в ответ нельзя. — Молодец, — хмыкает она и улыбается уголками губ.       Вот теперь по-настоящему видно, кто из них «сверху». Это однозначно Даен — довольная, болтающая ногами, делающая новую затяжку, пока всё, что может Соха, — смотреть снизу вверх. Её глаза сейчас на уровне живота сидящей на перегородке девушки. — Прямо как отцовская собака. Жаль, команду «фас» ты не выполнишь, — вздыхает, одновременно опуская плечи.       Она кладёт ладонь на пушистые, тёмные волосы — на удивление мягкие и слегка вьющиеся. Это почти незаметно, но сверху видно, как они завиваются, спускаясь вниз. Даен раньше этого не замечала. В целом она многого не замечала — например, того, какие сейчас у Сохи красные щёки. От этого хочется рассмеяться, но она, разумеется, сдерживается. Вместо этого аккуратно гладит её по голове. — Подними руки над головой — кивает, словно призывая к более быстрому выполнению.       Та так и делает. Честно сказать, так стоять не очень приятно, но жить можно. Пальцы сцепляет в замок для облегчения. Учитывая её физическую подготовку, пока что мышцы не болят, но рано или поздно начнут. Облизнув губы, поднимает взгляд на Даэн. Они встречаются взглядами.       Какие у той красивые глаза, так и хочется в них потеряться навек. Такие живые сейчас, они переполнены эмоциями, по крайней мере ей так кажется. — Хорошая девочка — ещё пару раз треплет её по голове.       Тело прошибают молнии, когда на её плечи падает что-то тяжёлое, а потом заставляет идти вперёд. Она едва не выставляет перед собой руки, но чужая ладонь, держащая её за запястье, не даёт этого сделать. Из-за этого она почти влетела в девушку.

Куда ей, мать его, смотреть?

      Она в дециметре, может двух, от девушки, а ноги той буквально закинуты на неё и обнимают её, загоняют в ловушку. На её шею словно надели крепкий поводок, который не даст и шанса. Будто в петлю лезет, но выбраться не может; что ж, если способ её казни будет таким, то она готова смириться, возможно. — ты и правда такая… — недоговаривает, прикусывая губы, словно специально останавливая себя.       Проводит пальцем от чужого воротника к челюсти, потом по её линии на щёку, а затем берёт за подбородок. Снизу указательный палец, сверху подушечками большого — они направляют загипнотизированный взгляд на себя.       Даен в жизни не признается себе, насколько ей сейчас это нравится, это не сравнится ни с кем и ни с чем. Даже езда на мотоцикле за лесом не отложилась так сильно. Ни один нанесённый ею удар не ощущался таким могущественным, как простое удерживание такого человека, как Соха, за подбородок. Да, Соха слабая и не может дать ей сдачи, но это моральные ограничения, ну или страх.       Только вот физически… Даен знает, что в честной битве сломается именно её спина. Она прекрасно видела, как Ли Соха ведёт себя на спаррингах, а ещё заметила кое-что интересное.       Та редко, очень редко уклоняется от слабых ударов, но при этом, как только соперник атакует её чем-то действительно опасным, она уклоняется.       Она видит на лице Сохи растерянность, будто тело делает это за неё; вывод напрашивается простой.       Соха защищается лишь в крайнем случае, а значит за слабые удары ты будешь прощена. — На этот перерыв ты моя — наклоняется так, что собственные волосы спадают ровно вниз.       Теперь девушка, которая стоит, не видит ничего, кроме чужого лица, всё остальное, как шторы, закрывают тёмные пряди. Вот это везение, гравитация явно её не любит: то падения, то вот, ещё осталось яблоко на голову получить — и всё.       И это слово «моя», сказанное таким тоном, — кровь в жилах стынет. Тем временем весь остальной мир живёт как всегда, за пределами их уголка ходят люди, но они здесь. — Скажешь что-нибудь или так и будешь молчать? — даёт лёгкий щелбан в щёку, просто чтобы проверить реакцию, и она есть.

А что ты хочешь услышать? — медленно моргает, будто только что вышла из транса.

— От тебя ничего — садится ровно, всё ещё удерживая её ногами, но по крайней мере теперь их лица на большем расстоянии.       Смотрит на бычок, оставшийся от сигареты, и переводит взгляд с него на Соху; в голову приходит воспоминание, а рука уже готовится бросить остатки в мусорку, но не тут-то было. — О, Даен! Наконец-то нашли — довольно говорит — ещё и не одна.       В их пространство входят трое; что ж, жаль, что они больше не одни. А почему ей вообще жаль? Наверное потому, что чувствует себя некомфортно перед ещё тремя парами глаз в такой позе. Поднятые вверх руки, замкнутые в замок ладонями, ноги Даэн на её плечах, да и вообще она буквально зажата в объятиях чужих ног, при этом ещё и находясь довольно близко к другим людям, а Соха хоть и забыла об этом, но она нетактильный человек. — Знала бы ты, что я из-за тебя пережила — Уи начинает злиться, аж руки в кулаки сжимает, накрашенные ногти красиво отблёскивают в свете солнца.       Лёгкими шагами подходит, глядя на едва заметный отпечаток подошвы на носке её в прошлом идеально белых кроссовок. А всё из-за того тупого самооценивания; какого чёрта Соха вообще выпендривается — она класс F, на самом низу, а значит единственное, кем может быть, — самой худшей и самой слабой, а не строить из себя непонятно кого.       Даже не замечает, как уже оказывается в шаге от этих двоих, рука вытягивается — как же хочется схватить эту девушку за её тупые идеально уложенные волосы и пару раз ударить головой о стену, чтобы показать, кто тут достойный. — Уи, остановись — резко, почти команда.       Обернувшись на Доа, замечает тот взгляд, который не принимает возражений. Только теперь замечает, что её собственная рука уже тянулась, чтобы начать воплощать своё желание. Как же хорошо, что ей помешали, а то от ещё одной лекции Харин у них бы точно случилась паника. Ей этого не нужно, особенно из-за такой замухрышки. Той, которая даже не пытается сейчас выбраться, но при других выпендривается. Как же это бесит. Как и бесит сейчас этот запах табака.       Посмотрев на бычок, зажатый между пальцами, Даен понимает, что тот без ментоловых таблеток. Что ж, это объясняет, почему её начинает тошнить, настроение становится ещё хуже. Как это вообще можно пробовать… —Даен, ты же можешь делать всё, — довольно улыбается, словно додумалась до чего-то гениального.       Поворачивается к Сохе, специально для этого опираясь спиной о перегородку, и с хитрым, как у лисы, выражением лица смотрит на двух девушек. — Ты же у нас за экологию, — легко касается указательным пальцем чужого лба, заставляя ту отклонить голову в сторону неба —Даен, — переводит взгляд, — запихни ей в глотку этот бычок, всё-таки мусор должен быть в мусорке.       Гробовая тишина. Можно услышать, как за основным забором, отделяющим территорию школы от города, проезжает одинокая машина. В такие часы они редко тут ездят, потому что пока у учеников перерывы, те, несмотря на запрет, часто сваливают на «свободу», а значит велик шанс наткнуться на кого-нибудь, выскакивающего из кустов или ещё откуда-нибудь.       Сольхи, которая всё это время просто обрабатывала то, что видит, вообще выключилась из этого мира. Чтобы Даен могла навредить Сохе? Вспоминая вчерашний вечер — это вполне возможно. Только вот почему хорошие люди должны страдать из-за собственных добрых решений. Как же ей хочется помочь, но она знает, что не может, а точнее — что это ничего не даст, да и если понадобится, то Соха сможет себя защитить, правда?       Доа тем временем, если признаться честно, удивлена. Да, Уи никогда не была ходячим кодексом чести, но и таких, ммм, идей она никогда не выдавала. Похоже, та сильно разозлилась из-за своего наказания. Но что поделать — сама виновата, не надо было нарушать правила. Ещё, чёрт возьми, вопрос, кто из этих двоих более импульсивный — Уи или Даен. Самое худшее, что между ними застряла именно Соха. Доа прекрасно понимает: та не даст сдачи, учитывая её историю. — Она же может это сделать, это ведь ничего не нарушает, правда? Даен — класс А, — уже почти подпрыгивает на месте.       Если признаться честно, Доа это напоминает её домашнего пуделя, который скулит у двери, пока она с трудом надевает обувь — это четвероногое существо слишком любит улицу.       Скрестив руки на груди, она бросает взгляд на спину Сохи: та не трясётся и даже дыхание в пределах допустимой нормы. Совсем не похоже на поведение травмированного подростка. Хотя та часто делает не то, чего от неё ожидают. Может, и сейчас она сможет удивить их всех. На это и остаётся надеяться, потому что помочь она не может. — Может. Главное не оставлять следов и только ранг А. Да и Харин дала полную свободу действий, — поправляет очки, которые начали сползать с носа.       Уи почти пищит и пару раз, как ребёнок в цирке, хлопает в ладоши, призывая к началу представления. Как же ей хочется увидеть боль и унижение в чужих глазах. Именно из-за этой новенькой Харин перестала обращать на неё внимание. Именно из-за этого о ней начали забывать. Ей пришлось сидеть с Сольхи, класс C — как так вообще можно. У этой девчонки нет ничего, кроме достижений в спорте и поддержки Ким; если бы не это, она давно бы покинула их группу. Но нет, Даен, похоже, ведётся на спортивных девочек — уже двух в коллекции имеет, но одна хотя бы легко приняла второстепенную роль, а не решила быть главной героиней. — Ну давай, не томи, — не выдерживает так долго ждать. — Жаль, не могу сделать это собственноручно, — физически чувствует, как чешутся руки.       Даен тем временем сама не знает, чего хочет. С одной стороны, это реально хорошая идея — такого ещё не было, это что-то новенькое. На самом деле это прикольная идея — скормить человеку бычки, а не тараканов, это интереснее. Если бы перед ней была не Соха, то жертва уже почувствовала бы вкус табака. Но когда на тебя смотрят таким кошачьим взглядом, сложно сделать хоть что-нибудь.

Стоп?

Она сомневается?

Сомневается в том, чтобы причинить боль рангу F?

Вот же, блять.

      Хватает Соху за челюсть, сжимая верх шеи так, что пальцы продавливают кожу, вжимаясь в кость челюсти. Замечает, как чужие руки в воздухе сжимаются сильнее и начинают сильнее трястись. Бычок, хоть и уже остыл, всё равно будто обжигает пальцы — это так непривычно. Собственные движения кажутся ей медленными и неуверенными. Как такое вообще возможно?       Она сделает это. Сделает. Для неё причинять боль — это роль, которую она должна идеально отыгрывать, если не хочет проблем с семьёй. Да и просто чтобы вместить собственную злость и агрессию на комто. Только почему сейчас это кажется таким глупым. Что за…       Даен даже не успевает осознать, в какой момент тишина между ними становится такой густой, что её словно можно раздвинуть руками. Она всё ещё держит Соху за челюсть — пальцы впились так, будто хотят оставить след на кости, — но уже начинает чувствовать, что собственные руки дрожат. Не от злости. Не от решимости. От какого-то странного, нового, неловкого страха. Словно она стоит перед краем пропасти и смотрит вниз.       А Соха… Боже, Соха. Сначала лёгкое движение подбородка — даже не движение, а жест покорности, принятия: она на секунду склоняется вперёд, будто сама предлагает. Потом её губы медленно расходятся. Словно понимают ритуал лучше, чем кто-то из них. Словно знают, что должно произойти.       Губы раскрываются плавно, без напряжения, без малейшего намёка на отвращение или страх, которые должны бы там быть. И когда её язык касается холодного воздуха — медленно, слишком медленно, почти торжественно — Даен ловит себя на том, что не дышит. Потому что лицо Сохи остаётся спокойным. Невероятно спокойным. Слишком. Ни улыбки, ни гримасы, даже подбородок не дрожит. Она просто… принимает. Как человек, который давно смирился с тем, что его жизнь — это боль через принятие, а не через насилие. Что так должно быть. Что она должна.       Но вот глаза… Именно они убивают Даен. В этих глазах нет ни вызова, ни злости, ни «сделай мне больно, потому что я хочу». Ничего из того, что она привыкла видеть в слабых. Вместо этого — тихая, глубокая, почти смиренная покорность. Тот самый взгляд, которым смотрят те, кого научили не ждать добра, а выполнять роль. Тот взгляд, от которого внутри у Даен что-то сжимается, рвётся и скручивается в узел.       Она ловит себя на том, что её раздражает не слабость Сохи. Не её молчаливое согласие. Не то, что та не отступает. А то, что Соха смирилась. Смирилась с ней. Смирилась с тем, что её обидят. Смирилась с тем, что боль — это просто часть, предусмотренная заранее. И эта покорность не даёт Даен отвернуться.       Она чувствует, как её рука на челюсти непроизвольно сжимается сильнее. Слишком сильное сжатие, если честно. Если бы она была кем-то другим — слабой, неуверенной, она бы оттолкнула. Но это Даен. И именно поэтому она ненавидит, как сильно внутри всё сжимается от этого одного, маленького жеста.       Соха медленно, без единого звука, держит язык так, словно это офира. И Даен вдруг понимает, что сделать это — коснуться холодным бычком этого языка, заставить её проглотить бичок… Почему-то кажется слишком настоящим. Слишком интимным. Слишком неправильным. И от этого — её бесит ещё больше.       Потому что почему она не может просто сделать?       Почему этот взгляд так режет?       Почему она чувствует что-то похожее на стыд, смешанный с желанием обладать?       Почему её тянет не наказать — а прикоснуться иначе, сильнее, ближе?       Даен снова вдыхает, резко. Словно выныривает из воды. А Соха всё ещё смотрит на неё своими спокойными, покорными глазами. И это… это становится невыносимым. Вот так, этим и становится невыносимым — не столько сам момент, не столько язык, не столько беззвучное принятие. А то, что Даен вдруг ловит себя на мысли:

Я сомневаюсь.

      Сомневаюсь в том, что должна делать автоматически. В том, что мне позволено. В том, что Харин одобрила ещё в четверг: «Можно всё. Любое насилие. Я прикрою».       Она помнит тот голос — ровный, холодный, уверенный. Помнит, как тогда почувствовала спокойный жар под кожей: наконец ничто не сдерживает. Наконец рамки сняли. Наконец можно взять и сделать.       Так почему, чёрт возьми, её руки сейчас трясутся так, будто она семь лет пила самогон вместо воды?       Почему, когда у неё есть абсолютное разрешение — никаких ограничений — она стоит и не может довести до конца этот дебильный ритуал? Этот простой жест, который должен быть лёгким.

Причина стоит прямо перед ней.

Соха.

Соха, которая позволяет.

Соха, которая принимает.

Соха, которая не отталкивает, не кричит, не замыкается, не прячет лицо.

Соха, которая просто стоит и даёт ей сделать что угодно.

      Жертва, которая ведёт себя так, будто это не наказание, а… судьба. Жертва, которая сильнее её. И это рвёт мозг Даен пополам.       Она видит этот бицепс под закатанным рукавом — очертания, которые говорят, что одного удара этой рукой достаточно, чтобы выбить дверь или поставить жирную точку в любой драке. И в то же время — эта рука дрожит. Не из-за страха. Нет. А от сдерживания. От того, что Соха специально не даёт себе рвануть вперёд.       Она выдерживает. Она соглашается быть слабее, хотя физически это ложь. И от этого у Даен внутри что-то тянется к разрыву.       С одной стороны — Боже, как это приятно, почти наркотически: иметь во власти кого-то, кто мог бы укусить в ответ, сломать руку, оттолкнуть, убежать. Владеть силой, которая добровольно опускает голову перед твоей. Это пьянит.       А с другой — она хотела впервые за долгое время почувствовать сопротивление. Хотела игры, борьбы, хотела, чтобы кто-то подрался за собственные границы, чтобы было интересно, опасно, заряжено.       Харин всегда позволяла «выполнять план», но никогда не дарила ощущения настоящего боя. А тут… ничего.       Соха стоит перед ней, открыв рот, с этим спокойным, смиренным лицом — и Даен от этого хочется кричать.       Хочется разбить что-нибудь.       Хочется вбить кулак в стену.       Хочется сделать больно только затем, чтобы это лицо наконец исказилось от несогласия.       Но оно не искажается. И поэтому Даен почти сжимает бычок так, что он ломается. Её пальцы на Сохиной челюсти впиваются глубже. Глаза хватают каждую деталь — тень мышц, дрожь пальцев, медленный, уравновешенный вдох. «Почему ты позволяешь?» — хочется вывернуть наружу. «Почему ты стоишь?» «Почему не сопротивляешься?»

«Почему заставляешь меня сомневаться?»

      Но ни звука из её горла. Только горячее, нервное дыхание и дикая ярость, которая с каждой секундой разогревает кровь.       Это безумие — иметь абсолютную власть и одновременно чувствовать, что именно это делает её слабее. Именно Соха делает. Своим спокойствием. Своей покорностью. Своей силой, которая стоит на коленях без колен.       И это… доводит Даен до почти дрожащей нестабильности. Даен стискивает зубы так сильно, что ломит виски, и уже не контролирует движения — всё становится резким, нервным, почти лихорадочным. Ей всё равно, кто смотрит, всё равно, что это вообще могло бы означать для её статуса.       Единственное, что она чувствует сейчас, — это тепло языка Сохи, лёгкая влага, мягкость, в которую упираются её пальцы. Ногти слегка врезаются в эту мышцу, оставляя красные полумесяцы, а между двумя пальцами сжимается недокуренный бычок, едва тёплый, вонючий, отвратительный — и одновременно такой интимный в этой близости, особенно если вспомнить, что не так давно он был между её губами.       Соха не двигается. Не вздрагивает. Лишь дышит медленно, ровно, словно это не унижение, а процедура, которую она давно приняла как часть себя.       Даен наклоняется ближе, так близко, что тёплый воздух касается кожи Сохи, и почти шипит, но тихо, дрожащим шёпотом: — Не смей кусать.       Будто это имеет смысл. Будто Соха когда-то бы укусила. Будто она не принимает каждый движение, каждое вгрызание ногтей, каждый сантиметр унижения так же покорно, как дышит. И именно от этого — от того, что она точно знает, что Соха не укусит — у Даен внутри что-то ещё сильнее рвётся на куски.       Даен резко убирает ноги с плеч Сохи — почти так, будто обожглась. Прыжок с перегородки выходит жёстковатым, но она наконец чувствует под ногами твёрдый пол, и это даёт ей крошку контроля, хотя внутри её ещё трясёт. Взгляд, которым она бросает на Уи, почти убийственный: короткий, резкий, холодный — «замолчи». Уи сразу смолкает, потому что даже её азарт гаснет, когда Даен так смотрит.       Потом быстрый, мимолётный взгляд на Сольхи — та печально опустила глаза, будто увидела что-то, чего не должна была видеть.       Далее — Доа, которая стоит рядом: взгляд аналитический, внимательный, будто она складывает всю сцену в голове покадрово, пытаясь понять, что именно только что произошло между всеми этими людьми. И только после этого — главный взгляд.       На Соху.       Теперь, когда Даен стоит на полу, Соха кажется ещё выше. Она просто стоит, руки всё ещё подняты вверх, мышцы напряжены, спина прямая — вид почти покорный, почти ритуальный, но в нём есть что-то слишком человеческое, как для жертвы. — Опусти.       Голос Даен сухой, твёрдый, без оттенка того, что она только что чувствовала. Так, словно она вырывается из своей же слабости. Соха сразу слушается. Руки опускаются вниз тяжело, почти с облегчением — плечи затекли, лопатки печут, предплечья будто наполнились свинцом. Она делает медленный вдох, слишком глубокий, чтобы скрыть дискомфорт. А больше всего её раздражает совсем другое — вкус окурка на языке. Горький, металлический, тёплый. От него тошнит, но проглотить она не может. Поэтому просто зажимает его за щекой, пытаясь забыть о его существовании, но тепло и резкость только ухудшают состояние. Каждое движение языка отдаётся волной отвращения — такой медленной и липкой, что хочется вывернуться.       Она пытается оставаться ровной, спокойной, так, как должна. Но в животе уже холодно и тяжело, и каждый глоток воздуха будто катит волну тошноты.       Но она молчит. Потому что роль принята. Потому что приказ дан. Потому что Даен смотрит.       Соха медленно, почти устало вздыхает — так глубоко, что рёбра больно расширяются. Это не помогает расслабиться, но хотя бы даёт иллюзию контроля. Она поворачивается к выходу из курилки, делая вид, что Уи не существует. Но стоит с тем своим привычным выражением: полуудовлетворённым, будто получила шоу, и одновременно голодным — так, будто хочет продолжения. Смотрит на Соху так, будто оценивает её способность выдержать ещё один акт унижения.       Соха не выдержит. Второй бычок она просто физически не сможет — даже мысль об этом вызывает волну тошноты. Она делает несколько шагов в сторону, глаза опущены, движения механические. И — на удивление — её не останавливают. Не хватают за локоть. Не щёлкают пальцами. Не дают новый приказ. Даен не говорит ни слова. Уи не пищит. Сольхи не тянется взглядом. Ей просто позволяют уйти. Это даже сильнее бьёт, чем если бы задержали.       За углом, где их глаз уже нет, Соха резко выплёвывает окурок в ближайшую урну. Он падает внутрь с тихим глухим звуком, и Соха чуть не сжимает пальцы в кулак — настолько сильно хотелось избавиться от этого символа унижения. Вкус остаётся. Горький, табачный, липкий — он почти прилипает к нёбу. Она ощущает, как поднимается ещё одна волна тошноты, и хватается за стенку, чтобы остановить её. Нужно прополоскать рот. Смыть это. Забыть.       Следующая её цель — ванная.       Холодная вода. Белая плитка. Тишина. Хотя бы на минуту. Только вот минуты ей не дают. В ванную, когда Соха успела прополоскать рот, заходят её одноклассницы, а значит, надо скрываться. Бросив на них слегка злой взгляд и хлопнув дверью, выходит в коридор. У неё чуть меньше получаса, и что ей делать всё это время? Она не хочет больше ни с кем перемещаться, но и домой идти не может — сегодня ещё химия и биология.       Пройдя вперёд, замечает лестницу на крышу. Поднявшись на неё, тихо открывает дверь — и вот прекрасный вид. Крыша оказалась больше, чем она себе представляла. Плоская, со старым, слегка потрескавшимся покрытием, обведённая низким металлическим ограждением. Слева — зелёно-серое здание спортзала, чуть ниже — школьный двор, где на ветру тихо качались деревья. Отсюда всё выглядело спокойнее, словно жизнь там внизу текла медленнее. Вот там лавочки, на которых она сидела десяток минут назад — казались маленькими пятнами на фоне двора.       Дальше — главный вход в школу с высокими, почти театральными лестницами, по которым ученики то поднимались, то спускались, словно по сцене. А ещё дальше — город: густые улицы, старые многоэтажки, кусочки дороги, по которым серые машины ползли, словно жуки. И… да, отсюда не видно курилки. Совсем. Будто действительно слепой угол, тайный участок, где можно исчезнуть от всех. Если бы не…       Пройдя немного вперёд вдоль ограды, Соха вдруг услышала голоса. Сначала Суджи — резкий, но неуверенный, как тогда, когда она пытается что-то обдумать. — Вот эти… с ними можно объединиться, но не с ней, она слишком связана с семьёй Харин.       Потом голос Джин — удивлённый и с лёгкой веселостью. — Нет. Эта вообще не вариант. Не подходит.       Потом тишина, но ненадолго. — Ты уверена,Джаын?..       Соха уже знала это ощущение — когда плечи сами поднимаются, напрягаются, когда хочется просто сползти вниз по стене и исчезнуть на несколько минут, дать телу покой, который оно давно просит. Она тихо, устало вздохнула, коснулась пальцами холодного бетона и уже собиралась присесть за стеной, скрыться от всех этих взглядов, разговоров, планов… Но, конечно, не удалось. Кто-то заметил её. Потом ещё кто-то. И, к её удивлению, первой обернулась именно Джин. Абсолютно без грусти или обиды. — Ты… что ты здесь делаешь?       Соха закрыла глаза на секунду, выдохнула, осознавая: побега уже нет. Можно разве что как-то пройти эту сцену, не ломаясь. Она вышла из-за бетонного выступа. Двигалась медленно, словно её тело ещё не решило, хочет оно туда или нет. Но подходит к ним. И тогда видит: на крыше действительно есть лавочки — три или четыре. На одной, поставив рюкзаки под ноги, сидит эта троица. Суджи в центре, слегка наклонившись вперёд, будто она здесь главная… но руки нервные. Джаын — справа, сжатые на коленях руки, сутулость. Слева — Джин, которая всё ещё смотрит на Соху с лёгкой обидой, всё-таки голос обманывает, а взгляд — нет.              Ветер тянет пряди Сохи с лица, и она вдруг ощущает, как сильно хочет просто… сесть. Хоть куда-то. Джаын первой нарушает тишину — тихо, почти осторожно: — С тобой… всё в порядке?       Голос словно касается, а не спрашивает. Соха ловит себя на том, что это единственный вопрос, который сейчас не раздражает. Она устало улыбается — уголками губ, коротко, без усилий. — Жить можно, — отвечает и, даже не дожидаясь разрешения, прыгает на ближайшую школьную парту.       Садится в свою любимую позу лотоса, спина выравнивается сама по себе, плечи чуть опускаются. Хоть на миллиметр, но легче.       Джаын поджимает губы, кивнув так, будто сама не уверена, имеет ли право на это облегчение. Эмпатия в ней ощущается физически — как тёплая волна, которая не давит, но осторожно окутывает. И эта волна почему-то делает Соху ещё более измотанной, словно её действительно видят.       Рядом Суджи наклоняет голову, смотрит так пристально, будто пытается «прочитать» ответ Сохи не по словам, а по её глазам, движениям, дыханию. Глаза чуть прищурены, губы сжаты. Молчит. И это молчание слишком долгое.       У Сохи по спине бегут мурашки. Она никогда не любила таких взглядов — оценивающих, холодно-аналитических. Будто её не видят как человека, а как позицию на доске.       Джин тем временем полностью отворачивается. Наклоняется над карточкой на столе — маленький прямоугольник с какими-то отметками, возможно фамилии, возможно группы. Взгляд её резкий, сосредоточенный, и Соха понимает: она решила её игнорировать. Не враждебно — просто так, как игнорируют что-то лишнее в задаче, чтобы не сбиться с хода мыслей.       От этого в воздухе становится густо. Будто каждая из них чувствует что-то… лишнее, неловкое, невыраженное. Суджи — анализирует. Джаын — волнуется. Джин — закрылась. А Соха… просто хочет пять минут тишины, которых ей снова не дают.       Ветер касается края её футболки, колышет волосы. Она опускает взгляд на свои скрещенные ноги и ощущает, как напряжение зависает между ними четырьмя. И что-то в этот момент явно вот-вот должно сдвинуться.       Суджи долго молчит. Настолько долго, что ветер успевает несколько раз сдвинуть прядь волос с её щеки, а тишина вокруг кажется гуще, чем воздух. Потом она внезапно поднимается, обходит свою лавку и подходит к Сохе. Садится рядом — не слишком близко, но на таком расстоянии, чтобы их глаза были на одном уровне. Движения её осторожные, необычно мягкие для Суджи. Она изучает Соху внимательно, словно сверяет что-то в себе. Кожа чистая. Новых синяков нет. Следов от подушечек пальцев — тоже. Выглядит уставшей, но цельной. Только запах сигарет цепляется за одежду… и за дыхание. — Ты говорила с Харин? — тихо и так же внимательно.       Соха качает головой: коротко, без эмоций. Значит, она была только с Даен. Суджи едва заметно хмурится. Как будто этот ответ не столько разочаровывает — скорее… запутывает. Она смотрит в сторону, а потом снова поворачивает взгляд на Соху. И в её глазах читается мысль: как? как сказать так, чтобы не давить? как вытащить правду, не напугав человека. До того уровня, что она не понимает поведение Даен, когда в следующий раз Суджи сможет спокойно поговорить.       Можно, конечно, позвонить и пригласить на обед или что-то такое, но если она снова ошибется, трубку даже не возьмут. Только это не меняет факт, что нужна информация. Нужны причины. Нужны действия, чтобы разрушить систему, которую она ненавидит до костей. Потому что для Суджи эта система — ошыбка. Неправильность. Несправедливость, которую нужно исправить.       Суджи вздыхает — долго, глубоко, почти сердито. И переводит взгляд на Джаын.

Почему Джаын вообще согласилась?

      Джаын тем временем сидит тихо, пальцы нервно переплетаются на коленях. Она ощущает каждую эмоцию в воздухе — усталость Сохи, злость Суджи, холод Джин. Она страдает от всего этого больше, чем говорит.       Поэтому и согласилась. Потому что не может смотреть, как люди страдают. И Суджи это видит. Их взгляды пересекаются, и Джаын едва пожимает плечами, словно говорит: «Я не могла иначе. Она страдает. А ты хочешь, чтобы всё это остановилось».       Суджи понимает — но от этого не легче. Она снова смотрит на Соху и сжимает кулаки на своих коленях.       Как убедить человека пойти против системы?       Показать все проблемы данного строя, но та и так уже её знает.       Так что как?       Угрозы, манипуляции… но нет чем, пока нет чем.       Что она вообще знает о Сохе?       Хороший вопрос, очень хороший. Ну, во-первых, вроде как Соха помогала и останавливала Даен и других, когда могла.       Может, это была просто игра?       Харин тоже так поступала, только делала вид, что хорошая, а на самом деле… Учитывая, что эти двое в одной компании... почему всё так трудно.       Так хорошо, у той на шее есть синяк, воротник всё ещё не полностью его скрывает. Есть раны, и Даен явно заинтересована. Суджи видела взгляд Ким, который смотрел на неё так, будто она забрала у неё любимую игрушку.       Вот же проблема, и что делать?       Почему Соха так легко этому поддаётся?       Теоретически, если бы она ударила один раз в живот, то всё от неё бы отстали; но нет, она спокойно ушла. Почему она ушла… — Тебе нравится Даен? — подняв взгляд на девушку, внимательно следит за её реакцией.       А реакция есть, и какая!       Сначала она замирает, как камень, на долю секунды. Даже не моргает, взгляд со временем становится более сосредоточенным, но потом она отворачивает голову, избегая зрительного контакта, и по волосам видно, как прикусывает щёки. Руки заводит за спину, сжимая их в кулаки, и опускает голову вниз. Пока три пары глаз смотрят на неё, ожидая ответа.       Тем двум тоже интересно, каждой со своей причиной, но всё ещё интересно.       Но Сохе и так хватает стресса от одной мысли о слове «нравится».

Ей нравится Даен?

      Вроде как да, она красивая — с этим не поспоришь, но красивые почти все девушки, особенно в их классе.

Характер?

      Ну с этим сложнее, но воспоминания о совместно проведённом времени в первый месяц их знакомства заставляют тепло разливаться по душе, а сердце биться быстрее.       Когда они были друзьями, по крайней мере на взгляд Сохи, Даен вела себя почти как идеал. Иногда немного резкая, но вовсе не плохой человек по отношению к ней.       Теперь всё сложнее, теперь это общение кажется горьким, как недавний окурок сигареты или обожжённая кожа с плеч. — В каком плане? — всё ещё смотря на девушку, решает слегка себе помочь. — Её нынешнее отношение к тебе, тебе такое подходит? — наклоняется, чтобы хоть немного лучше видеть её лицо, но это почти ничего не даёт.

Ей подходит, что над ней издеваются?

      Любой нормальный человек ответил бы «нет», даже не раздумывая. Но Соха, к сожалению, думает иначе. Она винит себя в этом. В том, что стала жертвой, в том, что Даен так с ней поступает. В том, что не смогла распознать человека перед собой и доверилась вроде бы не той. — Подходит, — коротко отвечает. Опираться руками об край стола и отталкивается, вставая на ноги, и бросает последний короткий взгляд на всю тройку, после чего всё-таки делает пару шагов к дверям. — То есть ты её понимаешь? — громко спрашивает, тоже сползая с лавки. — Понимаю, — хлопнув дверью, покидает крышу.       Суджи не удерживается и прикладывает холодную руку к разгорячённому лицу. Старается восстановить дыхание, которое, оказывается, за время ожидания стало медленнее, чем должно. Поправляет передние пряди волос и поднимает голову вверх. Всё-таки небо красиво, даже если затянуто облаками. — И что с этим делать? — оборачивается к двум другим, хотя сосредотачивает взгляд на Джаын. — Нам нужно, чтобы в классе F никого не было, а если она снова откажется от игры, то всё провалится, независимо от того, с кем мы объединимся.       Подходит и опирается об парту, не садясь на неё. Ей нужно что-то придумать, иначе провал. Может, поэтому Харин выбрала Соху как участницу класса — знала, что та так поступит. Но откуда? А если вспомнить, то Даен мешала Сохе так поступить. И сама Харин выглядела удивлённой, даже обернулась к этим двоим. Она тогда почти сразу достала и выпила свои витамины и стала серьёзнее, чем была до того.       Если это не было частью плана, то что тогда?       Учитывая сближение новенькой с Сольхи и Даен, которые по сути выступают в роли «исполнителей», можно сделать вывод, что Соху ждала та же судьба.       Хорошо, допустим, это был начальный план. Только почему он не сработал?       В какой момент Харин допустила ошибку?       Когда решила, что Соха легко примет эту роль?       Именно тогда. — Джин, у меня есть для тебя задание, нужно кое-что проверить.       Соха тем временем уже не знает, куда себя деть. Куда пойти, чтобы её никто не достал. После гениального раздумья она выбрала библиотеку. Как и ожидалось, там было почти пусто. Что ей на руку.       Соха даже не сразу осознаёт, как глубоко погрузилась в тишину. Она сидит в самой глубине библиотеки — за двумя высокими, тёмными книжными шкафами, что создают уютную тень. Здесь чувствуется запах бумаги, немного пыли и старого дерева. Столы слегка поцарапаны, но ровные, прохладные. Она выбирает тот, что стоит полу-боком к стене, и почти падает на него всем телом: руки вытянуты вперёд, голова на них, щёка прижата к грубой текстуре дерева. Тишина будто сжимает её. Засасывает. Прикрывает. Хоть бы на минуту… просто не думать. Не отвечать. Не помнить тот взгляд Суджи — прямой, острый, болезненный. Она должна молчать. Должна спать. Должна хоть что-то иметь под контролем. Воздух тёплый и неподвижный.       Где-то далеко кто-то перелистывает страницу — звук чёткий, сухой. Другой делает заметки, ручка периодически царапает по бумаге. Кто-то проходит между рядами, и шаги глушит ковер. Но никто не обращает внимания на Соху. Никто не смотрит. Это почти рай.       Её веки тяжелеют. Тело медленно погружается вниз, словно в воду. Она уже бы заснула — легко, внезапно — если бы не почувствовала прикосновение. Рука касается её плеча. Лёгкая, но чёткая. Соха резко вдыхает — просыпается словно от резкого холода — и поднимает голову. Взгляд сначала размытый, уставший, почти злой. Потому что кто бы там ни был — почему сейчас?       Но когда видит Доа — раздражение спадает, словно кто-то полотенцем стер с её лица. Доа наклоняется немного вперёд, волосы падают вперёд. Она выглядит так, будто действительно извиняется за вмешательство. И в то же время… оценивает. Наблюдает. — Ты знаешь, — тихо шепчет Соха, — тебе повезло, что для умных людей у меня есть поблажки. Если бы это был кто-то другой… я бы уже попросила никогда больше меня не трогать.       Голос хриплый от недосыпа, боли и переутомления. Доа улыбается так легко, словно признание — это комплимент. Потом она ставит на стол несколько книг — тяжёлые, с закладками, наверное, для какого-то проекта — а в другой руке держит маленькую цветную пачку фруктовых жевательных резинок. Её взгляд мягкий, но внимательный. Она кладёт пачку прямо перед Сохой, слегка подтолкнув кончиками пальцев. — Это… не от меня, — шепчет, глядя прямо в глаза. — Но попросили передать.       И в этих словах есть что-то: нотка любопытства, едва уловимая осторожность, и тень знания — словно Доа знает больше, чем должна, но не спешит говорить. Соха моргает. Жевательные. Фруктовые. Она знает только одного человека, который выбирает именно такие. И мысль, которая возникает, ей совсем не нравится. Абсолютно. — Даен?

Даен.—

      Вот же, блять. Сейчас она думает, а хотя… какая разница. Приняв подачку — или как это ещё назвать — отрывает и, сразу положив две подушечки, кладёт в карман остальное. После чего, не желая ни с кем разговаривать, снова кладёт голову на стол в позу «Я сплю». К сожалению, это не помогает. — Кхм… как нога? — прикрывает рот рукой, едва касаясь пальцами губ, скорее всего из-за лёгкой нервозности. — Жить буду точно, — безэмоционально отвечает. Честно, Соха надеется, что её просто отпустят, потому что сейчас ей совсем не хочется ни с кем говорить, но по тому, что звуков отдаляющихся шагов нет, можно понять, что кто-то всё ещё стоит у неё над душой. Набрав побольше воздуха и затем выдохнув, не меняя позы, спрашивает: — Ты чего-то хочешь?

Извини.—

      Пару секунд уходит, чтобы осознать услышанное слово, но так и не удаётся понять. Уперевшись ладонями в стол, поднимает взгляд на Доа. Та имеет опущенный взгляд и будто прикрытые рукой глаза, но и так видно, как она поджимает губы. — За что? — Я должна была что-то придумать, чтобы остановить Уи, — коротким движением поправляет очки, которые со спущенной головы начали сползать.       Соха снова удерживает вздох, но он всё равно проскальзывает — тихое, глухое, почти усталое ворчание. Она не хочет это показывать, но усталость теперь говорит за неё. — Ты ни в чём не виновата, Доа, — бормочет, и голос звучит мягче, чем она планировала. Возможно, потому что здесь тихо. Возможно, потому что Доа не давит.       Та поднимает голову, её глаза большие за линзами очков, и первое, что с них уходит — напряжение. Плечи чуть опускаются; она уже не выглядит так, будто держит внутри весь клубок вины. Лишь небольшой остаток, который упрямо сидит в уголках рта. Доа выравнивает стул едва слышным движением — ножка скользит по ковру. Она садится так, чтобы немного повернуться к Сохе, но не слишком близко: уважая границу, которую Соха сама не озвучивала, но которая сейчас буквально написана на её спине. Локти Доа ставит на колени, пальцы сцепляет в замок — жест, выдающий раздумье или сомнение. — Ты пошла… — тихо начинает она, и голос едва дрожит, словно она только что обдумала, стоит ли вообще это говорить. — …и Даен почти налетела на Уи.       У Доа появляется непроизвольная гримаса — нижняя губа на секунду прячется под верхнюю, по лицу пробегает лёгкая тенёвая память. — Спросила, какого чёрта она такое предложила. С таким тоном… что даже Уи немного испугалась.       Соха поднимает бровь. Невысоко. Просто маленьким движением, будто подтянула настроение ниточкой. — Уи? Испугалась? — ирония в голосе сухая, но без злости. Доа хмыкает. Едва. Плечом. — Ну… немного, — признаёт. — Она же знает, что Даен лучше не злить.       Пальцы Доа касаются оправы очков — автоматически, нервно. Она сдвигает их обратно на переносицу, но жест повторяется второй раз, словно руки всё ещё хотят что-то делать, чтобы занять мысли. — Даже Сольхи не рискует, — добавляет она, и в её голосе слышится уважение, смешанное с очевидным страхом, который у всех вызывает эта история. — А Харин… — делает короткий вдох и тихо выдыхает. — Ну, Харин может себе позволить всё.       Соха закрывает глаза на секунду. Просто чтобы почувствовать темноту под веками, короткую и холодную. Потом снова открывает. — Харин может позволить себе всё, — повторяет она так, будто это не констатация факта, а какая-то старая, надоедливая истина, от которой не спрятаться.       Тишина на несколько секунд возвращается. Но теперь она не такая. Не проникающая. Не спасительная. Она заполнена между двумя людьми, которые вдруг оказались ближе, чем хотели. Доа сидит прямо, но её стопы медленно толкаются одна об другую — нервная, едва заметная мелочь. Она смотрит на Соху сбоку, не впритык, а так, словно боится дотронуться взглядом сильнее, чем рукой. — Я просто… — тихо говорит она, и пальцы сжимают край книги, только что положенной на стол. — Я думала, что должна была что-то сделать. У меня редко бывает такое чувство, но в этот раз я могла бы… — Доа, — перебивает Соха глухо, но не резко. — Ты не обязана никого спасать. Особенно меня. Ты просто сказала, что это разрешено, и всё, не ты это делала. Разрешено выпить бутылку масла за раз при всех, но есть люди, кто этого не делает.       Это прозвучало чуть грубее, чем она задумала. И она это понимает, потому что видит, как Доа дергает плечом и на секунду опускает глаза вниз. Соха тихо, тяжело выдыхает. — Ты поступила нормально.       Глаза Доа поднимаются. И впервые за весь диалог — она улыбается искренне. Немного, но правда. Губы слегка поднимаются, а в уголках глаз появляется мягкое тепло, как свет между книжными рядами. — Хорошо, — говорит она слабым, тёплым голосом. — Мне этого хватит.       Но потом её взгляд снова скользит на жвачки в кармане Сохи. И этот взгляд очень, очень выразительный. Как будто она что-то заметила. Или давно подозревала. — А… ты действительно… возьмёшь от неё подарок? — тихо спрашивает. Не с осуждением. А с какой-то странной… заинтересованной осторожностью.       Соха смотрит на неё немного косо. — Доа. Я сейчас возьму всё, что попадётся под руку, лишь бы никто не говорил со мной три минуты подряд.       Доа смеётся. Тихо. Прикрывая рот ладонью — совершенно милая привычка, которая почему-то раздражает меньше, чем должна была бы. И её плечи, наконец, полностью расслабляются. — Может… мне уйти? — осторожно спрашивает Доа, слегка наклонив голову в сторону, так будто даёт Сохе пространство для честного ответа.       И Соха почти тянется к ней. Почти касается запястья. Движение выходит инстинктивно — быстрое, тёплое, как будто тело само решило: не уходи. А потом мозг догоняет, и она резко отводит руку назад, заводя её за спину. Пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в кожу — чтобы больше не повторялось. Чтобы не выдать слабость.       Доа — замечает. Конечно, замечает. Её веки подёргиваются, дыхание на секунду задерживается, но она ничего не говорит. Просто мягко садится на место, будто этот крошечный момент ничего не значил. Хотя, судя по тому, как она осторожно поправляет рукав свитера, значил. Соха тяжело вздыхает, отводя взгляд к столу. — Да сиди уже… — бормочет.       Это не приглашение, но и не отпуск. Что-то посередине. Что-то, что напоминает доверие.       Доа, словно получив маленькое разрешение, расслабляет плечи и начинает говорить. Легче. О мелочах. — Наш класс не такой уж и… — она делает жест в воздухе, словно описывает хаос. — плохой. — Ммм, — кивает Соха, не слушая. — К учителю лучше не подходи, я про нашего классного руководителя. Он немного… — Доа морщится и слегка машет рукой, как будто отгоняет комара. — Да и к другим тоже не нужно.       Соха снова только бормочет что-то нечленораздельное. Доа говорит тихо, плавно, периодически поправляет очки, а иногда просто сжимает книгу, словно это какая-то страховка. Её голос ровный, но тёплый. Спокойный. Она настолько старается поддержать тему, что это выглядит даже… немного мило. И вдруг: — Скоро будет открытый урок, куда родители могут прийти…       Соха почти подпрыгивает. Голова резко поднимается. Глаза резко фокусируются на Доа. — Зачем? — говорит это почти с возмущением, будто ей только что сообщили, что нужно пробежать марафон.       Доа моргает. Медленно. Как будто не ожидала такой реакции. — Это… традиция, — объясняет тихо, загибая пальцем край страницы. — Показать, чем мы занимаемся, как учимся. Но… родители могут не прийти, если нет времени. Соха откидывается ,насколько может, потому что руки упорно остаются за спиной, из-за чего спина изогнута дугой и туловище немного наклонено вперёд. Снова тяжёлый, длинный вздох. — Мои точно не придут.       В голосе нет обиды. Нет того, что должно было бы ранить. Только сухое, смиренное констатирование. Доа смотрит на неё дольше, чем следует. Не прямо в лоб, а заботливо, сбоку — так, что Соха чувствует этот взгляд кожей.       Взгляд скользит вниз, на её руки, которые она так упорно прячет за спиной. На её полу-согнутую позу, в которой больше закрытости, чем удобства. — Тебе… неудобно так сидеть, — тихо говорит Доа.       Без осуждения. Без давления. Просто факт, сказанный очень нежно. Соха только плечами пожимает. — Да нормально, — говорит. И сразу отворачивается в сторону, потому что сама слышит, как неправдиво это прозвучало.       Доа немного наклоняется вперёд, но медленно, с осторожностью человека, который боится напугать дикую кошку. Доа видит это первой: напряжение в плечах, странная полу-согнутая поза, кривой силуэт руки, спрятанной за спину. Она понимает — не словами, а чистым чувством — что Сосе неудобно. Не только физически. Вообще.       Доа тихо выдыхает, почти бесшумно. И — впервые за всё это время — делает более смелый шаг. Она подтягивается ближе. Медленно, не спеша, так, будто боится испугать. Кресло слегка скрипит, и этот звук кажется слишком громким в библиотеке.       Потом её рука ложится на плечо Сохи. Лёгкая, тёплая, но уверенная. Раз — лёгкий похлопывающий жест. Два — ещё один, чуть успокаивающий. Пальцы скользят ниже, по линии руки. Словно проверяют: не напряжено ли, не болит ли. И Соха, хоть и не хочет этого признавать, дергается — не от страха, а от странного, неожиданного прикосновения.       Доа сжимает её запястье чуть сильнее — ровно настолько, чтобы не было больно, только чтобы Соха остановилась. Держит. Ведёт руку вперёд, выводя её из-за спины. Не силой, а упорством. Но мягким, которое не даёт вариантов для побега. — Не мучь себя, — шепчет.       И только теперь Доа замечает: у Сохи плечи… сильные. Упругие. Накачанные. Она даже на секунду замирает от удивления, пальцы немного сжимаются сильнее, чем планировалось — рефлекторно. Потом берёт ладонь Сохи в свою. Запах книг, пыли и что-то тёплое, человеческое. Доа снова выдыхает. Кажется, сегодня она делает это чаще, чем за всю неделю.       Как она вообще могла подумать, что Соха кого-то сломает, обидит?       Это же видно — вся её «грубость» это броня, такая очевидная, что аж больно.       Доа второй рукой поправляет очки. Медленно, нервно. Это её жест, когда она переходит к важному. Она поднимает взгляд. Прямо в тёмные, усталые глаза Сохи. — Я… — глотает слюну, — недавно говорила с Харин.       Соха автоматически хмурится. Эта тема всегда её напрягает. — Мы… обсуждали, почему она так заинтересовалась тобой, — тихо, едва слышно говорит Доа.       Пальцы на ладони Сохи слегка сжимаются — не сильно, но достаточно, чтобы удерживать контакт. — Мне было интересно, — признаётся она, слегка улыбаясь одним уголком, будто стесняясь собственной любопытности. — Почему ты… а не Суджи.       Она делает короткую паузу, вдох, выдох. — И Харин сказала… что Суджи допустилась ошибки.       Соха хмурится ещё сильнее, брови сведены, взгляд тяжёлый. Такой выражение у неё, когда хочется сказать «что за хрень?» но слишком устала, чтобы это сформулировать. — Какой… — сказала бы вслух, если бы хватило сил. Но лишь выдыхает — Не понимаю…       Доа видит, как она борется с раздражением и усталостью. Пальцы Сохи сжаты, взгляд острый, губы полу-сжаты. Ей тяжело. Очень. Поэтому Доа чуть сильнее сжимает её ладонь в ответ — теплее, чем нужно. Словно говорит: я здесь. Договоришь. Я слушаю. — Суджи выбрала не тех людей.       Фраза звучит тихо, но твёрдо. Та же интонация, которой Доа обычно отвечает на сложные вопросы учителей. Соха хмурится. Лоб чуть морщится, взгляд сужается.       Что это вообще значит?       Она перекатывает плечами, но движение выходит нервным: голова болит, мысли скачут, а смысл ускользает. — Не тех людей? — бормочет почти бесшумно.       Они пришли сюда с разницей в месяц. Даже меньше — с каникулами между тем. Какие «не те»? Она сама, Соха, была растеряна и не желала ни с кем знакомиться.       Суджи… она наоборот выглядит как та, кого хотят к себе, легко находит тему даже с теми, кто раньше её словесно унижал, а если ты можешь с такими подружиться, то остальные это как забрать ребёнку конфету.       А Даен? Даен общалась с ней только через Харин. И только через Харин.       Хрен поймёшь. Боль в голове становится сильнее — тупая, давящая, словно что-то изнутри сжимает виски. Она выдыхает через нос, медленно, и поднимает на Доа взгляд, немного измученный. — Объясни… — не просит, а произносит. Безэмоционально, но это именно просьба.       Доа кивает — коротко, почти профессионально. В её лице что-то меняется. Исчезает мягкость, стеснительность. Глаза выравниваются, становятся серьёзными. Она словно снова «отличница», но не сухая, а точная. Говорит медленно, чётко. Тоном, которому веришь. — Харин несколько раз пыталась познакомиться с Суджи.       Пауза. Она поправляет очки. — Подходила сама. Говорила о чём-то, спрашивала, как прошёл день, знаешь, такое умеет. И Суджи… — Доа слегка поднимает брови, вспоминая, — отвечала вежливо. Очень вежливо. И так же очень быстро шла к C и D.       Соха медленно моргает. C и D — две девушки, которые держались отдельно, любили сплетни, делали вид, что они «над» другими, хотя на самом деле их никто не воспринимал.       Ммм, если вспомнить, она помнит этих двух девушек: они подходили к Суджи и извинялись, что не проголосовали. Правда, Соха тогда не обратила на это никакого внимания, кроме как назвать всех лицемерами в голове. — И именно из-за них Суджи потом оказалась в F-классе.       Доа продолжает: — И тогда… — она немного косо улыбается, но грустно, — Харин только посмотрела и улыбалась. Типа… «твоя же ошибка».       Доа имитирует это выражение лица — уголок губ поднят, взгляд сверху вниз, ледяной блеск в глазах. Идеальная харинская полуулыбка-приговор. Соха криво поднимает бровь — движение резкое, усталое, но точное. Ей становится ещё менее понятно и одновременно ещё более понятно. Не те люди. Суджи вежлива. Харин ждёт, чтобы кто-то сам подошёл. А если нет — делает выводы.       Соха кладёт локоть на стол, опираясь на него, и слегка трет пальцами переносицу.       Глаза закрываются — не от злости, от перенапряжения. — То есть… Суджи… проёбалась просто тем, что… не туда пошла? — выдыхает она.       Доа слегка пожимает плечами, но её взгляд серьёзный: — В глазах Харин — да.       Пальцы, которыми она держит ладонь Сохи, слегка сжимаются. Тёплые. Мягкие. Поддерживающие. — И ты… — добавляет Доа тише, — выбрала «правильных». Даже если сама этого не осознаёшь.       Она смотрит на Соху внимательно, будто пытаясь прочитать каждый микродвижение: как девушка морщит лоб, как чуть дергается уголок губ, как дыхание замедляется. Соха вздыхает — глубоко, тяжело, словно выдыхает что-то, что давно давило. — То есть для неё я выбрала правильных людей… но неправильное решение, — наконец говорит она. Голос звучит ровно, но глаза выдают усталость, ту самую, что прячется под острыми углами мыслей.       Доа слегка поднимает одну бровь, а потом просто пожимает плечами — почти легкомысленно, но не совсем. — Ещё не всё потеряно. — Она смотрит куда-то в сторону, будто пытается не считывать эмоции Сохи. — Харин всё ещё заинтересована в вас двоих. Значит, шанс есть.       Это «шанс» висит между ними так же остро, как лезвие, которым непонятно кто и кого может порезать. Доа снова тихо выдыхает, опуская взгляд на их руки. Только тогда отпускает пальцы Сохи — медленно, осторожно, будто что-то важное всё равно остаётся между ними. Она машинально поправляет очки, соскальзывая ими выше на переносицу, и встаёт. Перед тем как уйти, она останавливается на полшага — смотрит на Соху прямо, без хитрости, без своих обычных колючих полуулыбок. — Ты должна снова выбрать правильных людей, Соха.       Пауза. Едва заметный намёк на тепло. — И на этот раз не ошибиться в поступках.       И только после этих слов она уходит, оставляя Соху в тишине, которая становится громче любых разговоров. Какая тупая она сейчас себя чувствует — не описать словами.       Какие люди правильные?       А поступки?       Бог его знает, а она лишь жалкий раб Божий.       Легко притвориться умной, а вот быть… в её случае невозможно. Только это не меняет того факта, что хоть что-то она всё-таки должна сделать, а точнее — выбрать.