что происходит ?

      Прошло уже несколько дней, а в её голове всё так же катается перекати-поле вместо умных мыслей — впрочем, как обычно. Гениальность никогда не была её сильной стороной, хотя учится она хорошо. Люди ведь не зря говорят: оценки — не показатель ума, чаще всего они всего лишь показывают, насколько хорошо ты умеешь запоминать. К счастью, с этим у неё всё в порядке. Поэтому она до сих пор помнит дни, проведённые с Даен.       Если честно, это, пожалуй, самый большой плюс того, что она отказалась от своих принципов и согласилась участвовать в этой игре. Ради того, чтобы снова быть рядом.       Но не лицемерие ли это — просто всё забыть и вернуться?       Хотя какое лицемерие, если виновата во всём она сама. Настоящим лицемерием было бы, если бы Даен забыла о её слабости, о неспособности дать сдачи, и приняла её обратно.       А если Харин не позволит?       Или скажет, что Даен больше не нужно играть роль подруги?       Почему всё так сложно?       В последнее время лежать в кровати как минимум час, уставившись в потолок, стало привычкой. Почти ритуалом. И это странно. Какого-то сильного стресса в её жизни больше нет: последнюю неделю её буквально никто не трогал. Ничто— кроме тренировок. Но если их не считать, то её нынешняя жизнь почти идеальна. Она одна, может спокойно сосредоточиться на учёбе, никто не отвлекает и не мешает. У неё куча свободного времени, она снова занимается карате.       И всё же почему ей кажется, что что-то не так?       Потому что за этой внешне хорошей картинкой она прекрасно видит реальность. В классе есть иерархия, и во главе её стоит Пак Харин с пустым взглядом.       Даен — хулиганка, из тех, кого Соха, если быть честной, одновременно боится и ненавидит, хоть никогда этого не покажет. Осознание того, что человек, которому она хотела довериться, теперь с ней не общается, оставило после последней встречи неприятный привкус. Жвачки помогли, но слова «извини» — нет, его так и не было.       Боже, всё как дома. Ни одного извинения — только: хочешь поехать туда? Какая книга тебе понравилась? Ты чего-нибудь хочешь?       Наверное, поэтому она едва не сорвалась с места, когда получила сообщение: Суджи: я хочу поговорить. Туалет возле спортзала.       С ней редко кто пытается обсудить проблемы. А уж чтобы это делала она сама — и подавно.       Хочет ли она поговорить с Даен? Да. Осмелится ли? Нет. Да и зачем, если та ясно дала понять, что не станет общаться с такой слабой личностью. Что всё это было лишь игрой. Просто Соха слишком легко принимает правила и слишком легко адаптируется. Правда, адаптация у неё работает странно. Вместо того чтобы пытаться занять лучшее место в компании, ей достаточно быть тенью. А если появится шанс найти друзей… что ж, она просто станет дополнением.       Разговаривать с Харин так, будто не замечаешь в ней психопатку? Главное — не смотреть в глаза, и всё получится.       Слушать пустые разговоры о косметике и парнях? Можно просто поддакивать.       Принимать молчаливую, закрытую позицию Доа? Без проблем — Соха уважает замкнутых интровертов с синдромом отличника, такие люди ей даже нравятся.       С Сольхи всё вообще было легко: общая любовь к карате, похожий характер… если не вспоминать её отношение к издевательствам над другими.       Честно говоря, единственная причина, по которой Соха не подошла поговорить с ней, — банальное нежелание. Ей не хочется говорить с тем, кто нарушает главное правило карате: нельзя использовать свои навыки вне зала, особенно не для защиты, а ради нападения. Нет, тренеру она об этом не скажет. Ни за что. Ей не хочется создавать проблемы.       От её слов травля всё равно не прекратится, так какой смысл?       Зато с Даен всё было иначе. Да, там был обман, но Соха приняла его за искренний интерес — и, честно, не жалеет. Она рада, что провела столько времени с кем-то, кто говорил с ней мягко, кто поддерживал и помогал, пусть даже это была всего лишь роль. Это только её проблема, что она поверила, но она не винит себя за то, что утонула в сладкой лжи. Сладкая ложь — хуже правды. И сейчас она готова отвечать за свой выбор, готова принимать удары за ошибку, которую, если честно, повторила бы снова.       Почему? Потому что она слабый человек. — Ну что ты там жмёшься, как мышка, — раздался наглый, уверенный голос.       Сначала даже непонятно, откуда он идёт. Точнее, Соха вообще не до конца понимает, где находится сама. Только оглянувшись, она осознаёт: уже стоит у входа в туалет.       Тогда каков шанс, что Суджи просто перепутала место и имела в виду другой спортзал?       Довольно большой — учитывая, что её здесь нет. А значит, она внутри. В комнате, из которой только что прозвучал голос Даен. — Ну давай, кс-кс… или как тебя там подзывать? За воротник потянуть? Хочешь? Я могу.       По спине пробегают мурашки от этого тона. Он не агрессивный — нет, совсем нет. Но в нём есть что-то гипнотизирующее и одновременно… отвратительное. Будто неприкрытая тошнота. Соха не уверена, можно ли это вообще описать словами, но ощущение именно такое. — Чего ты так боишься? Я не кусаюсь, чесно.       Она не видит лица Ким, но уверена — та сейчас улыбается. Так, как любит. Так же, как тогда, когда замечает что-то интересное. Книга с красивой обложкой, распустившийся цветок. У неё есть привычка подходить ближе, трогать, рассматривать то, что ей понравилось. Она не сдерживает себя, поддаётся импульсу. Соха этого не понимает. Да и, наверное, ей и не нужно. — Ну наконец-то. А то я уже думала, придётся делать это силой. Сядь.       Последнее слово звучит как приговор. Такой, за отказ от которого с плеч может слететь голова.       Единственное, что она замечает после этого, — как автоматически глубже вдыхает воздух, а рука ложится на дверную ручку. Холодную, металлическую. В отличие от её руки — горячей и, оказывается, влажной. Как и глаза Джин, которые смотрят на неё. Они блестят болью, тревогой и какой-то беспощадной безысходностью. Джин действительно сидит коленямт на кафеле. Тёмные волосы слегка спутаны, одежда помята. И на этом фоне Даен выглядит… как всегда. Слишком собранной. Слишком правильной. От неё трудно отвести взгляд. — Ммм… а тебя сюда каким ветром занесло? — она поворачивает голову в сторону новопришедшей.       Почему-то вся та уверенность, которая вроде бы заставила Соху сюда зайти, исчезает в одно мгновение, как только в поле зрения появляются окрашенные в синий кончики волос. Запах сигарет в воздухе вызывает неприятный привкус на языке и лёгкую волну тошноты — микро-реакция, но до отвратительного ощутимая.       Холод в школьном туалете был особенным. Не тем, что идёт от окон или сквозняков, а таким, который пропитывает всё вокруг, задерживается на коже, будто в этом месте кто-то выключил саму жизнь. Свет — резкий, мертвенно-белый. Под ним даже тёплый оттенок кожи кажется пепельным. Лампы над зеркалами тонко гудят, монотонно, как насекомые, застрявшие между стеклом и металлом.       Зеркала длинные, старые, с поцарапанной поверхностью — будто кто-то провёл ногтем, а может, и лезвием прямо по центру. Каждая царапина ломает отражение, искажает лица, делает глаза больше, а выражения — хуже, обнажённее. Плитка на полу холодная. По-настоящему холодная. Её блеск — результат бесконечных уборок, но между швами всё равно собирается тусклая грязь — школьная повседневность, которую никто не вычищает до конца. Воздух пахнет хлором, дешёвым мылом и чьим-то поспешным страхом.       Джин сидит у одной из кабинок, и холодная плитка под её коленями выглядит особенно жестокой. Её взгляд — мокрый, блестящий — вырывается из пространства чем-то живым. Настолько живым, что кажется здесь лишним, неправильным. И только теперь, когда Даен делает шаг в сторону, когда тень с её плеча смещается, Соха замечает ещё одну фигуру.       За спиной Джин, чуть в стороне, стоит Сольхи. Стоит тихо, будто часть стены.       Люмнесцентный свет падает и на неё — крадёт цвета, подчёркивает острые линии плеч и тень под глазами, сегодня особенно глубокую. Сольхи не смотрит прямо на Соху. Сначала. Её взгляд опущен — виноватый, сломанный, молчаливый. Тишина вокруг словно сжимается именно для неё.       Едва заметно, почти несмело, она поднимает глаза — и на мгновение встречается с Сохой взглядом. И тут же снова падает вниз. Веки опускаются, плечи съезжают, пальцы на руках переплетаются так плотно, будто она пытается согреться собственным сжатием.       На фоне холодного света и зеркал, множащих каждое движение, Сольхи выглядит так, словно её поймали на чём-то неправильном. Будто её присутствие здесь — ошибка. Будто она должна стоять позади, тихо и незаметно, и ждать команды. Как Джин, сидящая на полу. Как Соха, замершая с рукой на дверной ручке. Как все они — в этой иерархии, где холод ламп честнее людей.       А Даен всё ещё смотрит на Соху. Так, будто между ними нет ничего, кроме игры и этого стерильного света. Будто вчера она не передала через Доа жвачку — такой мелкий жест, но всё-таки извинение. Соха не любит такого. Но она привыкла. И всё ещё считает, что даже это лучше, чем… — Молчишь?       И она правда ничего не говорит — просто потому, что не знает, что сказать. Вместо этого делает шаг ближе, сама не до конца понимая зачем, но точно зная, что хочет этого. Пальцы слегка дрожат — привычное состояние рядом с этим человеком.       

Или дело не в этом?

Может, причина совсем в другом.

      Во взгляде, который так сильно напоминает её собственный. По личному опыту Соха может догадаться, что сейчас чувствует Джин.

Но помочь?

Ей самой никто не помогал.

— Не знала, что ты у нас такая ранимая. Странно только, что это не мешает тебе бить с разворота в голову, — усмехается та и выпрямляется.       Жест обманчивый. Уже через секунду чужая рука ложится на плечо Сохи и резко давит, заставляя наклониться вперёд — по сути, над Джин. Расстояние всё ещё есть, но его достаточно, чтобы рассмотреть лицо получше. Кончик носа покрасневший, кожа под глазами раздражённая, губы обкусанные, вокруг ногтей — следы расцарапанной кожи. Вид слегка отталкивающий. И при этом ей даже не дают отвести взгляд. Соха чувствует: если сделает это — обязательно пожалеет. — Смотри и запоминай, как выглядят слабые люди. Те, кто не может дать сдачи и сказать хоть слово против. Хотя слова не важны. Важны уступки. А такие, как она, ничего не сделают. Хотя она тут не одна такая, правда?       Руку перекидывают через её и без того сгорбленные плечи, притягивая ближе. Она буквально чувствует, как через ткань соприкасаются их рёбра. Чужую тёплую кожу. Дыхание, щекочущее щёку. И то, как собственное сердце снова начинает биться быстрее, когда на неё смотрят вполоборота, так пристально. В Азии такие глаза — не редкость, а наоборот код вшитий в ДНК. Но именно эти глаза заставляют её чувствовать себя будто раздетой. — Даен… — голос дрожит, звучит слишком тихо и неуверенно. — Моё имя ты помнишь — это хорошо. А теперь иди и не мешай, — она хватает её за тыльную сторону воротника рубашки.       Соху резко тянут вверх и назад. Она едва успевает сориентироваться, ноги по инерции делают шаги, чтобы не упасть, но спиной она всё равно больно врезается в стену. Не настолько, чтобы остались синяки, но боль ощутимая. Хорошо хоть она успела подать голову вперёд — удар затылком о стену был бы куда хуже. Вообще удары по голове — паршивая штука. — А ты чего тут смотришь, как мышь на мышеловку? — почти ласково. — Не реви, я же ещё даже не начинала.       Смотреть, как Даен подходит к Джин и присаживается на корточки, невыносимо. Но Соха всё равно смотрит. Видит, как та переводит взгляд на Сольхи. Та едва заметно кивает — или просто опускает голову — и достаёт из сумки два предмета, протягивая их подруге. — Ну что ж, это не мышиные уши, но что есть то и наденешь, — Даен вытягивает руку с ободком с кошачьими ушками. — Давай.       Джин секунду колеблется. Рука дрожит, но она всё-таки берёт украшение. Держит его двумя руками и смотрит так, будто это документ о собственной казни. Возможно, для неё так оно и есть. Каждый по-своему видит реальность: для кого-то это шесть, для кого-то — девять, а для кого-то — шестьдесят девять.       Соха не сразу замечает, как её руки сжимаются в кулаки. Что-то не так. Она ещё никогда не видела настолько прямого унижения на прямую. Да, издёвки над Суджи были — но это ещё можно было списать на детскую глупость. По крайней мере, то, что она видела. А здесь и сейчас всё уже куда серьёзнее.

Это не игра.

Это травля.

Это унижение чужого достоинства.

      Ей непривычно смотреть на это со стороны. Потому что совсем недавно она и сама могла оказаться на этом месте — если бы бывшие одноклассники были чуть изобретательнее. Возможно, ей просто повезло с теми идиотами. Но сейчас везение явно не на её стороне.       Она не знает, что делать. С одной стороны, ей хочется остановить Даен. Ей невыносимо смотреть, как унижают кого-то другого. Себя ей не жаль — она знает, за что её били. Но другого человека — жаль. Ей жаль Джин. И всё же есть проблема. Даен. Даже при одной мысли поймать её за руку и начать что-то говорить сердце и разум начинают бить тревогу. Раньше она могла так делать — защищая ту же Суджи. Но сейчас… Сейчас они с Даен уже не в тех отношениях. Хотя… теоретически. — Даен… — снова обрывком, будто вырванное слово.       Услышав своё имя, она забывает о том, что делала. Выпрямившись, резко разворачивается на пятке к девушке.       Какого чёрта та всё ещё здесь? Ей же ясно сказали уйти.       Неужели она может быть настолько упрямой? Может. Однозначно. Но разбираться с этим сейчас не хочется. Значит, нужно быстрее…       Когда Соха делает шаг навстречу, то сердце внезапно, от неожиданности, будто вырывается из-под рёбер — уже второй раз за последние несколько минут. Если честно, это даже вызывает улыбку. Неожиданно, что Соха способна на такое. Прямой шаг. Без рук за спиной. И с таким взглядом. Хм… почти таким же, каким она смотрела, когда защищала Суджи.       Неужели у неё синдром спасателя? Учитывая, что она даже себя защитить не может, это смешно. И всё же, похоже, эта шутка пугающе близка к правде.       Когда над тобой возвышается человек выше и явно сильнее, ты думаешь о том, как выбраться. Но в голове Даен сейчас совсем другое.

— …чёрт,

Даже не звук — тень мысли.

      На мгновение, совсем короткое, взгляд Даен дрожит. Легко, как мышца под кожей, к которой кто-то прикоснулся током. Потому что эта походка Сохи… прямой шаг. Без сломанных жестов. Без отведённых глаз. Будто она забыла, кто стоит перед ней. Забыла — или решила не помнить. И это не злит.       Это режет изнутри. Там, где всегда тихо. Без предупреждения. Так же резко, как тогда, когда он стоял над ней. Тоже выше. Та же тень, перекрывающая свет. Те же руки, сжимающие челюсть так, что хрустят зубы.

«Не смей поднимать глаза».

      Сказано ровно, почти без эмоций. А в груди тогда всё сжалось — так же, как сейчас сжались пальцы.       Она невольно смотрит вниз — на руки, на дрожь в кончиках. Ненавидит это ощущение. Ненавидит, что тело помнит то, что разум давно вычеркнул. Ненавидит, что у Сохи такой же прямой взгляд, как у него, но совсем другой. Тёплый. Живой. Опасный лишь тем, что не хочет ломать.       Ей хочется вырваться из этого кадра, но ноги будто приросли к полу. Соха делает ещё полшага — и в голове снова треск: ладонь, когда-то дёрнувшая за волосы, сбивая равновесие; кабинет с тёмными деревянными панелями; запах виски; его серая тень, тяжёлая, как бетон. И голос:

«Ты займёшь моё место только тогда, когда сможешь смотреть мне в глаза».

Тогда она не смогла.

Сейчас — заставляет себя.

      Выпрямляет спину чуть резче, чем нужно. Чуть слишком. Чтобы дрожь в пальцах выглядела не слабостью, а остротой контроля. Взгляд на Соху — прямой, выровненный, как лезвие, удерживающее себя от падения. И только где-то на краю мысли — едва слышное: не смей, не смей быть похожей на него.       Даен замечает это движение — чужая рука тянется к ней с намерением, слишком знакомым. И в ней всё резко замыкается, будто кто-то опустил красный занавес перед глазами разъярённого быка. Плечи напрягаются, дыхание обрывается, пальцы сами находят запястье девушки — холодно, точно, почти больно. Так, будто она делала это всю жизнь, а не два дня назад подсмотрела чужую разминку в зале, где Соха показывала приёмы какой-то девочке — Мику? — и тогда Даен подумала, что тоже хочет так уметь. Красиво. Резко. Эпично. Так, будто контроль — это что-то естественное, что просто льётся из неё.       Попросить Соху она, конечно, не смогла. Между ними всё слишком сложно, слишком хрупко, слишком больно.       Зато Сольхи согласилась без вопросов.       И сейчас, когда Даен делает тот же переворот, тот же разворот запястья и смещение центра тяжести, это выходит так чисто, так идеально, так нагло красиво, что Джин и Сольхи одновременно резко вдыхают, будто увидели нечто невозможное.       А Соха мягко приземляется — без лишнего звука, с почти смешной аккуратностью. Будто действительно знала каждый миллиметр этого манёвра и то, как именно его гасить. Потому что она сама десятки раз использовала подобные приёмы и прекрасно понимает, как избежать удара.       Но факт остаётся фактом.       Сейчас она стоит на корточках, с замедленным дыханием, лёгким удивлением во взгляде и этим отчётливым, почти неслышным «серьёзно?..» в уголках глаз. И пусть она не ударилась, не растерялась, не получила боли — именно то, что её так легко, так эффектно перекинули, делает воздух вокруг тяжёлым. Будто между ними внезапно появился новый ток напряжения. Он раздражает. Манит. И одновременно вырывает дыхание из груди.       Похоже, у кого-то талант… Когда она только успела?       Злости нет. Наоборот — Соха этого не ожидала и просто на рефлексах сохранила колени целыми, а что ещё лучше — нога даже не начала болеть.

Повезло.

      Зато Даен чувствует, как мышцы всё ещё не могут расслабиться, будто по ним всё ещё проходит ток. — Я сказала тебе уйти отсюда, — сквозь сжатые зубы, почти шипя, если бы люди вообще могли так шипеть.

Но, Даен, я просто… —

      Соха отталкивается от пола и тоже встаёт на ноги. Боли действительно нет.

Повезло.

      Или нет, не успела она восстановить равновесие в прямом положении, как её хватают за галстук и подсекают. Сказать больше — она смотрит на то, как чужая ступня сейчас ударит ей в колено, но ничего не делает, просто прогибает место встречи конечностей и старается смягчить падение. Только вот заботиться ей стоило не об этом. Пока выставляла руки перед собой, лишь в последний момент почувствовала, как горло начинает тянуть, будто она залезла в петлю. Её галстук всё ещё держат.       Так что, болезненно ударившись коленями о кафель. Руками которыми должна была затормозить она хватается за галстук, оттягивая его от шеи, и постепенно поднимается всем телом вверх, а Даен, как назло, тянет ниже. Горло болит, колени тоже, дышать тяжело, и в глазах мокро. Резкая боль — она такая: хочешь не хочешь, а заплачешь.       Галстук в руках Даен скользит, как тонкий поводок — лёгкий, почти не натянутый, но от этого только ещё более командный. Даен даже не тянет сильно, просто делает шаг назад, и Соха пошла бы за этим движением так или иначе, будто тело само узнало приказ, ещё до того, как мозг успел среагировать. Её плечи чуть опущены, колени касаются пола — некрасиво, неправильно, не так, как она только что встала после броска. Словно вся эта короткая уверенность исчезла за одну секунду.       Даен это видит. И это… жжёт. Ещё мгновение назад Соха была острой, ровной, опасной. А теперь — так послушно двигается вперёд, что даже пол откликается сухим шелестом ткани.       Даен поднимается на раковину, садится на край, не отпуская галстук. Взгляд холодный, перекошенный тем самым удивлением, которое она ненавидит: Почему ты снова так? Почему наклоняешь голову? Почему ты — та, что секунду назад чуть не порвала этот галстук на куски, — теперь стоишь ниже?       Соха останавливается: колени широко, ровно, руки — назад, сплетены или просто убраны, неважно; важно то, что она выглядит так, будто это не в первый раз. Будто кто-то раньше уже ставил её в такие позиции. Это режет Даен изнутри. — Ты… серьёзно? — шипит она сквозь зубы, не повышая голоса, но каждое слово резкое, как царапина по стеклу.       Соха поднимает голову всего на несколько сантиметров — осторожно, как животное, которое знает, что резкое движение может быть воспринято неправильно. Это только сильнее заводит злость в Даен. Она минуту смотрит сверху вниз — тяжело, почти задыхаясь от этого контраста: сила секунду назад и покорность сейчас. Её собственное сердце бьётся о рёбра, будто пытается сбежать. Она чувствует, как дрожит её нога, но всё равно поднимает её, ставит на плечо Сохи. Не сильно. Не для боли. Просто — чтобы приподнять её подбородок, заставить смотреть вверх.       Соха не сопротивляется. Это сводит Даен с ума ещё сильнее, чем сопротивление. — Ты же только что могла просто вырвать его из моих рук, — сухо, тихо, без смеха, без эмоций.       Пальцы сжимают галстук. — Так почему сейчас… стоишь так?       Воздух тяжёлый, звенит. Соха медленно выдыхает, поднимает взгляд прямее, чем нужно, и в этом взгляде нет ни страха, ни покорности — только странное, горькое признание:

«Потому что это ты»

      Конечно, она этого не говорит — это звучало бы слишком глупо.       Даен даже не поворачивает головы — только резкая линия взгляда, которая режет Сольхи и Джин так же остро, как если бы она пустила нож. Воздух вздрагивает, когда она коротко бросает: — Выйти. Обе.       Джин срывается с места так быстро, будто её ударили током: хватает сумку, задевает рукавом дверную ручку, ободок с кошачьими ушками слетает с головы и падает на плитку — она даже не замечает этого, просто убегает, скользя подошвами. Дверь едва не хлопает за ней.       Сольхи стоит дольше. Слишком долго. Её взгляд мечется между Даен и Сохой — как у человека, который видит выбор между неправильным и страшным. — Принеси игрушки, которые купили.       Она медленно поднимает ободок — тот самый, синий, блестящий — и кладёт его у ноги Даен, а рядом — маленький пакет с чем-то мягким внутри, такой светлый, что выглядит почти невинно, как подарок, случайно оказавшийся не в том месте. И пакет с кошачьим кормом — туда же. Комплект подарков, который выглядит абсурдно теперь, когда под ногой Даен дрожит плечо Сохи.       Сольхи ещё мгновение не двигается, словно борется сама с собой, а потом медленно наклоняется к Даен, кладёт пальцы ей на плечо — осторожно, почти боязко — и шепчет сухо, без дрожи, но с той честностью, что режет: — Не перегни. Пожалуйста.       Даен даже не реагирует — взгляд зафиксирован на Сохе, как у хищника, который не выносит, когда кто-то смотрит на его добычу.       Сольхи пытается ещё раз поймать взгляд Сохи — и в её глазах столько жалости, что это почти невыносимо; как у человека, который видит, что друг сейчас добровольно шагает в пламя. Она глотает воздух, будто собирая последнюю смелость, и голос звучит уже громче, идет до коридора, но обращён именно к Сохе: — Завтра спарринги. Побереги ногу. Слышишь? Свою. Ещё пару таких падений и ударов — и придётся брать перерыв.       Соха едва кивает — не поднимая головы, не меняя позы, только коротко, нервно, будто это всё, что она может себе позволить под этими пальцами и под этой ногой на плече. Сольхи ещё раз переводит взгляд на Даен — долгий, тяжёлый, который можно прочитать как «ты отвечаешь за всё, что будет дальше». И выходит. Дверь закрывается тихо.       Остаются только двое. Воздух становится гуще, почти материальным. Галстук в руках Даен тяжелеет, как настоящий поводок. Соха стоит на коленях, ровно, тихо, словно весь мир сузился до этой точки под её коленями. И теперь нет ни свидетелей, ни сдерживания, ни отговорок. Только взгляд Даен, её пятка на Сохином плече — и то, что вот-вот взорвётся в ней самой. — Надень, — взяв ободок, она протягивает его, но потом вздрагивает. — Или нет.       На губах появляется более хитрая улыбка. Волосы девушки, как всегда, приятные; скорее всего, они ни разу не были окрашены, значит, не испорчены паршивыми красками. Если признаться честно, в сердце что-то очень сильно ударило, когда взгляд упал на Соху. Почти развязанный галстук, измятый из-за недавних манипуляций с ним, держался он явно только на божьей силе; под ним видна покрасневшая кожа. Руки у той заложены за спину, но голова поднята на неё, и эти карие глаза смотрят прямо. Правда, они блестят. Она хочет плакать?

Невозможно.

      Даен убирает ногу с её плеча медленно, почти нежно, но так, что эта нежность только усиливает власть, а не смягчает её; через мгновение пальцы смыкаются на галстуке, и она тянет — коротко, резко, без предупреждения, так что Соху буквально срывает с равновесия и заставляет податься вперёд: колени скользят по полу, ладони остаются за спиной, а сам узел на шее наконец сдаётся и расползается, словно вздыхая от перегрузки. Край ткани ложится на пол — лёгкий звук, и тишина снова накрывает.       Даен не выглядит раздражённой, даже наоборот: движение спокойное, сосредоточенное, будто она и планировала, что тот сам не выдержит. Она наклоняется к Сохе так низко, что её волосы касаются щеки девушки, и на мгновение замирает, вдумчиво изучая почти развязанный узел, красные следы под ним, дрожь в уголке губ; затем берёт галстук двумя пальцами и осторожно перехватывает середину — широкую, гладкую, чуть тёпло-влажную от прикосновений, — подносит к лицу Сохи и резким, но не грубым движением перекладывает его ей на глаза.       Соха вздрагивает, но остаётся неподвижной; ткань скользит по её векам, на мгновение скрывая блеск, который Даен видела секунду назад, и именно это вызывает короткий, хищно-довольный выдох из её груди. Она затягивает узел сзади так, чтобы повязка держалась туго, но не болела, — мастерски, уверенно, с той лёгкой заботливостью, которую она позволяет себе только тогда, когда никто не видит; облизывает губы так медленно, словно смакует саму ситуацию, и отступает всего на полшага, давая Сохе почувствовать секунду полной темноты и неизвестности.       Потом её рука скользит вниз к бумажному пакету, который оставила Сольхи и который теперь, кажется, весит столько же, сколько утраченный баланс комнаты. — Теперь, — говорит она тихо, почти мурлыкая, — интересная часть.       Соха поднимает голову — почти резко, почти вызывающе, хотя дрожь в пальцах выдаёт, что это не смелость, а инстинкт, который так и не научился правильно реагировать; темнота галстука давит не столько физически, сколько воспоминаниями, старыми шёпотами, которые будто снова прорезаются сквозь воздух — те смешанные голоса, что всегда звучали где-то за её спиной, когда она была меньше всего готова их слышать. Те же слова — жёсткие, насмешливые, липкие, — которые тогда опускали её ниже, чем она была способна упасть сама.       И сейчас эта тень возвращается… пока холод металла на шее не щёлкает и не разрывает воспоминания так, как ножом режут нить. Даен застёгивает что-то — металл, холодный и ровный, по краю которого скользит её палец так медленно, будто она нарочно даёт почувствовать каждую частицу этого прикосновения; и только после щелчка она произносит то короткое, резкое предложение, в котором нет ни насмешки, ни презрения — только оценка и… что-то совсем другое. — Кошкам ошейник не идёт. Тебе тоже.       И в этих словах нет насмешки. Просто факт. Словно она переоценивает ситуацию, корректирует собственные представления, и именно это вырывает Соху из прошлого сильнее, чем любой окрик. На секунду она даже не дышит — не потому что боится, а потому что что-то в тембре Даен ломает привычный сценарий: здесь её не высмеяли. Не приравняли к животному. Не сказали, что она «бешеная». Она сама повторяет это из прошлого, тихим сорванным шёпотом, который будто вырывается из груди вопреки всем запретам, — и слова звучат так, словно она сама себя колет.       Руки за спиной сжимаются так сильно, что костяшки почти трещат, но поднятая голова выдаёт что-то другое — упрямство, или скорее попытку не утонуть в собственных ассоциациях. Её дыхание сбивается, но спину она держит ровно, так ровно, что кажется — позвоночник сейчас треснет, лишь бы не дать тем старым голосам взять над ней контроль.       Даен это видит. Видит в каждом движении. В том, как Соха поднимает подбородок, не зная, куда смотрит. В том, как слова из прошлой школы выходят из неё так, словно проходят через иглы. И вместо смеха или жестокой реплики, которых Соха подсознательно ждёт, она лишь кладёт два пальца под её подбородок — легко, почти неслышно — и наклоняет голову девушки так, чтобы та «смотрела» прямо на неё, пусть и сквозь тьму ткани.       Её голос становится низким, медленным, почти горячим, но без малейшей резкости: — Ммм, снова это выражение лица, оно мне не нравится.       Она говорит это не как угрозу. Как факт. Как то, в чём она не сомневается. И эти слова, сказанные почти вплотную, сокращают расстояние между ними до болезненно малого, от чего Соха снова едва слышно, еле-еле вдыхает. Ей непривычно, что кто-то так близко; не то чтобы ей это не нравилось — в этом случае скорее наоборот, — но есть что-то, что не позволяет расслабиться. Наверное, ожидание нового удара. Закрытые глаза, руки за спиной, колени, касающиеся земли, слишком хорошо о чём-то напоминают.       На удивление долго ждать его не приходится. После того как она чувствует подозрительно близко какой-то щелчок — и расслабляется. И тут её бьёт в плечо; интересно, останется ли след от подошвы, но это не самое худшее. Она снова летит на спину. Довольно резко рванувшись в сторону, чудом успевает наполовину повернуться и выставить одну руку для опоры. С тихим звуком падает на пол животом. Зато не затылком, и голову удалось уберечь выставленной рукой, правда позвоночник так защитить не получилось — будто кости ломались; учитывая, как она прогнулась, чтобы плитка не досталась подбородку, это неудивительно.       И тут её снова что-то тянет назад — прямо за шею, заставляя ещё сильнее откинуться, чтобы иметь хоть какую-то возможность дышать. Блять, когда ты не видишь и не можешь дышать — это адски паршиво. Прямо как сейчас, когда ногти царапают ткань. Встать она не может: чужая нога в этот раз давит между лопаток, снова не давая шанса подняться. — Хотя, должна признать, в этом что-то есть.       Глядя на чужой затылок, она понимает, что это не так уж и интересно, ещё и… Соха чувствует, как давление на шею исчезает: ошейник есть, но он больше не заставляет оттягивать голову назад, и к полу она больше не прижата посторонними силами — только гравитацией, с которой, если честно, сейчас справиться не может; ей бы дыхание восстановить. — Чего лежишь? Неужели понравилось? — она приседает на колени возле головы девушки.       Услышав шорох сбоку, она никак не реагирует; и слов сказать никаких не может, потому что это будет невнятное бормотание с перерывами на вдохи и выдохи. Как же паршиво жжёт горло. Прижавшись щекой к холодной плитке, она пытается расслабиться и вообще понять, что это только что было, к чёртовым собачьим. Хотя животных лучше не вспоминать — просто, что это было? И ещё жарко, будто в аду. — Так, давай приведём тебя в чувство до урока, а то ещё выслушивать лекции я не хочу. Доа слишком скучно рассказывает.       На удивление её довольно легко поднимают с земли, позволяя навалиться на чужое плечо, словно это единственная опора. Ноги едва шевелятся. А когда что-то снова давит между лопаток, она сразу прогибается, ложась верхней частью тела на раковину, и кое-как успевает выставить руки перед собой на всякий случай, но локти всё равно сразу подламываются, так что ей повезло, что кран не врезался в голову, учитывая, что она до сих пор ничего не видит. Ориентироваться можно только на осязание и слух.       Что до слуха — ей показалось, или дыхание Даен остановилось? Она перестала его слышать, но и шагов, будто та отдалялась, не было. Что за… Как только она уже хочет потянуться к узлу на затылке, её ловят за запястья, прижимая их то ли к стене, то ли к зеркалу на ней. — Не пе... вырывайся, — для большего эффекта давит рукой на запястья сильнее.       Когда понимает, что та больше не пытается ничего сделать, отпускает и встаёт сзади. Коснувшись ткани ошейника, замечает на нём довольно заметные царапины и растяжения.       Растянуть чистую кожу?        Вот это, блять… сила.       Расстегнув его, медленно снимает и замечает в зеркале отражение пока ещё заметной красной полосы, окружающей переднюю часть шеи, а также натертые до крови участки там, где были твёрдые края аксессуара. — Хммм…       Лёгкие снова перестают нормально работать, а шея автоматически вытягивается под прикосновением чужих пальцев.       Почему она так реагирует на такое простое движение?       Блять, неужели у неё реально мазохистские наклонности?       Она не успевает об этом подумать, как сначала в глаза бьёт свет, а затем и холодная вода.       Ну что ж, это помогает прийти в себя достаточно, чтобы самой наклониться к холодному источнику и самой обмыть горячее и, скорее всего, красное лицо. Правда, есть проблема: макияж смывается, да и рукава намокнут. Только вот до неё это доходит уже тогда, когда голова освежена, а значит — уже ничего не поделаешь.       Теоретически в рюкзаке в классе есть косметика, но как туда добраться?       Хороший вопрос, ответа на который нет.       Не бросая взгляд на Даен, краем глаза замечает свой галстук и сразу же берёт его с дозатора для мыла, на котором тот лежал. С лёгкостью завязывает его себе на шее, поднимает взгляд — потому что та начинает болеть. — Вот же…       Опершись о раковину, приближается ближе к зеркалу и свободной рукой касается болезненной линии.       Что ей с этим делать?       Косметика теперь точно нужна, причём ещё больше, чем тот жалкий флакон тоналки. Вздохнув и снова плеснув в лицо холодной воды, больше не поднимает голову. Не нужно, чтобы видели её шрам — ей и так на сегодня стресса хватило. Сердце вот до сих пор бьётся, как после дня ног в детстве. У детей и так сердцебиение учащённое, а во время нагрузок — так вообще. — Принесёшь мою сумку? — почти без надежды спрашивает и тут же жалеет. — Это твои проблемы, ты сама виновата, — хлопнув девушку по плечу, отходит.       Забирает бумажный пакет, кладя в него ошейник и ушки, которые ещё раньше слетели с чужой головы. Пакет с кошачьим кормом остаётся неоткрытым. Ну что ж, в следующий раз Джин всё-таки не сбежит. Собрав всё и не бросив последний взгляд на девушку, выходит, закрывая дверь.       За ними её на удивление почти сразу ждёт Харин. — Давай поговорим, — колючо, будто иглы, впивающиеся в кожу.       Это не вопрос. Это приказ, команда, задание — то, от чего нельзя отказаться. Так что ей остаётся только идти, и так настроение паршивое. Что на неё нашло? Нужно было просто выкинуть ту за шкирку и закрыть дверь. Только вот в определённый момент что-то в голове поменялось — после воспоминаний об отце и злости, которую она чувствует, потому что не может ничего против него сделать. Вот теперь её тоже что-то взяло. Соха сильнее, а иногда так хочется показать свою доминацию над кем-то таким.       Только какой смысл делать это с человеком, который ничего плохого тебе не сделал?

Никакого.

      Тогда почему так вышло?

Импульс. Не инстинкт — именно импульс.

      Тем временем Соха вздыхает и опускает взгляд на кафель, где лежит её телефон. Подняв его, смотрит на контакты. И кому ей писать? Даен? Ха, та уже отказала. Да, правда, это не её проблемы. В общем, это только проблема Сохи и больше никого. — Сукааа, — убрав телефон в карман, ещё пару раз обрызгивает себя холодной водой, хотя это уже не очень эффективно. — и что мне делать?       Соха ещё раз вдыхает — долго, больно, как человек, который будто забыл, как правильно дышать. Вода стекает по щекам, по шее, и каждая капля жжёт красную линию сильнее, чем коснулась бы кислота. Она не поднимает голову — просто стоит, опершись рукой о раковину, ощущая, как плитка под пальцами холоднее всего, что у неё сейчас есть. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро, слишком громко, будто пытается вырваться наружу и сбежать отсюда раньше неё самой.       Когда она всё же поднимает голову, зеркало встречает её дрожащим отражением — размазанный макияж, влажные волосы, шея… блядь, шея. Она даже не хочет разглядывать эту красную полосу, но глаза сами тянутся. И в какой-то момент происходит то, чего она боялась больше всего: она понимает, что выглядит так, будто сама позволила этому случиться. Будто это она виновата. Будто её тело специально отреагировало так, чтобы оправдать чужую силу.       — Жалко… — шепчет она не для кого-то, а для себя. Может, даже не шепчет — просто губы шевелятся, а звук теряется в мерцании лампы.       Она прикасается к линии на шее — кончиками пальцев, которые дрожат так сильно, что это даже смешно. И каждое прикосновение — как удар: не столько больно, сколько стыдно. Стыдно, что её так согнули. Стыдно, что она не смогла остановить. Стыдно, что где-то внутри был крошечный, отвратительный отголосок удовольствия, которого она не просила.       Соха упирается лбом в зеркало — холодное, твёрдое, неумолимое. Стекло не прогибается, не жалеет, не врёт. От него идёт ровный холод, и на секунду ей кажется, что он проходит прямо в кости, к мозгу, вымораживая всё тёплое, что ещё оставалось. Дыхание оставляет на стекле мутные пятна, которые исчезают быстрее, чем она успевает их заметить.       Сколько времени до уроков? Хороший вопрос. Слишком хороший.       Она достаёт телефон, руки наконец слушаются более-менее, но пальцы всё ещё трясутся, когда она пытается разблокировать экран. Время светится слишком ярко, слишком жестоко. Урок начнётся скоро. Слишком скоро, чтобы успеть привести себя в человеческий вид. Слишком скоро, чтобы спрятать шею. Слишком скоро, чтобы перестать выглядеть так, будто её только что топили, выбросили, подняли и сказали: «сама виновата».       Не идти?       Конечно. Прекрасная идея.Только вот там рюкзак. Без него она ничего не сделает. Там тетради, карандаши, тоналка — всё, что вообще позволяло ей выглядеть менее… собой.       Попросить Доа?       Нет. Нет. Чёрт возьми, нет. Это не её проблема. Не должна быть. Она уже помогала достаточно.       Соха снова бьётся лбом о зеркало — не сильно, не со злости… скорее от отчаяния. Если бы хотела, могла бы дёрнуть головой так, что стекло треснуло бы. Могла бы. Но не сделает. Не имеет права. Не имеет сил. — Что мне делать… — звучит тихо, глухо, без эмоций. Голос, который уже не кричит он сдался. Просто констатирует реальность.       Вода на лице высыхает, оставляя липкость и холод. Ощущение, будто весь мир вдруг стал слишком большим, слишком тяжёлым, а она — слишком маленькой и смешной, чтобы в нём что-то значить. Она смотрит на своё отражение ещё миг, дольше, чем нужно. И понимает одно: она никогда не выглядела настолько одинокой, когда смотрела на себя в зеркало.       Шаги. Лёгкие, но чёткие — приближаются быстрее, чем мозг успевает выдать хоть какой-то план. Соха дёргается, но совсем чуть-чуть: спрятаться в кабинку она всё равно не успеет. Сердце сводит, лёгкие на миг сжимает. Она делает единственное, что может, — прикрывает левую щёку рукой, скользя пальцами так, чтобы это выглядело… ну хоть как-то естественно. Просто усталость. Просто жест. Просто… что угодно.       Дверь приоткрывается.       Первой заходит Суджи. На лице девушки — то самое холодное, математическое вычисление, которое она носит как фасад. Но тут же… даёт сбой. Её взгляд на секунду цепляется за Соху, и что-то в Суджи сдвигается: губа почти незаметно дёргается, глаза моргают чаще. Она видит всё — позу, дыхание, след на плече, рубашку, которая липнет к коже от мокрых пятен… и руку, закрывающую половину лица. Она понимает. Мгновенно.       Позади неё стоит Джаын. Та сжимает руки перед собой так сильно, будто пальцы могут сломать друг друга. Ей нужно всего полсекунды, чтобы шок пророс во что-то другое — в движение. Но эти первые секунды она стоит, будто замороженная: её глаза бегают, скользят по Сохе, по полу, по её коленям, по одежде… и возвращаются назад, вырезая взглядом картину, которую она, вероятно, не хотела бы увидеть никогда.       Джаын коротко — резко — вдыхает и движется вперёд. Она подходит так, что становится между Сохой и Суджи. Её спина закрывает лицо Сохи от прямых взглядов, движение защитное, почти инстинктивное. Она знает о шраме. Она знает, что Соха не позволит никому, кроме избранных людей, видеть его.       Не говоря ни слова, Джаын снимает с себя широкую серую спортивку. Мягким, но решительным движением накидывает её на плечи Сохи. Рука Джаын касается плеча Сохи — легко, ненавязчиво, но так, будто возвращает её на землю, в настоящее, во что-то более безопасное. На одежде всё же видны следы — подошва оставила чёткие мазки по материалу, и даже сейчас ткань выглядит смятой. Но Джаын ведёт себя так, будто этого нет. Будто важнее — закрыть, согреть, спрятать.       Соха ловит себя на том, что едва улыбается. Слабо, почти без сил. Просто чтобы показать: я здесь. Я не сломана.       И только теперь она чувствует, насколько мокра её футболка. Верх, ворот, рукава — всё холодное, липкое. Перчатки тоже тяжёлые, ощутимо влажные. Как она этого не заметила раньше? Как? Может, потому что внутри сейчас было хуже, чем снаружи.       Суджи тем временем молчит. Её лицо уже не в шоке — оно темнеет. Медленно, опасно.       Джаин слегка сжимает плечо Сохи ещё раз — короткий, тёплый, ободряющий жест. И впервые за долгое время Соха чувствует, как кто-то стоит не перед ней… а за ней.       Суджи делает полшага ближе — так, чтобы Соха не могла отойти и не могла спрятаться ни за Джаын, ни за стену. Её голос становится острее, быстрее, как лезвие, которое нашло направление. — То зачем ты вообще здесь стоишь? — почти режущими словами. — Зачем отпустила Даен целой? Зачем ничего не сделала, хотя могла?       Её глаза моргают — сухо, холодно. — Зачем делала вид большой героини, когда помогала Джин… когда на самом деле ты — половая тряпка.       Это уже не просто анализ. Это давление.       Соха не шевелится. Не отворачивается. Только чуть сильнее прячет щёку под пальцами — и всё.       Первой не выдерживает Джаын. Она, тихая, всегда замедленная и осторожная, вдруг движется быстро. Её рука ложится Суджи на плечо с той смелостью, которой в ней будто никогда не было.       Суджи замирает. Медленно поворачивает голову к Джаын. И понимает — что-то не так. Потому что не Соха реагирует, не раздражается, не замыкается, не пугается. А Джаын — та, кого обычно не задевает чужая ссора — стоит слишком напряжённо, плечи подняты, пальцы сжимают ткань её кофты почти судорожно. — Прекрати, — тихо говорит Джаын. Слишком тихо для неё. Но чётко. — Ей нужна помощь. Не лекции.       В воздухе что-то меняется. Суджи будто… возвращается в собственное тело. Плечи медленно опускаются, челюсть разжимается. Напряжение, которое сковало её изнутри, сползает, как тонкий лёд, который начал таять и открывать живую воду под собой. Её взгляд становится другим — теплее, внимательнее. Не мягким, но настоящим. Она смотрит на Соху. Медленно. Анализируя, оценивая.       И Соха замечает, как у Суджи сжимается кулак, когда её глаза останавливаются на красном следе на шее. Суджи глубоко вдыхает, сдерживая себя. — Почему ты позволяешь… — голос спокойнее, но это спокойствие человека, который себя держит. — …чтобы на тебе оставались такие следы? Если это против правил.       Соха глотает воздух и прокашливается, тихо. — Это против правил… игры, — наконец произносит. — В которой я не участвую.       Едва улыбается кончиками губ. — А значит… правила на меня не действуют.       Суджи на секунду перестаёт дышать. А потом — так быстро, так резко — её губы растягиваются в улыбке. Не злой, не издевательской. Скорее удовлетворённой. Будто кто-то подкинул ей пазл, который вдруг сложился сам. Улыбка «я только что придумала что-то гениальное». Что-то, что Сохе точно не понравится.       Суджи повторяет тихо, почти шепотом, но так, что воздух будто густеет: — На тебя не действуют правила…       И вместе с этими словами её лицо возвращается в тот холодный стан, который ломает любую эмоцию — как айсберг, который секунду назад растаял на мгновение, но теперь снова собрал все свои ледяные грани. Голос уже не режет, не давит, не нападает — он ровный, методичный, как у человека, который перестал злиться и начал думать. — Если на тебя не действуют правила… — продолжает она. — Тогда ты можешь легально рассказать о игре всем. Просто взять и сказать.       И тишина после этого падает тяжело. Очень тяжело. Соха опускает голову. Так, что видно только волосы, край виска, и то, как едва-едва дрожит плечо.

— Я не могу.

      Суджи уже открывает рот — резко, остро, готовая снова ударить словами, но встречается глазами с Джаин. У той взгляд… не злой, не умоляющий — скорее предупреждающий. «Остановись». И Суджи останавливается. Прямо посреди вдоха. Она опускает плечи. И впервые за весь этот вечер просто… принимает ответ. — Почему? — спокойно. Без упрёка. Без давления.       Соха глотает воздух и медленно отворачивает взгляд в сторону, так, будто стесняется не самой ответа, а того, что приходится говорить: — У меня… такая договорённость с Харин.       Джаын подпрыгивает почти физически — маленьким резким движением, которым она никогда не пользуется. Она даже делает полшага вперёд, будто хочет что-то сказать, что-то выяснить, что-то вырвать из воздуха — но Суджи её опережает. — Какие именно условия? — коротко, без агрессии. Лишь факт.       Соха сжимает кулаки, но говорит:        — Я не имею права рассказывать о игре. Никому и нигде.       Глотает сухость. — А взамен… никто из Ранга А не имеет права давать разрешение другим… надо мной…       Голос провисает, но заканчивает она твёрдо: — …издеваться.       Суджи вдыхает — коротко, глубоко. Глаза сужаются, она хочет что-то спросить, наверняка то, что лежит на языке у каждого, кто это услышал. Но Соха поднимает голову и добавляет быстро, словно боялась, что её перебьют: — И… я не знаю, почему не попросила полного защиты.       Челюсть сжимается. — Тогда просто подумала… что Харин не позволит.       На это Суджи внезапно смеётся — тихо, коротко, с той странной смесью иронии и понимания, которая бывает, когда пазл складывается в голове. — Поверь, — говорит она с холодной уверенностью. — Харин как раз так бы и сделала.       Задерживает на Сохе длинный взгляд. —Поэтому ты, на удивление, права.       И эта фраза звучит почти… как комплимент. Холодный, чуть колючий, но настоящий. — Она бы не позволила на это, всё-таки на тебя нужно хоть как-то давить, — делает пару шагов назад, оборачиваясь к двери. — Джаын, оставайся тут, я за рюкзаком Сохи, ты там всё держишь?       Когда услышала про свой рюкзак, сразу оживилась и моментально кивнула, так что в следующую секунду осталось только смотреть, как девушка выходит, тихо закрывая дверь.       Вот они и остались с Джаын одни снова. Опустив руку с лица, поднимает голову вверх, смотря на потолок. Закрывает глаза из-за яркой лампы и света, словно отрывающего окна. Свежий воздух явно не помешает, да ещё и холод — прекрасная комбинация.       Зато у Суджи сейчас не такая расслабленная обстановка: перемена скоро закончится, так что большинство одноклассниц уже в классе… из которого ей нужно вынести чужой рюкзак, ещё сделать это более-менее незаметно.       Прокравшись за кем-то в класс и спрятавшись за её спиной, подходит к парте Сохи, ногой зацепляет лямку рюкзака, поднимает её рукой — и вот, когда уже крепко держит, разворачивается, чтобы уйти. — А тебе он зачем?       Как она не заметила, что пряталась за спиной Даен?       Вот же везение, как не одна проблема, так другая. Отступать уже некуда, да и принести его надо. Значит, надо решать проблему, а не убегать, потому что быстро бегать она не умеет. — А тебе какое дело? Я теперь не обязана тебе отчитываться…       Стоп… она сказала «а тебе он зачем?»       То есть той он тоже нужен?       Хочет спрятать его и ещё больше издеваться над Сохой.       Так что сказала Джин?       Соха довольно резко вошла в ванную и застыла, когда увидела Даен… а та тем временем переключилась на неё и сначала пыталась то ли напугать, то ли похвалиться, а потом говорила, чтобы та ушла, но та не согласилась.       Произошёл какой-то переворот через плечо, где Соха легко приземлилась, и хоть и не защищалась и не дралась, но и активно не защищала Джин. Даен выглядела в какой-то момент растерянно. А потом перешла к более агрессивным действиям, Соха не поддаётся, потом отвлекает Даен на себя, а дальше та, разозлившись, выгоняет всех.       План выяснить отношение Сохи к Даен, показав первой настоящую сторону второй, и чтобы Джин пересказывала всё, чтобы можно было лучше понять Соху. Только вот всё стало немного хуже. Особенно сейчас, когда Ким Даен, наверное, впервые за долгое время выглядит именно серьёзно — не агрессивно, напряжённо, удовлетворённо, хитро, а именно серьёзно.       И как это понять? Чувствует вину?              Хммм, маловероятно, такого в других рядах не было, да и может ли вообще эта персона чувствовать вину. Всё-таки скорее всего просто хочет его спрятать, а значит, надо отсюда уходить.       Развернувшись, делает пару шагов вперёд, но на её плечо ложится чужая ладонь, которая сейчас подозрительно горячая. — Эй, передай ей это, — сказав это, почти толкает Суджи вперёд и отходит, возвращаясь к Доа.       Даже не посмотрев, что теперь лежит на её руке, выходит из класса, быстрой походкой идя по коридорам этой прекрасной школы. Теоретически переманить Соху на свою сторону не должно было быть так трудно, но та, как по чуду, как и Джин в начале, не хочет участвовать в игре и принимает позицию жертвы. Двое. Похожи по ситуации.       Джаын… можно попросить её поговорить с Сохой и убедить?       Можно, но сначала надо самой попробовать ещё раз, а потом уже.       Когда с этими мыслями заходит в ванную, замечает, что эти двое сидят на полу у стены. Соха почти развалилась, прислоняясь затылком к стене, а взгляд её направлен прямо на лампы. Это должно быть неприятно, но она смотрит.       Селфхарм?       Руки. На тех надеты перчатки, которые теоретически могут прикрывать порезы на руках. Прямо как у Джаын, которая почти сразу поворачивает голову в сторону открывающейся двери и довольно неловко улыбается, будто сама не знает, что сейчас делает. А сейчас она сидит калачиком, обнимая себя за колени, лишь слегка повернувшись в сторону девушки.       Подойдя к этим двум упёртым валунам, которые, чтобы с места сдвинуть, надо спину ломать, или хотя бы пару раз обжечься.       Что же может быть у этих двоих ещё общего? Даже взгляды вниз похожи, когда предлагаешь помощь.       Джаын, Джаын смотрела почти пусто и недоверчиво, когда ей помогали. Тогда она протягивает пластырь, а сейчас чужой рюкзак и передачу.       Передачку?       Как можно так задуматься, чтобы забыть проверить, что вообще несёшь в руках. — Водолазка? Где ты её нашла? — хлопает глазами, растерянно глядя на чёрную ткань. — Даен передала.       Как только это говорит, сразу жалеет — надо было соврать. Или нет? Та лёгкая улыбка, которая появляется на чужом лице, удивляет и замораживает. Как можно так реагировать на подачку от человека, из-за которого у тебя красная полоса, которая уже синеет на шее. — А говорила, что это не её проблема, — поднявшись на ноги, автоматически ловит руку Джаын, чтобы помочь.       Та, к удивлению, легко принимает это, и когда ладони сцепляются, Соха тянет её на себя, по сути собственной силой поднимая ту. После чего отпускает и заходит в одну из кабинок, чтобы переодеться, перед этим, конечно, задевая свой рюкзак. — Джаын, о чём вы говорили? — не отводя взгляда от закрытой двери, смотрит сбоку на одноклассницу. — А? — смотрит так, словно только сейчас заметила, что та подошла. — А… я просто говорила ей, что ты скоро вернёшься, а она молчала. — Понятно.       Не проходит и пяти минут, как Соха выходит. Надо признать, ей идут водолазки, хоть та почти не видна, разве что при просветлении или когда она задирает низ воротника рубашки, прикрывая шею. Только вот на руках у неё всё ещё мокрые перчатки, при этом если на рубашке всего пару капель сверху, перчатки можно, как половую тряпку, отжать. — Может, их тоже снимешь? Рукава прикроют запястья, — игнорирует взгляд Джаын, который будто говорит, что не стоит.       Соха пару секунд думает, но потом снимает правую перчатку, складывает её в рюкзак и достаёт из сумки бинты и пластыри. Закрывая обзор спиной, прикрывает руки и рюкзак. Сняв вторую перчатку, быстро вытирает руки салфетками и довольно легко и быстро делает перевязку ладони, как перед тренировкой, а там, где нужно, наклеивает пару пластырей. Выглядит это так, словно она сунула руку в гору ножей и получила порезы в разных местах. Полный артхаус, да ещё и внимание привлекает больше, чем простые спортивные перчатки.       Когда это видит Суджи, она щурится, не понимая, зачем это. Ладно, руку бинтом перевязать на всякий случай, чтобы запястья не было видно, одновременно прикрывая костяшки, но какой смысл в количестве пластырей на пальцах? Если присмотреться, то на правой руке ничего нет, костяшки целые, так что она не могла их содрать во время какого-то боя или самозащиты; бить левой, когда ты правша, не лучшая идея.       Хмм, на ладони видно пару лёгких порезов и ожог? Похоже на тот, когда руку об край сковородки задеваешь. Только вот они ничем не закрыты, а какой смысл прятать раны на левой руке, а на правой — нет? Нулевой. — Ты сможешь вернуться в класс?

Конечно.—

      Соха уже почти выходит — дверь туалета мягко скрипит, холод из коридора касается шеи, и она машинально поднимает плечи, будто пытаясь спрятаться в воротнике. Шаг. Второй. И в этот момент её ловят.       Пальцы Суджи сжимаются на локте — не резко, но крепко, с тем напряжением, которое выдаёт решение, принятое за долю секунды. Соха вздрагивает не от боли — от неожиданности. Останавливается. Медленно поворачивает голову. В её взгляде нет страха. И злости тоже нет. Лишь вопрос — тихий, чистый, почти растерянный: что теперь? — Почему ты так держишься? — голос Суджи низкий, сдержанный, но в нём что-то дрожит. — Почему ты упорно выбираешь эту… позицию?       Пальцы на локте слегка сжимаются. Не настолько, чтобы было больно. Достаточно, чтобы не убежать. — Ты же понимаешь, — она делает шаг ближе, понижает голос, — в пирамиде ты выиграешь. У тебя будет голос. Реальный. Ты перестанешь быть той, по которой просто проходят. Это же… логично.       Соха молчит. Смотрит не в глаза — куда-то в сторону, на выцветшую плитку, на трещину у плинтуса. Она не вырывает руку. И не отводит её. Просто стоит. Суджи хмурится. Эта тишина её раздражает. — Ты думаешь, что это благородно? — в голосе появляется тонкая, колкая нотка. — Быть «вне игры». Быть жертвой, которая будто выше всего этого.       И тут — вспышка. Короткая, опасная. В её глазах что-то щёлкает, складывается в пазл. Она понимает, куда бить. — Это же может всё исправить, — тише. Почти осторожно. — И с Даен тоже.       Соха вздрагивает. По-настоящему. На этот раз она резко отводит взгляд, будто слово ударило физически. Плечи напрягаются, дыхание на мгновение сбивается. — Не получится, — говорит она почти шёпотом. — Уже не получится. — Почему? — Суджи не отпускает. — Ты даже не пыталась.       Соха сжимает губы. Пауза затягивается. Потом — тихо, почти без интонации: — Потому что Даен уже разочаровалась во мне.       Это не обвинение. Не драма. Констатация факта, принятого раньше, чем его озвучили. Суджи чувствует, как в груди поднимается злость — мелкая, острая, нетерпеливая. Её раздражает не само «нет». Её раздражает эта упрямость. Эта странная, почти принципиальная неспособность выбрать выгодное. Люди, которые не хотят менять правила, даже когда могут, всегда нервируют сильнее, чем откровенные противники. — Ты ошибаешься, — холодно. — Ты сама видела, как класс стал ко мне относиться, когда я вышла из F.       Она наконец разжимает пальцы. Локоть Сохи освобождается, но та не спешит идти. Несколько секунд они стоят рядом, не глядя друг на друга — две разные логики в одном узком коридоре. Соха делает шаг вперёд. — Возможно, — бросает через плечо. — Но это мой выбор.       И уходит. А Суджи остаётся, глядя ей вслед, с ощущением, что что-то пошло не по плану — и одновременно стало намного интереснее.       Суджи тяжело выдыхает и кладёт ладонь на лоб, словно пытаясь прижать мысли, чтобы те перестали шуметь. Потом медленно поворачивается к Джайн и качает головой — коротко, устало. — Я её не понимаю, — говорит без злости. — Вообще. План… не сработал.       Она делает паузу, смотрит куда-то мимо плеча Джайн, словно там на стене можно найти ответ. — Соху лучше понять не получилось. Но кое-что очевидно. Она не переносит, когда издеваются над другими. При этом… — губы едва сжимаются, — готова проглатывать всё, если это касается её самой.       Суджи опускает руку, медленно проводит пальцами по своему запястью — жест несознательный, но резкий. — И ещё одно. Чтобы убедить её уйти из класса F, понадобится больше месяца. А у нас нет этого времени. Совсем.       Она наконец смотрит прямо на Джайн. Взгляд становится холодным, собранным, почти деловым. — Так что придётся действовать грубее. — Ты знаешь что-то, — добавляет после секунды молчания. — Что-то, чем на неё можно надавить?       Джайн отводит взгляд. Слишком быстро. — Нет, — отвечает она. — Я ничего такого не знаю.       И в этот момент Суджи понимает: ложь. Не резкая, не грубая — тихая, защитная. Та, которую говорят не для выгоды, а из страха. Странно, но злости нет. Вместо неё — тупая, неприятная боль где-то под рёбрами. То чувство, когда кто-то снова не может тебе доверять. Не хочет. А может — боится.       Суджи сжимает челюсть. Несколько секунд молчит, а потом её руки сами сжимаются в кулаки.       И тут появляется другое — острое, направленное. Злость на Харин. На то, что всё это вообще началось. На чужие игры, в которые она теперь втянута по самую шею. Она кивает сама себе, словно ставит внутреннюю точку. — Ладно, — сухо. — Потом.       Взгляд становится ровным, собранным. — Нам тоже пора на урок.       Суджи разворачивается первой. Джайн идёт следом. А где-то между шагами, шумом коридора и звонком уже формируется новый план — менее чистый, менее аккуратный. Зато реальный. И тот, который будет эффективнее. Правда, для него нужно подумать.       Дома тихо. Такая тишина, которая не успокаивает, а позволяет мыслям разбегаться без контроля.       Суджи сидит за столом, подогнув ногу под себя, и ест лапшу почти машинально. Пар поднимается вверх, оседает на щеках, но вкуса она почти не ощущает. Телефон лежит сбоку — сообщение от отца ещё светится на экране: «Задерживаюсь. Ешь без меня». Она ответила коротким «ок» и сразу же принялась за дело.       Карта лежит ровно по центру стола. Аккуратная. Белая. Посередине — большими, слегка надавленными буквами: СОХА Выглядит… подозрительно. Суджи это осознаёт. Улыбается сама себе уголком губ, но не останавливается. Ручка скользит дальше. Она уже знает слишком много. И одновременно — ничего.       Соцсети просмотрены почти все. Старые фото, новые фото, лайки, комментарии, тени людей на заднем плане. Зелёный цвет — часто. Не показной, не яркий, скорее приглушённый. Кактусы. Цветы. Маленькие горшки на подоконниках, случайно попадающие в кадр. Коты — не демонстративно, но стабильно. Значит, не мода. Привязанность.       Суджи глотает лапшу, не жуя как следует, и записывает дальше. Медицина? Или спорт — серьёзно, не для галочки. Она останавливается. Смотрит на эту строчку дольше, чем нужно. — Любящая семья… — бурчит себе под нос и переводит взгляд на телефон.       Аккаунт мамы Сохи. Фото с путешествий, улыбки, совместные ужины, праздничные торты. Всё выглядит… нормально. Даже хорошо. Тогда почему она живёт одна? Суджи стучит ручкой по столу. Раз. Два. Три. — Интересно, — тихо говорит она, уже не для себя, а будто для этой карты.       Переход из школы — «мало перспектив». Формулировка аккуратная. Слишком аккуратная. Она проверяла. Клуб каратэ существует до сих пор. Тренер сменился — да. Но не исчез. Не развалился. Не стал хуже настолько, чтобы всё бросить. Это не сходится. Суджи подчёркивает несколько слов, обводит кружочком, и внизу карты появляется заголовок: Общая информация.       Она откидывается на спинку стула, доедает последнюю лапшу и на мгновение позволяет себе просто смотреть в потолок. — Ты не убежала, — тихо говорит она. — Ты пошла.       И это разные вещи.              Суджи снова наклоняется к столу. Переворачивает карту. Чистая сторона. Пока что. — Хорошо, Соха, — почти ласково. — Посмотрим.       Ручка снова касается бумаги. И на этот раз она не пишет факты. Она начинает искать трещины.       Самое важное — слабости. Суджи долго смотрит на чистую половину карты, прежде чем вывести это слово вверху. Оно не любит спешки. Слабые места не лежат на поверхности, особенно когда человек молчаливый, собранный и привык держать удар.       Она честно признаёт: узнать их почти невозможно, когда вы почти незнакомы. Поэтому приходится идти не прямо — а по касательной.       Она начинает со отношений.

Харин — Соха.

      Суджи пишет медленно, останавливаясь после каждой строки. Общая компания. Обеды в школе. Перекуры. Формально — «свои». Но это не дружба. Это договор. Договор простой и грязный одновременно: Соха не говорит о игре, а взамен никто, кроме класса А, не имеет права её трогать. Ограниченный иммунитет. Временный. Условный. И Харин. Именно она поспособствовала тому, чтобы Соха попала именно в этот класс.       Суджи делает паузу. Крутит ручку между пальцами. — То есть ты уже была зависимой, — тихо говорит она. — Ещё до того, как поняла это.       Она ставит маленькую звёздочку рядом с именем Харин. Не как слабость. Как рычаг.

Доа — Соха.

      Здесь рука движется увереннее. Двое спокойных. Двое интровертов. Медицина — общая тема, позволяющая говорить, не говоря о себе. Суджи это хорошо понимает. Доа… защищает. Не активно, не демонстративно — но стоит рядом. И именно Доа тогда подошла. Серьёзная. Без улыбок. Без намёков. «Что между вами произошло?» «Почему Соха лежала на земле?» «Почему ты была рядом?» Суджи помнит тот взгляд. Прямой. Неудобный. Разговор был тяжёлым. Но объяснить свою «невинность» удалось.       Она делает пометку: Нейтрально-позитивное отношение. И тихо добавляет себе: — Уже больше, чем у большинства.

Сольхи и Уи — Соха.

      Общая компания. Здесь всё проще. Меньше напряжения, меньше смыслов. В случае Сольхи — ещё и каратэ. Общая боль. Общая дисциплина. Общее молчание. Суджи откидывается на спинку стула и смотрит на карту сверху вниз. — Интересно, — шепчет она. — У тебя много контактов… и ни одного места, где ты действительно в безопасности.       Она постукивает ручкой по столу. Слабость пока что не кричит. Но контур уже вырисовывается. Соха держится не за людей. Она держится за правила. За границы. За договорённости. За то, чтобы никто другой не пострадал — даже если цена за это она сама. Суджи медленно улыбается. Без радости. — Хорошо, — говорит она в пустую кухню. — Значит, бить надо не по тебе.       Ручка снова касается бумаги. И на этот раз она пишет не имя. Она пишет: «Те, за кого она отвечает». А точнее — кого именно она защищала? Суджи останавливает ручку в воздухе и медленно улыбается. Не весело. Скорее с иронией, направленной на саму себя. Потому что ответ лежит слишком близко. — Меня же, — тихо говорит она.       Соха дважды прямо остановила Даен. Не красиво, не демонстративно — но вовремя. Достаточно, чтобы спасти Суджи несколько нервных клеток. А ещё — почти целый месяц она пассивно тянула внимание Даен на себя. Без скандалов. Без заявлений. Просто становилась мишенью. Так, оставались Уи и Сольхи. Но всё равно — жить стало легче.       Именно поэтому Суджи сначала не хотела давить. Она помнила это чувство — странное, неловкое, почти стеснительное: благодарность. Особенно после того момента, когда Соха заставила одну из одноклассниц глухо извиниться перед ней. Не публично. Не для показухи. Но так, чтобы это было по-настоящему. Тогда Суджи и решила: поговорить. Спокойно. Словами. Легко убедить. Не вышло.       Так что теперь она здесь. За столом. С картой. И с этой правдой, которая никуда не исчезает.

Джин — Соха.

      Здесь схема почти та же. Соха отвлекает Даен на себя, давая Джин шанс уйти. То есть — да, что-то есть. Но скорее не личное. Это её проклятая правильность. Та самая, которая заставляет вмешиваться, даже когда это не её война.       Суджи делает пометку: «Защита без выбора». С другой стороны она добавляет очевидное, но всё равно важное: «Не переносит буллинг». Ничего сенсационного. Но фундаментально.

Джаин — Соха.

      Здесь ручка замедляется. Они похожи. Слишком. Обе отказались от участия в игре. Замкнуты. Не дают сдачи — хотя теоретически, а кто-то и физически, могут. И обеими интересуется Харин. Но что между ними?       Суджи вспоминает тот день. Соха на земле. Доа рядом. И именно Джайн тогда попросила проводить её домой. Тогда Джайн сказала, что они почти не говорили. Что Соха просто накормила её — и всё. Ложь. Вторая по счёту.       Суджи слегка сжимает ручку. — Почему ты не захотела об этом говорить? — спрашивает она в пустоту.       Эмпатия? Сочувствие? Или что-то более опасное — узнавание себя в другом человеке?       Она делает подчёркивание: «Спросить Джайн. Обязательно. Что она на самом деле думает о Сохе».       Суджи откладывает ручку и смотрит на всю картину целиком. Соха защищает не слабых. Она защищает тех, кто не просит. Тех, кто молчит. Тех, кто терпит — так же, как и она сама. И это уже не просто черта характера. Это — ключ.       Суджи медленно вдыхает. — Теперь я знаю, с какой стороны ты сломаешься, — шепчет она. — Даже если думаешь, что нет. Картка переворачивается ещё раз. И снизу появляется новый заголовок: «Цена её молчания».       В голове всплывает то, что она уже давно должна была записать, но упорно откладывала, словно боялась назвать это вслух.

Даен — Соха.

      Самый сложный, самый опасный и одновременно самый живой тип отношений во всей этой схеме, потому что здесь не работают ни простые мотивы, ни логика выгоды.       Они обедали вместе уже в первый день, когда Соха только пришла, ещё до соглашений, ещё до игры, ещё до того, как всё обрело чёткие формы, и в течение первого месяца Даен буквально липла к Сохе, если так вообще можно это назвать, держалась рядом, прикасалась, вмешивалась в пространство так, словно уже считала её своей.       Суджи хорошо помнит голосование, помнит не только взгляд, но и слова — как Даен жёстко сказала Сохе замолчать и участвовать в игре, без объяснений, без выбора, как приказ, а потом почти сразу после этого подошла к Харин, и они начали что-то обсуждать, слишком сосредоточенно, слишком синхронно, после чего вместе вышли из класса, оставив после себя ощущение, что решение было принято ещё до того, как все остальные поняли, что вообще происходит.       И ещё ревность. Суджи это видела своими глазами: когда они с Сохой говорили, Даен подошла и без лишних слов забрала Соху подальше, оттеснила её от разговора, словно защищала, но на самом деле — помечала территорию, и это было слишком очевидно, чтобы списать на случайность.       Во всём этом больше всего смущает даже не поведение Даен, а реакция Сохи, потому что она всё это принимает — помощь, защиту, внимание — даже тогда, когда эти же руки причиняли вред, и Суджи искренне не понимает, как можно принимать что-то от человека, который тебя унижал, давил, ломал, но Соха может, и делает это спокойно, без сопротивления, словно для неё это не противоречие, а часть одного целого.       Можно ли в таком случае считать Даен слабостью Сохи? Возможно. Но не в простом смысле. Не как страх и не как привязанность, а как незакрытый узел, в котором переплелись зависимость, лояльность и странная готовность терпеть, если это значит сохранить хоть какую-то связь.       Суджи медленно проводит ручкой по краю карты и понимает, что именно здесь всё самое опасное, потому что это не рычаг, который легко дернуть, а место, где Соха совсем не защищается — не потому что не может, а потому что почему-то не хочет. И это делает Даен не просто потенциальной слабостью, а точкой, через которую можно либо сломать всё, либо потерять контроль окончательно.       Суджи понимает, что этого всё равно мало, что все эти записи — лишь поверхность, набор фактов, которые не складываются в ядро, поэтому она пытается выжать из памяти ещё хоть что-то, даже мелочи, даже то, что не кажется важным.       Соха ест протеиновые батончики на переменах и почти не пьёт ничего, кроме воды, любит лапшу быстрого приготовления, словно не держится за быт и не пытается его украшать, просто принимает, что есть, и плывёт по течению, не потому что ей всё равно, а потому что так проще не сопротивляться.       Недавняя травма ноги — причина, по которой она до сих пор иногда хромает, и это странно сочетается с тем, что она в целом спортивная, высокая, с телом, которое привыкло к нагрузкам, но не к отдыху. Внешность средняя, ничего показного, зато много тонального крема на лице, особенно на щеках, словно она что-то систематически скрывает или просто не хочет, чтобы её кожа была «настоящей».       Перчатки — отдельная тема, слишком постоянная, слишком продуманная, чтобы быть просто привычкой, и мысль о селфхарме появляется сама собой, без доказательств, но с внутренним ощущением, что что-то здесь не так. Они слишком мало знакомы, чтобы делать выводы, и всё же…       Есть ещё одна вещь, которая не даёт покоя. Встреча в детстве, три или четыре года назад — Суджи уже не уверена в цифрах. Она тогда была на соревнованиях по фехтованию, Соха — по каратэ, и кто-то, очевидно, решил, что это хорошая идея собрать эти два вида спорта под одной крышей, создав странную, шумную смесь металла, криков и босых ног по татами.       Суджи помнит не всё, лишь фрагменты, ощущения, обрывки образов, но она точно знает, что видела Соху тогда — другую, младшую, ещё не такую закрытую или, возможно, просто не наученную прятаться так хорошо.       И теперь вопрос не в том, что она знает сейчас, а в том, что осталось в памяти с того времени. Что именно она знает и помнит о той молодой Сохе?       Этот воспоминание всплывает не резко, а постепенно, словно память сама выбирает, что именно позволить ей увидеть, и Суджи вдруг понимает, что помнит тот день гораздо яснее, чем ей казалось раньше. День соревнований, когда первыми выступали каратисты, а фехтовальщики сидели на трибунах — кто-то действительно смотрел, кто-то разговаривал с друзьями, смеялся, обсуждал чужие поражения и свои шансы, и именно ко вторым принадлежала тогда Суджи, так же как и Соха, хотя последнюю она скорее ощущала краем глаза, чем сознательно рассматривала.       Возможно, дело было в росте — Соха заметно выделялась в своей весовой категории среди девочек, возможно, в энергии, которой в ней было слишком много, чтобы оставаться незамеченной: она клала руки на плечи подруг, притягивала их к себе, помогала завязывать бинты на руках, поправляла пояса, суетилась, смеялась громко и открыто, так искренне, что это казалось немного лишним в напряжённой атмосфере соревнований. Она была активной, почти гиперактивной, живой — и совсем не похожей на ту Соху, которую Суджи знает теперь.       Но как только начался её раунд, всё изменилось. Соперница была примерно такого же роста, у обеих — жёлтый пояс, то есть ничего феерического не ожидалось, обычный бой, которых за день бывает десятки. Суджи почти не смотрела — говорила с подругами, смеялась, ловила отдельные фразы — и обратила внимание только тогда, когда всё уже закончилось. Соха проиграла. Почему именно — Суджи не знает до сих пор, но хорошо помнит, как та с опущенным взглядом и плечами возвращалась к тренеру, словно с каждым шагом становилась меньше.       И именно тогда, без какой-либо логической причины, Суджи захотелось в туалет, словно тело само подтолкнуло её пойти в ту сторону. Идя по коридору, она ещё не знала, что услышит, но слова врезались в память так ясно, словно кто-то специально оставил их там: — Ты могла лучше.

Знаю. —

— Ты не старалась — тишина — Ты не старалась.

Не старалась. —

— Ты должна была быть лучше и показать больше.

Должна. —

— Но не сделала. Пропустишь хотя бы одну тренировку в месяц, неважно по каким причинам — на соревнования больше не поедешь.

Я буду на каждой. —

      Короткие ответы, ровные, без истерики, без защиты, и мужчина ушёл, оставив Соху одну, словно разговор был завершён, а выводы — очевидны.       Соха зашла в ванную, и Суджи — за ней, потому что с самого начала направлялась туда, но теперь каждый шаг казался почему-то медленнее. Проходя мимо, она заметила слегка покрасневший нос девушки и то, как та умывала лицо холодной водой, долго, тщательно, словно пыталась смыть не пот и не слёзы, а что-то глубжее, то, что не имело права оставаться на поверхности.       И именно тогда, глядя на эту молодую Соху — ещё громкую, ещё живую, но уже с опущенными плечами, — Суджи впервые ощутила странное, непонятное напряжение, которое теперь, спустя годы, возвращается к ней вместе с одним-единственным вопросом: что именно в той девушке сломалось тогда — и что из этого она видит перед собой сейчас?       Суджи медленно складывает все эти куски воедино, и картина становится яснее, неприятно ясной, потому что теперь в ней появляется не просто логика, а причина. Соха всё ещё может поддержать разговор, ответить, кивнуть, даже пошутить, но она не тянется к людям сама, словно внутри давно приняла правило не делать первый шаг, и даже на обеды её почти всегда тянула Даен, иногда кто-то другой, но не она сама — не потому, что не хотела есть, а потому что не считала это достаточной причиной двигаться навстречу. При этом она упорна в своих идеях, в своём внутреннем «так правильно», и эта упёртость не показная, не агрессивная, она тихая, почти неподвижная, как камень, который не сдвинется даже тогда, когда по нему бьют.       И вдруг — деталь, которую Суджи долго держала где-то на краю памяти, но только сейчас позволила ей выйти на поверхность. Когда Соха стояла перед тренером, и тот её отчитывал, её руки были опущены по бокам и сжаты в кулаки. Суджи помнит это очень чётко, потому что в какой-то момент ей даже показалось, что Соха ударит его, что она сорвётся, сделает шаг вперёд, применит то, чему научилась, но этого не произошло. И именно здесь всё замыкается. Тренер. А что для спортсмена значит тренер? Одобрение, признание, право быть «достаточной». Суджи понимает это лучше, чем хотела бы, потому что сама была молодым талантом, только ей повезло с женщиной-тренером, которая никогда не ломала, не давила, не требовала больше, чем Суджи могла дать, позволяла проигрывать, позволяла ошибаться, а потом так же спокойно позволила уйти из спорта, который, несмотря ни на что, научил её дисциплине, уважению, тактике, вниманию к деталям, памяти на движения, лёгкости, гибкости и сосредоточенности, того самого состояния, которое тренер называла «будь как глыба льда, о которую разобьётся даже непобедимый корабль», и Суджи до сих пор не уверена, была ли это мудрость или просто любовь к «Титанику».       И тогда она задаёт себе другой вопрос: а чему спорт научил Соху? Основное правило боевых искусств — использовать силу только по назначению, только в пределах, только там, где разрешено, и это правило так жёстко вшивается в голову, что со временем становится страхом. Не моралью, не принципом — страхом ошибиться. Спорт как способ улучшить себя — да, это подходит больше всего, но в карате, боксе и других серьёзных дисциплинах чётко внушают: не используй знания вне тренировки или экстренной ситуации.       И вот ответ, от которого Суджи резко выдыхает и даже ругается шёпотом, потому что теперь всё слишком очевидно. Именно поэтому Соха не даёт сдачи. Именно поэтому она держит руки за спиной. Именно поэтому она терпит, отводит взгляд и принимает удары, которые могла бы остановить за секунду. Она боится применить силу.       Суджи обводит эту фразу несколько раз, подчёркивает ещё раз на всякий случай, словно боится, что мысль исчезнет или потеряет вес, и сидит, глядя на бумагу, с странным ощущением — смесью злости, ясности и почти уважения, потому что теперь она знает: Соха не слабая, она ограничена, и эти ограничения ей навязали так давно, что она уже не помнит, как это — без них.       Суджи тихо вздыхает и отводит взгляд от стола к окну, за которым давно опустилась ночь, густая и неподвижная, такая, что в ней легко потерять мысли, если позволить им блуждать дальше. Разбирать всё это сейчас — напрасно, слишком поздно, слишком много нитей, которые тянутся в разные стороны, поэтому она впервые за вечер позволяет себе отложить карточку, потому что завтра будет проще, завтра она будет знать больше, особенно если удастся поговорить с Джаин, а это значит, что утром придётся зайти в магазин и купить что-то сладкое, что-то маленькое и необязательное — шоколадку, конфеты, может, печенье, потому что это уже почти привычка, не как подкуп, а как способ сказать «я здесь» без слов.       И мысль о Джаин вдруг цепляется сильнее, чем должна была: как она там сейчас, что делает, ужинала ли, сидит ли так же в тишине, уставившись в потолок или экран телефона. Суджи даже берёт смартфон в руки, экран загорается холодным светом, палец зависает над чатом, но она останавливается, потому что знает — писать сейчас не стоит, это будет лишним, навязчивым, может лишь напрячь Джаин, а ей это сейчас ни к чему. Она гасит экран, кладёт телефон рядом, ещё раз смотрит в окно и решает, что на сегодня этого достаточно: мысли останутся здесь, ночь их притупит, а завтра она вернётся к ним уже с новыми ответами.