что происходит ?

Джу Сын И "Это действительно тяжело." "Суджи, неужели я должна умереть, чтобы ты перестала это делать? " "Тогда я это сделаю." "Пожалуйста, умоляю вас. Пожалуйста, остановись." "Спасибо за всё, ребята."       От этих сообщений почти все в классе всполошились и сразу побежали к кабинету. Откуда все знали, что она там? Бог его знает, это просто было логично. Соха не была исключением. Её сердце слишком быстро забилось от этих сообщений. Всё стало слишком понятно. Суджи перестаралась, Соха как никто понимала это чувство беспомощности, которое могла испытывать одноклассница. Так что, всё ещё опасаясь за ногу, это не остановило её от бега на уровне атлетических спортсменов. Остальные люди её особо не волновали, они не понимают, что происходит в этом классе, смотрят на неё как на чокнутую, которая несётся по коридору, но её это не волнует.       На удивление, когда она приближалась к кабинету, там уже стояла толпа, желающая попасть внутрь. На их лицах видны страх и волнение, как лицемерно. Неважно. Большинство бьёт руками в окна, но при этом не пытается их выбить, а скорее просто привлечь внимание. Кто-то активно дёргает за ручку, но снова не прикладывает всю силу. Это больше выглядит как жалкая попытка помочь, просто спектакль. — Что она делает?

Джу Син И, выходи.—

— Джу Син И, что ты делаешь?

Остановись.—

      Большинство голосов наполнены страхом. Несмотря на это, все смотрят в окно. Соха тоже это делает, рост помогает смотреть поверх чужих затылков. Девушка с каре по плечи держит в руках розовый канцелярский нож, а её руки трясутся. Бешено трясутся, как у наркомана без дозы. И тут резко, вместе с чьим-то криком, лезвие касается кожи. Ожидаемо — горизонтальный порез запястья. Кровь начинает маленькими ровными каплями падать на белую плитку.       Кто-то вроде Даен с интересом смотрит на это, будто наблюдает красивую сцену в театре, которая гипнотизирует. Почему её взгляд обратил внимание именно на Даен? Синие кончики волос слишком привлекают внимание, вот и всё.       Наконец приходит Доа, которая бросает ключи от кабинета, те на удивление ловит Даен. Хорошая реакция, так что неудивительно. Не теряя времени, вставляет ключ в замок, дважды проворачивает и открывает дверь. Все толпой вбегают в кабинет, словно вода, когда в дамбе появилась трещина. Некоторые девушки, скорее всего ближе всего к однокласснице, побежали к Джу, окружая её. Теперь каждая из них держала её за руки. В то время как голова раненой была опущена вниз. У той тряслись руки, и она молчала. — Ты дрожишь.

О нет.—

— Посмотрите.

Всё будет хорошо.—

      К счастью, кто-то додумался взять дрожащее запястье с ножом и отвести его в сторону, аккуратно забрав холодное оружие. Харин? Какого хрена это делает Харин? Почему именно её тонкие пальцы сейчас разжимают чужой кулак, забирая розовую канцелярию? — Принесите аптечку — голос не пустой, а на удивление заботливый, но что-то фальшивое в нём есть.       Доа выглядит на удивление растерянной. Так, будто не ожидала увидеть кровь. Хотя как дочь врача может бояться крови? Скорее всего, просто удивлена, что так смог поступить кто-то из класса. Может, наконец поняла, что люди играют в это, потому что боятся, и вот до чего может довести страх.       Где-то в этот момент обеспокоенно вбегают ещё четверо. Неплохая компания. Джин, которая, скорее всего, боялась пересечься с Даен, Суджи с Джаин и Им Йерим. Из них всех самой стабильной выглядит именно Суджи. Которая сразу пробирается сквозь толпу, хотя это скорее остальные отступают от неё. — Где она была? — кто-то спрашивает, явно не понимая, почему виновница торжества пришла только сейчас.       Харин оборачивается к Суджи, словно судья, который уже готов вынести приговор. Но нет, нужно ещё немного подождать, ещё рано, надо настроить присяжных. Теперь большинство взглядов направлено на Сон, но та не выглядит испуганной. Даже когда Харин шагает прямо к ней. Все остальные расходятся, явно чувствуя невероятное напряжение между этими двумя, чем-то это похоже на перестрелку ковбоев или поэтов, хотя в этом случае скорее двух слишком уверенных в себе людей. Доа стоит рядом, словно секундант, который будет следить, всё ли идёт по правилам, в принципе это и есть её роль. — Зачем ты так, Суджи? На этот раз ты ошиблась.       Харин права. Суджи очень сильно ошиблась. Может, на Сохе такая тактика и работает, но не все такие выносливые и готовые долго терпеть. Некоторые люди намного слабее эмоционально. Жаль только, что эта ошибка обернулась чужой кровью на полу. Не всегда манипулировать людьми — правильное решение. Хотя ей и не рассказывали весь план, додуматься несложно, что произошло. — Сумасшедшая.

Просто психопатка.—

— Что с тобой не так?

Что ты сделала с Син И?—

— Рассказывай.

Говори, Суджи!—

— Бессовестная.       Смешно, что всё это говорят только одной из них. По скромному мнению Сохи, это явно относится к двум девушкам, стоящим друг напротив друга. — Сон Суджи, хотя бы попробуй оправдаться?

Да почему ты молчишь?—

— Наглая и бессовестная.

Ненавижу её.—

      Лицо Суджи тем временем больше похоже на кирпич; на экран монитора, который анализирует всю информацию. Она не боится, не переживает, просто думает, как выбраться из этого капкана. В то время как Харин переводит почти главный взгляд на Джаин, та не вздрагивает, но слегка приоткрытый рот говорит сам за себя. Джаин, похоже, не знала об этом и не думала, что так может случиться, неудивительно.       Соха сама понемногу подходит ближе, ступать к Джаин — да, это может быть ошибкой. Хотя всё равно хочется. На секунду взгляд пересекается с Харин, но та никак не реагирует. Только подходит ближе, но к Суджи, сейчас именно она её жертва. — Я же предупреждала; ты допустила ошибку — шёпот, так, чтобы присяжные не услышали.       Соха слышит, Харин не боится этого. Какой смысл бояться одного из своих рабов? Правильно, никакого. — Твой поступок ужасен — впервые высказывается Им Йерим.       Что ж, ситуация у Сон становится всё хуже и хуже. Теперь против неё выступила ещё и главная звезда класса. У той очевидные проблемы. Только она делает себе ещё хуже. Когда Харин наконец хочет отойти, давая Суджи свободно вдохнуть воздух, та хватает её за локоть, притягивая к себе. На удивление, Харин легко поддаётся, будто только этого и ждала. — Психопатка — тоже шёпот.       К счастью, общее внимание класса в этот момент перетягивает на себя Йерим, которая пошла поддерживать раненую. Хотя взгляд Суджи говорит сам за себя, она готова сожрать Харин целиком за это. Неужели её так задела чужая кровь? Неужели она правда не думала о такой возможности, или просто не хотела думать. Харин на это лишь тихо фыркает смехом. Уголки губ поднимаются вверх, ей явно нравится эта игра. — Я ещё не закончила — отходит от публично приговорённой. — Сон Суджи — серьёзный мужской голос.       Всем пизда. Взрослые заходят в класс, большинство подходит к своим детям. Некоторые выглядят совершенно обычно. Дешёвые костюмы, возможно взятые напрокат. Классный руководитель и учительница рядом с ним сразу направляются к раненой. На лице мужчины такой взгляд, будто он обдумывает, как это замять, в то время как женщина выглядит очень обеспокоенной. — Кровь? Она порезалась?

Паршиво.—

      Директор угрожающе смотрит на какую-то старую женщину, тоже какого-то педагога. Дай бог ей выжить. — Что произошло? — обращается учительница к Суджи.       Директор угрожающе смотрит на какую-то старую женщину, тоже какого-то педагога. Дай бог ей выжить. — Что произошло? — обращается учительница к Суджи еще раз. — Снова играли в игру? Не стоит этому удивляться, комната полна подростков, — старается оправдаться классный руководитель, всё-таки этот класс под его надзором, а значит головой отвечать будет именно он. — Ким Сэм сказала, что это новенькая что-то устроила — говорит мать одноклассницы в зелёной блузке.       Взгляд мужчины в военной форме, отца Суджи, становится всё более разочарованным. От этого аж по собственной спине пробегают мурашки.

Новенькая?—

— Она школьная хулиганка?       От этого Сохе хочется смеяться. Конечно она, хотя в принципе они правы, только основная проблема тут не эта девушка с хвостиком. Однозначно нет. Им нужно присмотреться к святому ангелу намного внимательнее. — Объяснись — военный голос направлен к дочери. — Сон Суджи.       Джаин уже делает шаг, явно заметив резко ухудшившееся состояние подруги. Только вот не успевает ничего сказать, как уже с места срывается Харин. Почему Суджи не понимает, что слабостью Харин является именно Джаин? — Это недоразумение — заступается.       Вот тогда удивлённый взгляд Суджи и Джаин просто впивается в дочь директорши. Эти двое явно в тотальном шоке. — Суджи ещё не привыкла к школе, всего лишь небольшая ошибка.       Конечно небольшая ошибка, бляха. Конечно. Хотя ради справедливости порез и правда смешной, да, это, безусловно, плохо, но он очень слабый. — Думаю, мы должны сами разобраться с этим — настоящая дипломатичность. — Верно, мам? — У детей своя собственная система, — оборачивается к мужчине. — Что скажете, господин Со? — Конечно — у него явно не было выбора, что ответить.       Только теперь Соха задумалась, где её родители? Неужели из-за работы всё-таки не смогли приехать? Хотя как так, сказали же, что будут и взяли выходные. Неужели какая-то невероятно экстренная работа? Руки сами ползут за спину, сжимаясь, становится ещё грустнее. Неужели не приедут?       Зато Даен тем временем стоит и старается не дышать, отец пришёл и сейчас держит руку на её плече, будто в знак поддержки, а может просто контролирует её, чтобы та не сделала ничего необдуманного.       Когда всех родителей просят выйти из класса, чтобы дети сами всё решили, тот хлопает её по плечу. — Не натвори проблем, как некоторые — сказав тихо, выходит вместе со всеми, становясь рядом с мужчиной в форме.       Их всех тем временем заставляют занять места. Сев рядом с Джин, Соха смотрит на старосту, которая уже по заученному тексту озвучивает решение проблемы. — Класс «С» - Суджи издевалась над классом «D» - Син И. Син И хотела покончить с собой. Класс «А» или те, кто имеют его разрешение, могут издеваться над классом «F», это наше правило, но Суджи не класс «А», а Син И не класс «F», то есть это что-то вроде дисциплинарного комитета.       Взгляд Харин, который был сконцентрирован на Доа, переводится на Даен, явно намекая начинать. Та пару секунд думает, после чего, набрав чуть больше воздуха, уверенно говорит: — Если это так, нам стоит принять решение о наказании. — Что же ты хочешь предложить? — продолжает Доа. — Как насчёт запретить Суджи голосовать завтра и забрать у неё голоса?       Все понимают, что это прямой смертный приговор. Суджи выглядит так, будто примерно этого и ожидала ещё с момента, когда её заставили стоять посреди класса, словно сейчас будут вешать перед толпой. — В «15 Игры в пирамиду» она не сможет голосовать.       Больше доказательств не нужно, чтобы понять, что это всё план Харин, если у тебя IQ не в минусе, это легко понять. Хотя, похоже, большинство учеников в классе явно не обладают настолько развитым мозгом, жаль. Это же очевидный слом всего плана союза класса «D», о котором Суджи иногда упоминала. Все же кров упала на землю по вине Харин, напрямую.       На удивление, сейчас та начинает говорить, похоже, поняла, что спасение утопающего — дело рук самого утопающего. — Прежде чем вы начнёте, Джу Син И, как я тебя запугивала ? — голос словно выстрел из пистолета. — Что?.. — скорее звук испуганного животного, которому к голове приставили патрон. — Угрожала мне…       Только сильнее себя закапывает.       Соха уже поняла, что будет делать Суджи. Как говорится: пока не доказано — не ебёт, что сказано, хотя тут скорее ситуация «нет тела — нет дела». — Угрожала? Чем? У тебя есть причина чувствовать угрозу?       Всё-таки Суджи не дура, хотя Соха никогда в этом и не сомневалась. А вот то, что та не боится ранить других — это точно. С каждым словом Джу Син И становится всё хуже и хуже, всё растеряннее и растеряннее. В классе начали перешёптываться. Что ж, Суджи тоже умеет тянуть одеяло на свою сторону. В этом противостоянии Соха болеет за неё. — Не старайся размыть смысл, факт в том, что Суджи чуть не довела до самоубийства. — Неуверенна, не помню, чтобы угрожала или издевалась над ней, — это явный намёк на то, чем занимается Даен. — Если нет доказательств, я их не приму.       Если коротко: пока не доказано — не ебёт, что сказано. Была бы возможность — похоронила бы Суджи ещё и посвистывая, и забрала бы то, что так нужно Харин. Всё-таки именно эта милая девушка заставила порезать себе руку. — А ты стала наглеть, ты чуть не убила... — Это ты тут доводишь людей! — слишком громко.       От этого большинство в классе стали ещё тише. Ниже воды, тише травы или как там. Джаин вообще впала в ступор, когда увидела подругу в состоянии злости, или хотя бы эмоциональной агрессии. В то время как взгляд Даен на секунду встретился с её. Суджи это заметила, и уголок её губ дёрнулся в улыбке. Ловушка открыта. — Давайте проголосуем, — Харин, заметив, что появляется трещина, перехватывает инициативу на себя. — Пятая группа принадлежит всем нам, — конечно демократия. — И это игра для всех.       Почему Сохе кажется, что эти две манипуляторши могут телепатически общаться между собой? Учитывая их взгляды друг на друга. Всё-таки реально, зачем им обеим Джаин, они и так отлично катают друг друга на эмоциональных качелях.       Ученики по очереди начинают поднимать руки. Что ж, публичная казнь начинается. Соха, к сожалению, не принимает в этом участия. Всё-таки она пока что всё ещё не в игре. Вместо этого следит, замечая, как взрослые между собой переговариваются. Не слышит их, но те явно довольны такой демократией. Отец Суджи даже не двигается. В отличие от учительницы, которая выглядит хрупкой, но единственная среди этих чёрствых буханок делает шаг в сторону двери, только вот её останавливает директор. Что ж, запугали её достаточно. — Двадцать один голос. Сон Суджи не сможет голосовать на следующем голосовании — объявляет приговор Доа. — Она потеряет свои голоса? — спрашивает Йерим, всё-таки немного заинтересовалась.       Суджи это тоже замечает, её взгляд снова загорается. Что-то поняла. — Она сможет их получить? Как-то запутанно. — Её наказание не гарантирует класс «F». Не может голосовать, но может получать их. Ещё вопросы? — сказано таким тоном, будто она знает, что никто не заговорит.       Суджи вздыхает, всё закончилось. Хотя снова эти переглядки с Харин. Нет, ну серьёзно, это уже издевательство. Ещё и родителей сюда пустили, только ето всё ещё нет. — Не желаете сыграть в игру? — звучит как ловушка, а учитывая, кто это говорит, это точно она.       Бляха, смешно, что Харин реально решила говорить напрямую про «Игру в пирамиду». Это издевательство. Взрослые начнут играть, это смешно. Невероятно смешно. Ето часом не нарушает правило о неразглашении? — Если проще, это рейтинг популярности — продолжает говорить правила, объясняя всё. Странно, что это говорит именно она, а не Доа. — Харин, не думаю, что это хорошая иде — похоже, директорша с этим согласна.       Только вот Харин без разницы на слова классного руководителя. А теперь ещё двери адски эпично открываются, пропуская внутрь статную на вид женщину. Грех будет назвать её бабкой. Золотой костюм-платье, зализанная седая причёска и элегантная сумочка. Ну настоящая Миранда из The Devil Wears Prada. — Мама? — смешно слышать это от директора и видеть, как та бежит к новоприбывшей. — Почему ты здесь? — Это председатель?

Председатель.—

      Начинается шёпот среди родителей, вроде взрослые, а ведут себя как дети. Единственная, кто выглядит довольной — это Харин. — Тогда я продолжу. Класс «F» — это самый низкий, согласно роману это никто. — Извините, но почему мы должны играть в это? — поднимает руку, а голос легко дрожит, хоть и взрослая женщина. — Мам! — просьба замолчать. — Если моя внучка так хочет — делайте.       От этого тона даже военный выпрямляется ещё сильнее. — У Харин должен быть план, почему бы вам просто не получить от этого удовольствие — вмешивается отец Даен.       Только вот сама девушка не выглядит довольной. Всё время напряжена, будто сейчас клюшкой по голове прилетит. Это заметно, Соха уже научилась читать чужие эмоции. Родители с сомнениями и вопросами, которые не озвучат даже под дулом пистолета, всё же достают телефоны, чтобы скачать программу. Все выглядят напряжёнными. Слишком напряжёнными. Когда вписывают имена. — Результаты готовы, — нажимая на пульт.       Кто бы сомневался. Сон Суджи — ноль голосов. Блядство. Вот если коротко всё, что думает Соха. Проиграла всё-таки, ставка как всегда не зашла. Жаль. — Класс «F» — это Сон Суджи, — тишина.       Ещё и от мистера Сон все отступают, будто тот резко стал владельцем горячей картошки. — Что скажете, господин? Мы провели рейтинг класса, получив оценку класса. Суджи в классе «F».       Соха не понимает, как мужчина находит силы дальше выступить вперёд, всё ещё выглядя уверенно. Что ж, понятно, в кого та пошла. Они все правда похожи, если так посмотреть. — Иерархия есть везде: в армии, в обществе, а также в школе. Когда вырастете, вы поймёте, что школа — это уменьшенная версия социума, — реакция Суджи говорит сама за себя. — Каждый относится к определённому классу, и это относится в первую очередь к порядку.       В классе начинают перешёптываться. — Порядку, значит? Даже если те, кто в классе «F», хотят умереть? — медленно оборачивается к отцу, встречаясь с ним взглядом. — Всё равно будешь утверждать, что такой порядок правильный? — О чём это ты? — Для кого-то такая жизнь — постоянный ад, а для кого-то пример. — О ком это ты говоришь? — похоже, Харин это заинтересовало. — Игра есть игра, результат есть результат. У нас есть классы, и это не изменить. Согласны, господин?       Тот на удивление пару секунд сосредотачивается на дочери, но после этого как по команде отвечает: — Да, так точно — не хватает ещё «сэр» сказать. — Твой отец согласен, что будешь делать, Суджи?       Почему-то Сохе сейчас это больше напоминает элитный флирт, а не словесное метание ножей.

— Тогда я просто уничтожу эту пирамиду — голос как у отца, уверенный.

      Вздрагивает не только Джаин, но и Соха. Что-то в этих словах пробивает. Даже обида на Суджи уменьшается. Да, та мразь, конечно, иногда, но по крайней мере она делает жертвы, чтобы уменьшить их в будущем. По мнению Сохи, небольшое зло нужно, чтобы сделать лучше в будущем. Возможно, поэтому она сама не пошла к Харин просить защиту, потому что понимала, что это будет неправильно.       Что-то в настроении класса меняется, даже председательница улыбается. Что ж, похоже, это и правда интересно. — У вашей дочери сильный характер, я бы хотела видеть её в Пэк-ан группе, — говорит, пока подходит к военному. — Так уж вышло, что я там председатель, — подаёт ему руку.       Напряжение просто невероятное. Слава богу, всё заканчивается. Наконец их отпускают. Можно выдохнуть. А то рядом с этими двумя тяжело дышать.       Выйдя из класса, Соха почти сразу рвётся искать тихое место. Нужно позвонить родителям, спросить, где они. Только после их сообщения она почувствовала, насколько ей на самом деле было одиноко всё это время. Может, этому ещё поспособствовали проблемы с Суджи, но с ней разобраться можно будет потом. Поступки Суджи — фигня по сравнению с психрпаткой Пэк Харин.       Только вот, завернув за угол, замечает компанию психички. Выманила волка из леса, называется. — Доа, как думаешь, откуда я знаю, что Суджи хотела переманить на свою сторону участников класса «D»? — на удивление мягко спрашивает.       Только вот дальше староста выглядит растерянно, по-настоящему растерянно. — Не знаю.       Разочарованное цоканье языком. — А раньше была такой умной. — Это была Джин, правда? — врывается в чужой разговор.       Доа смотрит так, будто её только что спасли. Зато Харин переключает всё внимание на неё, паршиво. Подойдя к Сохе, прячет телефон в карман и рассматривает её. — Молодец. Правильно — чуть ли не как собаку хвалит, ещё вкусняшку надо дать.       Соха на это не реагирует, скорее просто опускает взгляд вниз, желая смотреть в пол, но не тут-то было. Холодные пальцы касаются подбородка, поднимая его вверх и заставляя смотреть ей прямо в глаза. — Где твои родители? Я их не видела. — Как только зрительный контакт установлен, убирает руку. — Не знаю, может, срочная работа появилась. — Не грусти из-за этого. Хорошо? — улыбка будто у ангела, ещё и этот нарочито заботливый взгляд.       Соха могла бы на это повестись. Пару часов назад. До того, как узнала, что та готова заставить человека порезаться. Паника в глазах Джу Син И была очевидна, та делала это через силу изза страха. — Конечно, всё нормально — спокойно отвечает, отходя на шаг назад. — Привыкла.       Харин на пару секунд задумывается, после чего кивает самой себе и отходит, возвращаясь к Доа. — Хорошего дня, «B» на тебя ждут, — махая рукой на прощание, уходит.       Что ж, Соха снова осталась одна. Вытащив телефон, набирает знакомый номер, но никто не отвечает. Вздохнув и потрепав себя по затылку, уже хочет уйти, но её снова трогают. Что ж, прекрасно. — Ли Соха, я правильно помню? Даен говорила о тебе — мужчина среднего роста протягивает ей руку.       Если бы она была не в кроссовках на низкой подошве, а мужчина не в обуви с трёхсантиметровой платформой, она была бы выше, но что поделать. Почему вообще он к ней подошёл? А что важнее — неужели Даен что-то о ней говорила и где сама девушка? — Да, верно, а вы? — неуверенно пожимает ему руку, удивляясь, насколько легко тот её сжимает, приходится и самой уменьшить силу. — Господин Ким. Извините, но я заметил, что вы не голосовали за лишение той девушки голоса, но при этом только что дружелюбно общались с Пэк Харин. Мне интересно почему так, можете меня посвятить?       Мужчина и правда ведёт себя как стереотипный бизнесмен. Вот эта вежливая улыбка, гордо поднятая голова, расправленные плечи. Соха смотрит на него несколько секунд, старательно концентрируясь где-то на узле его галстука, а не на лице. Потому что стоит только зацепиться взглядом за линию челюсти или глаза — и мозг сам начинает находить знакомые черты. Даен. Только более взрослую, холодную и отполированную до идеала версию. Ну мужскую версию конечно, женская явно лучше. — Пока что у меня нет голоса — наконец спокойно отвечает. — На прошлом голосовании я отказалась принимать участие в игре.       Будто ничего особенного не сказала, но мужчина сразу кивает, словно это совершенно логично. Без осуждения. Без удивления. — А с Пэк Харин… просто нашли общий язык.       Снова этот вежливый кивок. Даже слишком лёгкий. Будто он либо абсолютно верит каждому её слову, либо уже давно научился не показывать сомнений. Взгляд мужчины скользит ниже — на плечи, руки, осанку. — Вы занимаетесь спортом?       Соха едва заметно напрягается. Вот теперь уже точно непонятно — он правда просто наблюдательный или делает вид, что ничего о ней не знает. — Да. В той же секции, что и Сольхи.       Имя явно знакомое. Господин Ким сразу кивает короче и уже чуть заинтересованнее. — А, вот как.       На секунду между ними повисает тишина. Слышны только далёкие голоса родителей в коридоре и стук каблуков по плитке. — Даен, к сожалению, не хватает дисциплины, чтобы тоже заниматься чем-то серьёзно — с лёгкой, почти снисходительной улыбкой говорит он. — Она способный ребёнок, но импульсивный. Если будет вести себя проблемно… прошу, присматривайте за ней.       Соха едва сдерживает желание фыркнуть. Импульсивная. Так мягко назвать Даен мог либо очень любящий отец, либо человек, который на людях не смеет показывать даже какой-то недостаток в своей жизни. Но папа ещё в детстве вбил ей в голову простое правило: со взрослыми нужно говорить вежливо. С богатыми взрослыми — особенно.       Поэтому Соха только чуть выпрямляется и вежливо отвечает: — Даен хорошо учится. И на физкультуре тоже не ленится.       Господин Ким кивает с таким видом, будто похвалили лично его. — Приятно слышать.       После этого он достаёт из внутреннего кармана пиджака визитку и протягивает ей. Соха автоматически берёт её двумя руками. — Если Даен будет плохо себя вести — позвоните мне.       На секунду она зависает, глядя на аккуратный чёрный шрифт и дорогую бумагу. Где-то в голове сразу возникает абсурдная картинка: Даен, которая курит за школой, смотрит на неё своим вечно раздражённым взглядом, а Соха серьёзно звонит её отцу со словами: «Ваша дочь снова угрожала людям». Почти смешно. — Хорошо — вежливо врёт она, пряча визитку в карман.       В этот момент появляется сама Даен, растерянно переводя взгляд то на отца, то на одноклассницу. Что за херня тут творится? Чтобы её отец разговаривал с кем-то вроде Сохи? Не в обиду девушке. Почти сразу подойдя к отцу, смотрит на него, успешно игнорируя существование девушки, как и всё время до этого. Харин чётко сказала: — «Не иди на контакт первой и не смей ей навредить». — У тебя очень приятные и воспитанные друзья — спокойно говорит он, кладя руку на плечо дочери.       Знак замолчать и играть по ситуации, не создавая проблем. Что ж, Даен уже выучила правила игры. — Знаю, Соха недавно к нам перевелась, но уже обратила на себя внимание, — сказав это, на пару секунд смотрит на девушку. — Но думаю, она сейчас спешит домой, потому что её там ждут родители. — Намёк свалить.       Мужчина, похоже, немного злится, но, заметив, как Соха расслабляется, делает то же самое. Он не подумал, что девушка и правда может спешить, а учитывая, как та до этого кому-то звонила, что ж. — Извините тогда, не буду больше вас задерживать, приятно было пообщаться. — Мне тоже, до свидания — слегка качнув головой, разворачивается и уходит.       Даен всегда удивляло, как её отец может так вести себя на людях, с уважением даже к таким людям, от которых не будет никакой выгоды, а дома... вести себя так, как ведёт. — Что у неё с ногой? Она же хромает — подаёт голос спустя минуту молчания. — Травма на тренировке — коротко отвечает. — Не женское дело спорт, но пусть.       Дальше он молчит, отпуская её плечо, но явно давая знак следовать за ним. Да и выбора нет. Идя чуть позади широкой мужской спины, смотрит по сторонам. Другие дети выглядят счастливыми рядом с родителями. Держат их за локти, обнимают, рассказывают какие-то интересные истории, а она плетётся сзади как собака.       Садится в машину, где их уже очевидно ждёт водитель. Отец не любит водить сам, да и денег у него достаточно, чтобы этого не делать. Салон выглядит привычно дорого, красиво, элегантно. Стандарт, к которому она привыкла. — Пап, почему ты с ней заговорил? — решив, что жизнь слишком хорошо идёт, решает рискнуть. — Услышал её разговор с Пэк Харин, та её похвалила и заставила смотреть в глаза, а не в землю — коротко объясняя, стучит пальцем по пластику двери.       Даен молчит, думая. Что задумала Харин? Неизвестно, но можно спросить. Если Пэк нужна Соха, то нужна и она сама, а значит можно немного растянуть ошейник, выбив больше ощущения свободы. — Пэк Харин редко хвалит людей просто так — продолжает мужчина, глядя в окно. — Особенно при других.       Даен едва заметно кривится. Будто она сама этого не знает. Машина плавно трогается с парковки. За тонированным стеклом медленно проплывают школьные ворота, родители, дети, охранники. Чужие жизни, в которых люди умеют нормально разговаривать друг с другом. — Она полезна? — спокойно спрашивает отец.       Даен переводит взгляд на его профиль. Даже сейчас тот выглядит так, будто сидит не в машине после школьного мероприятия, а на деловой встрече. — Кто именно? — Не играй со мной.       Тихо. Без злости. От этого ещё хуже. Даен откидывается на сиденье, надо уже привыкнуть к его сменам характера. Интересно то, что тут есть свидетель в виде водителя, остановит ли это его? — Не знаю. Возможно. — Возможно — это нет.       Короткая пауза. — Харин бы не тратила на неё время без причин — уже осторожнее говорит Даен. — Она собирает вокруг себя нужных людей. — Какая она?       На секунду Даен задумывается, откуда такой интерес. Перед глазами всплывает девушка, которая стояла и спокойно врала взрослому мужчине прямо в лицо. Без дрожи в голосе. Без суеты. Хотя явно нервничала. А ещё то, как она автоматически отступила назад, когда Харин коснулась её подбородка. — Не типичная. — Это не ответ. — Упрямая. — Даен пожимает плечами. — И слишком неподходящая для этой школы, я сама не знаю, как её охарактеризовать, там всё сложно.       Мужчина тихо хмыкает. — Такие либо быстро ломаются, либо становятся очень опасными. Многогранные люди опасны, даже если теряются между своими сторонами.       Даен опускает взгляд на свои руки. Пальцы сами по себе дёргают край рукава. — Она не похожа на человека, который хочет играть во всё это. — Но уже играет.       И снова тишина. Водитель молча сворачивает на главную дорогу. В салоне тихо гудит кондиционер. — Ты тоже в последнее время ведёшь себя странно, — внезапно говорит отец.       Даен замирает буквально на секунду. — В каком смысле? — Слишком много думаешь, ведёшь себя вежливо.       Она едва не смеётся. Будто это преступление. — Просто устала. — Мг.       Это «мг» звучит так, будто он не поверил ни единому слову. — Не забывай, это шанс, Даен.       Взгляд сам собой смещается на тёмное окно, где размыто отражается её лицо. Ошейник. Не буквально. Но иногда очень хочется проверить, насколько далеко ещё можно отойти, прежде чем его дёрнут назад. И если Харин действительно заинтересовалась Сохой… Может, этим получится воспользоваться. Придётся однозначно, выбора всё равно нет. Правда перед этим нужно будет понять, какая именно сторона Сохи настоящая.       Хотя вся эта жестокость и была в большинстве вызвана стрессом, словами Харин и давлением со стороны отца, но кое-что было правдой. Даен и правда не любит слабых людей, которые не могут и не пытаются себя защитить, играя по правилам. Ещё злится на Соху за то, что та, бляха, отказалась от игры, сломав шикарный счастливый план. Какая дура вообще пойдёт на добровольное унижение. Ещё и, бляха, защищает других, но ничего не делает. Бесят её такие, но всё-таки... Нет, это только чтобы получить больше воздуха.       Тем временем Соха медленными шагами добралась до дома. Какого-то особого желания сидеть одной дома не было, зато было о чём подумать. Почему отец Даен с ней заговорил? Шанс, что Даен рассказывала о ней много, очень мал. Возможно, тот просто увидел, что она разговаривала с Харин? Хотя нет, это тоже как-то тупо, будто взрослому человеку было бы до этого дело.       Вздохнув и на секунду проведя взглядом по небу, решает зайти в магазин. Нужно купить продукты, а то последние дни желания делать хоть что-то вообще не было. Вздохнув ещё раз, открывает дверь, слыша, как звенит колокольчик.       В магазине, кроме продавца, больше никого нет. Ну так даже лучше. Побродив между полками, выбирает нужные продукты. Пару пачек лапши, потому что прошлые запасы довольно быстро закончились, возможно потому, что только её она и ела. Так же пришлось купить пару упаковок любимого чая и немного шоколадок. Пару бананов и яблок, потому что прошлые фрукты, к сожалению, пришлось либо выбросить, либо пустить на молочные коктейли. Молоко тоже нужно купить.       Набрав продуктов точно на пару дней, подходит к кассе, выкладывая покупки. Этого кассира она уже где-то видела точно; высокий, крепкая челюсть, ну чей-то типаж точно. — Желаете товары по акции или что-то ещё? — голос на удивление тихий.       Похоже, мужчина по её лицу видит, что та явно не хочет разговаривать, и вместо слов просто качает головой, отказываясь от предложения. Оплатив покупки, начинает складывать всё в пакет, но на удивление мужчина ей помогает. Быстро, почти незаметно складывает все шоколадки в одну сторону, а под конец сверху закидывает пачки лапши. — Хорошего вам дня — говорит на прощание.       Она только кивает и выходит из магазина, снова слыша, как противно звенит колокольчик. Бляха, самый популярный магазин в округе, а такой мерзкий звук. Нельзя было поставить что-то нормальное или хотя бы камеры.       Вздохнув снова, треплет себя по волосам на затылке свободной рукой, после чего идёт домой. Подъезд чистый, хоть и очевидно серый — не особо привлекательный цвет, но неплохо. Поставив пакет на землю, достаёт из сумки ключи и вставляет их в замок, прокручивая.       Дверь легко открывается, а она уже переступает порог, перетаскивая пакет внутрь и бросая сумку куда-то в сторону. Когда наконец слышит шум с кухни, шаги. На секунду напрягается так, будто прямо сейчас рванёт вниз по лестнице, убегая, но что-то останавливает, и не зря.       Мама выходит из-за угла с той тёплой улыбкой, от которой хочется плакать. Как же она по ним скучала. Не успела та что-то сказать, как на неё уже налетела её дочь, крепко обнимая за плечи, даже слишком. — Ты снова спортом занялась? Почему не написала, мы бы забрали твоё снаряжение из дома — не отстраняется от объятий, гладит по голове. — Ты выше стала, гены твоего дедушки всё-таки пробрались.       Соха на это только шире улыбается, прижимаясь к плечу матери, похоже, не планируя отпускать. — Я скучала, я очень скучала, где папа? — едва выдавливает из себя через улыбку и жжение в горле. — Он на балконе, договаривается о поездке в биологический музей болезней. На субботу, у тебя же нет планов на этот день?       Даже если бы у Сохи были планы, она бы их отменила прямо сейчас. Вот теперь, когда она стоит в тёплых объятиях, вспоминает, как это вообще. Это не заламывание рук, не хлопки по плечу или объятия за них, не захват перед переворотом на татами, это, бляха, объятия. Тёплые, лучистые, успокаивающие. Со всем этим она полностью забыла, как это. У мозга были другие цели. — Никаких нет, я... я сейчас что-нибудь приготовлю, как раз продукты купила, вы же с дороги, голодные наверное.       Быстро сказав это, наконец выходит из тёплых объятий, чувствуя себя как телефон, который зарядили — полная энергии, срывается с места, убегая на кухню, едва успев схватить пакет, но вот сюрприз. Ужин или, скорее, обед уже готов. Тарелки домашнего супа, печёная картошка с курицей. Слюна начинает выделяться намного быстрее. — Надо было догадаться, выглядит прекрасно, и запах... мам, я уже давно тебе не говорила, что ты прекрасно готовишь.       Сказав это, рвётся в свою комнату, но там уже убрано. Вечером она прибрала всё, кроме этой комнаты, только сигареты закинула подальше в шкаф, отец бы не одобрил. Схватив со стола свечи, которые купила раньше, несёт их на кухню, ставя на стол. Только, бляха, зажигалку ещё теперь нужно найти. — Это ищешь? — говорит отец, только что открыв дверь, крутя в руках зажигалку.       Что ж, отца тоже никто обделять не будет, объятия его не обойдут. И похоже мама не соврала, она и правда выросла, что ж, это к несчастью отца, на которого обрушились десяток килограммов, повиснув на шее. — Воу-воу, спокойнее, я так и в гармошку сложиться могу — несмотря на слова, в ответ крепко обнимает её за плечи, однозначно скучал.       В отличие от женщины, он сам первый отстраняется и подходит к свечам, чтобы зажечь их, перед этим поставив на место. — Должен сказать, у тебя тут на удивление убрано, ты молодец, что не забыла прибраться перед нашим приездом — спокойно говорит, отодвигая кресло для жены.       Соха тоже подходит к столу, садясь с короткой стороны. Столовые приборы уже расставлены, так что остаётся только положить себе еды, аж живот заурчал. Отец поставил вазу с цветами посередине стола так, чтобы свечи её не задели, после чего сел напротив жены, не спеша что-то брать. — Мы не пришли на день открытых дверей, потому что прямо во время дороги позвонил начальник отдела насчёт корпоратива или чего-то такого, а ты знаешь, я не могу ехать и разговаривать — немного грустно говорит мужчина. — Он долго говорил, а ты знаешь, я не могу перебить первым или показаться грубым. — Кстати, твой отец получил премию и идёт на повышение — протягивает руку через стол, чтобы взять мужчину за руку. — Прости, что мы не звонили тебе и не писали. Решили полностью окунуться в работу, прости. — Всё нормально, я вас понимаю, я тоже с головой нырнула в школу, простите меня тоже — виновато отводит взгляд, переставая резать грудинку курицы. — А как школа вообще? — наконец спрашивает отец, когда они уже более-менее начали есть. — Нормально всё? Не тяжело?       Соха почти сразу кивает, не поднимая взгляда от тарелки. — Всё хорошо. Учителя нормальные. — А одноклассницы ? — Тоже.       Коротко. Слишком коротко. Даже не звучит как настоящий ответ. Она продолжает резать картошку вилкой, будто это сейчас важнее разговора. Мать молча переводит на неё взгляд поверх кружки чая. Тяжёлый, внимательный. Такой, от которого хочется либо всё рассказать, либо убежать в комнату и закрыть дверь.       Отец, похоже, этого не замечает. А может просто делает вид. — Ну и хорошо — улыбается он. — Главное, чтобы ты там не сидела одна. Ты же знаешь, люди важны. Подружилась хоть с кем-то нормальным?       На секунду Соха зависает. Всего на секунду. — Общаюсь с Пак Харин.       И этого хватает. Отец сразу кивает так, будто услышал именно то, что хотел. — О, это же прекрасно. Я про её семью слышал, очень хорошая репутация. Рад, что ты нашла правильных друзей, что послушала меня.       Мать тихо закатывает глаза и опускает ложку в суп чуть громче, чем нужно. Соха замечает. Конечно замечает. — Она умная девушка? — продолжает отец. — Мотивированная? — Мг. — Это хорошо. Правильное окружение очень многое значит в вашем возрасте. Человек становится похожим на тех, с кем проводит время.       Соха в ответ лишь снова кивает, делая глоток чая. Горячий. Язык почти обжигает, зато не нужно ничего говорить.       Мама теперь смотрит уже прямо на неё. Даже не сердито. Скорее… устало. Будто видит, как дочь аккуратно складывает перед ними красивую ложь, и не знает, имеет ли право сейчас её ломать. — Кстати — отец откладывает вилку. — Тебе точно хватает денег? Может, нужно больше присылать? Школа дорогая, питание, форма, ещё что-то. — Всё нормально — слишком быстро отвечает Соха. — Мне хватает.       Мать едва заметно фыркает себе под нос. — Что? — сразу переводит на неё взгляд мужчина. — Ничего — спокойно отвечает женщина, но глаз от Сохи не отводит. — Просто думаю, что наша дочь очень резко научилась отвечать: «всё хорошо».       В комнате на секунду становится тише. Даже пламя свечей будто замирает.       Соха чувствует, как напрягаются плечи. — Мам… — Я же ничего не сказала — мягко перебивает та, подперев голову рукой. — Просто интересно. Ты почти не жалуешься. А раньше могла полчаса рассказывать, что тебе суп в столовой не понравился.       Отец тихо смеётся. — Это правда.       Соха тоже пытается улыбнуться. Выходит криво. Потому что раньше она и правда рассказывала всё. Почти без фильтров. В прошлой школе всё было не так тяжело, буллинг был, но зато семья была рядом. Не было этой битвы умов. А сейчас она сидит ровно, спокойно, аккуратно подбирает слова и прячет синяки где-то между фразами «всё нормально» и «не волнуйтесь». И самое страшное — у неё это уже начинает получаться автоматически.       Соха тихо вздыхает, крутя чашку в руках. — Я просто не хочу вам надоедать постоянными рассказами.       Мать в ответ лишь мягко улыбается. Не натянуто, не с жалостью. По-настоящему тепло. — Ты не можешь нам надоесть, Соха. Я готова слушать всё, что ты скажешь. И помогать тоже.       От этих слов что-то неприятно сжимается где-то под рёбрами. Настолько мягко, что аж больно. Соха отводит взгляд в сторону свечей. — Я сама справлюсь. Всё-таки уже самостоятельная.       Отец заметно хмурится. — Главное только снова не попасть в ситуацию, как в прошлой школ— — Хватит — почти шипит мать, резко повернувшись к нему.       В комнате сразу становится тихо.       Мужчина замолкает на полуслове, явно понимая, что сказал что-то не то. Или не так. Мать же сразу тянется через стол к Сохе и осторожно берёт её за руку, большим пальцем поглаживая ладонь. Медленно, успокаивающе. Как в детстве, когда та не могла уснуть из-за грозы. — Твой отец не это имел в виду — тише говорит она. — Просто волнуется.       Соха ничего не отвечает. Лишь смотрит на их переплетённые пальцы. — И вообще — уже совсем другим тоном продолжает женщина, поворачиваясь к мужу. — Сходи купи нам что-нибудь на вечер. Чипсы или мороженое. Что хочешь.       Отец переводит на неё взгляд. — У нас дома еды на армию. — И что? Иди давай.       На секунду кажется, что он хочет что-то сказать в ответ. Поспорить. Но только тяжело вздыхает и поднимается со стула. Может, понимает, что сейчас лучше промолчать. А может, и правда чувствует вину. Хотя какая уже разница. Извиняться он вряд ли когда-нибудь станет прямо.       Мужчина молча натягивает куртку, берёт ключи со стола. — Я ненадолго. — Ага — коротко кивает жена.       Дверь закрывается. В квартире сразу становится тише. Только часы тикают где-то в коридоре, да чайник едва слышно шумит на кухне.       Мать ещё пару секунд не отпускает руку Сохи. — Он иногда не думает, прежде чем говорить — тихо говорит она.       Соха фыркает себе под нос. — Он прав.       Слова вырываются сами. Тихо, почти шёпотом. И сразу после этого что-то внутри будто ломается. Соха резко ставит чашку на стол — слишком резко, чай выплёскивается на пальцы, но она даже не реагирует. Какая разница, что рукав теперь мокрый. — Но сейчас всё нормально — быстро добавляет она. Слишком быстро. — У меня больше нет проблем с агрессией и всем таким… хотя по сути их и не было, ну, только один всплеск, но можно ли это вообще считать проблемой? Я нормально себя контролирую.       Голос начинает срываться где-то посередине фразы. В груди становится тяжело, будто рёбра медленно стягивают проволокой. Она вспоминает, как сильно сжимались руки за спиной каждый раз, когда было больно, но она ни разу не сорвалась. — Я тогда просто… я хотела его ударить, да. Но мне жаль, что я ему навредила. Я бы больше так не сделала.       Пальцы сжимаются вокруг собственного запястья так сильно, что ногти почти впиваются в кожу. — Это больше не повторится.       Мать не перебивает. Не успокаивает. Не говорит «ты не виновата» или «всё хорошо». Просто смотрит. Внимательно. Настолько внимательно, что от этого становится ещё хуже — кажется, она видит куда больше, чем Соха говорит. Видит, как дрожат плечи. Как сбивается дыхание. Как она отводит взгляд каждый раз, когда врёт.       Женщина медленно поднимается со стула и так же спокойно берёт дочь за руку. Без давления. Без приказа. Просто ведёт за собой.       Соха даже не сопротивляется.       Балкон встречает прохладным вечерним воздухом и запахом дождя где-то вдали. Здесь темнее и тише. Лишь свет кухни ложится жёлтыми полосами на пол.       Мать усаживает её на старый диванчик у стены и садится рядом. Очень близко — так, что плечи почти касаются.       Потом спокойно достаёт из кармана пачку сигарет. Ту самую.       Соха узнаёт её сразу и на секунду замирает.       Мать крутит пачку в руках, с улыбкой уголком губ — уставшей, почти нежной. — В общем-то, я тоже была подростком — тихо говорит она.       Щёлкает зажигалка. Коротко, сухо. Маленький огонёк на секунду освещает её пальцы. — Так что я всё ещё не решила, радоваться мне, что ты не куришь, или обижаться, что тебе не понравился вкус сигарет, которые я выбирала.       Соха лишь коротко качает головой.       И сама тянется к пачке. Движение выходит медленным, будто сквозь воду. Сигарета между пальцами ощущается странно знакомой — лёгкой, тонкой, почти тёплой от чужих рук.       Мать молча поджигает её.       Первый вдох дерёт горло. Дым оседает внутри тяжёлой горечью, но на этот раз Соха не морщится. Не из-за вкуса. Она просто смотрит в тёмное небо между домами.       И впервые за долгое время это не ощущается чем-то грязным. Не напоминает школьную курилку, чужие пальцы на подбородке или холодный взгляд Харин, от которого хотелось либо бежать, либо застыть.       Теперь рядом — тёплое плечо матери, тихая ночь, свет кухни за спиной.       И чувство, будто ей наконец позволили хотя бы немного перестать собирать себя по кускам.       Мать медленно выдыхает дым в сторону, чтобы он не попадал дочери в лицо, и чуть наклоняет голову, глядя во двор внизу. — У вас в классе многие курят?       Соха молча кивает.       Это даже не удивляет. В их школе сигареты давно стали чем-то обычным — как дорогие телефоны или синяки под рукавами.       Женщина тихо хмыкает. — Пэк Харин тоже курит, да?       И в этот раз Соха тоже просто кивает. Спокойно. Без паузы. Как будто это очевидный факт. После этого делает ещё одну затяжку. Дым оседает на языке горьким привкусом. Сухим. Пустым.       И если честно — она до сих пор не понимает, почему люди так романтизируют сигареты. Эти медленные выдохи, красивые движения пальцев, разговоры про «успокаивает». Ничего оно не успокаивает. Просто воняет, дерёт горло и оставляет тяжесть в груди. Возможно, для кого-то это работает. Для Харин, например. Та выглядела с сигаретой так естественно, будто родилась с ней в руках. Спокойная. Холодная. Опасная.       А Соха сейчас сидит на балконе рядом с матерью и чувствует только усталость. Она переводит взгляд на маму. Потом на сигарету между пальцами. На тонкую струйку дыма, медленно тянущуюся в темноту. И вдруг просто… больше не хочет её держать.       Не докурив даже до половины, она прижимает сигарету к бетонной стене балкона. Пепел сыплется на пол мелкими серыми крошками. Окурок глухо падает на стол. А Соха сразу закрывает лицо руками. Вместе с глазами. Как будто если перестать видеть мир — станет немного легче дышать.       Плечи вздрагивают от тяжёлого выдоха.       Мать ничего не спрашивает. Лишь тихо придвигается ближе и обнимает её за плечи, притягивая к себе так естественно, будто делала это всю жизнь. Тёплые пальцы медленно гладят руку через рукав. — Ты можешь ничего не говорить — тихо говорит она. — Если не хочешь.       Голос мягкий. Без жалости. Без давления. — Мы с отцом не будем лезть в твою жизнь, если ты этого не хочешь.       Соха молчит. Но от этих слов почему-то становится только хуже. Потому что часть её отчаянно хочет, чтобы кто-то всё-таки «полез». Замечал. Остановил. А другая — панически боится, что тогда придётся рассказать правду.       Соха тяжело вздыхает, чувствуя, как горло начинает уже не жечь, а именно сжиматься. Как будто кто-то медленно затягивает узел где-то под шеей. Дышать становится неудобно. Каждый вдох слишком резкий, каждый выдох — слишком дрожащий.       Нет. Она не будет плакать сейчас. Не после стольких недель без них. Не в первый вечер. Не сидя у матери под боком, как маленький ребёнок.       Соха сильнее прижимает ладони к лицу, пытаясь выровнять дыхание.       Вдох. Выдох. Ещё раз. Медленнее.       Мать рядом даже не думает отодвигаться. И это, пожалуй, самое опасное.       Потому что она всегда была именно такой. Не идеальной, не всезнающей, постоянно занятой работой, переездами, звонками и усталостью — но когда дело касалось Сохи, она почему-то всегда оставалась рядом. Даже если физически не могла проводить с ней столько времени, сколько хотела.       Тёплая рука всё ещё гладит её по плечу. — Мы взяли отпуск на неделю — тихо говорит мать, как бы между прочим. — Хотели провести его с тобой. Если ты, конечно, не против.       Соха молчит, но пальцы на рукаве чуть ослабевают. — Будем спать на диване, чтобы не занимать твою комнату. И я собираюсь всю неделю нормально тебя кормить, так что даже не думай спорить.       В голосе появляется лёгкая улыбка. — Я уже видела твой холодильник. Это преступление, Соха.       В ответ вырывается странный звук. Почти смех. Почти задушенный всхлип.       Если бы мама только знала, что это из-за последних дней.       Мать делает вид, что не замечает. — И не переживай, мы не будем постоянно ездить за тобой в школу или контролировать каждый шаг. Разве что если сама попросишь. Или если будет очень дождливо. Или холодно. Или если мне станет скучно.       Теперь она уже явно шутит, специально растягивая слова. Отвлекает. Потому что прекрасно видит состояние дочери. Видит, как та сжимается в клубок под собственными руками. Как упрямо глотает воздух вместо слов. Как борется сама с собой, чтобы не развалиться прямо здесь.       И поэтому не давит. Не спрашивает «что случилось». Не вытаскивает правду силой.       Просто продолжает говорить ровным спокойным голосом, будто закрывает собой весь шум в голове Сохи. — Твой отец ещё хочет затащить нас в тот музей болезней. И я почти уверена, что там будет что-то максимально мерзкое в банках.       Соха тихо фыркает в ладони.        — А ещё мы можем куда-нибудь сходить все вместе. В кино или кафе. Или просто дома сидеть и смотреть глупые шоу. Мне всё равно.       Голос матери становится тише.        — Мы просто соскучились по тебе.       И это почему-то добивает сильнее всего. Не вопрос. Не жалость. Именно это простое «соскучились».       Соха резко вдыхает воздух, чувствуя, как начинают жечь глаза. Плечи вздрагивают раз, второй, и она сильнее прячет лицо в ладонях, будто это ещё может что-то спасти.       А мать просто притягивает её ближе, кладя щёку ей на голову. Без лишних слов. Как будто прекрасно понимает: иногда человеку нужно не решение проблем и даже не разговор. Иногда нужно просто перестать держать себя хотя бы несколько минут.       Соха долго молчит, глядя куда-то в тёмный двор между домами. Где-то далеко проезжает машина, мигают огни в чужих окнах, а здесь, на маленьком балконе, будто завис отдельный тихий мир с запахом сигарет, чая и старой ткани дивана.       Потом она тяжело вздыхает. — У меня есть проблемы.       Слова звучат глухо. Как будто через усталость. — Ничего критичного… но есть.       Мать не дёргается, не напрягается. Только чуть сильнее проводит пальцами по её руке, показывая, что слушает.       Соха вздыхает на секунду закрывает глаза. Говорить трудно. Не из-за страха — из-за того, насколько это невозможно нормально объяснить. Она не может рассказать про правила, про договорённости, про то, как класс живёт по какой-то больной системе, где все делают вид, что это нормально.       Поэтому приходится резать правду на безопасные куски. — В классе есть две девочки… две одноклассницы. Они очень противопоставлены друг другу.       Пауза. — Хотя на самом деле они очень похожи.       И от этой мысли ей самой становится странно. Суджи бы возненавидела такое сравнение. Харин, возможно, просто усмехнулась бы той своей спокойной, почти жуткой манерой. — У них конфликт. Из-за взглядов, интересов… из-за контроля над классом, наверное. И это влияет на всех остальных тоже.       Мать тихо кивает, не перебивая. Пепел с сигареты медленно осыпается в пепельницу. — Они обе действуют… не самыми чистыми методами.       Соха криво усмехается себе под нос. — Хотя одна явно хуже другой если говорить про цели.       Говорить так обобщённо почти физически неудобно. Как будто она пытается объяснить бурю, описывая только цвет облаков. — То есть… одна реально делает ужасные вещи. А другая пытается её остановить. Просто… тоже не самыми правильными способами.       Она сжимает пальцы между коленями.       Перед глазами сами всплывают чужие улыбки, синяки, чужие руки на воротнике, тихие угрозы, взгляды через весь класс. Харин. Суджи. Две стороны одной и той же болезни. — И я застряла между ними.       Это звучит тише всего остального. Почти честно. — Я не хочу в этом участвовать. Вообще. Но… похоже, выбора у меня особо нет.       Голос снова начинает терять ровность. — И плевать, что говорил отец… я всё равно хочу выбрать ту одноклассницу, которая хотя бы пытается это остановить.       Соха нервно проводит рукой по волосам. — Она та ещё стерва по характеру. Серьёзно. Вообще не понимает, к чему иногда приводит людей. И методы у неё ужасные. Но…       Она замолкает. Потому что «но» звучит слишком важно. Слишком лично. — Но хотя бы что-то делает.       На балконе снова повисает тишина.       Мать всё это время просто слушает. Кивает иногда. Курит. Обнимает её за плечи. Медленно гладит по руке большим пальцем, будто заземляет.       И от этого Соха вдруг понимает, как сильно боялась осуждения. Что ей скажут держаться подальше, быть разумнее, не лезть. Но мать пока не говорит ничего подобного. Только смотрит куда-то вперёд и тихо выдыхает дым в ночь — как будто сначала пытается понять не ситуацию, а саму Соху внутри неё.       Мать чуть хмыкает, будто для себя уже что-то решила, и спокойно проводит ладонью по её плечу, не отпуская. — Знаешь — тихо говорит она, — тебе стоит делать то, что ты сама считаешь правильным. Я же вижу, ты умная девочка, тебе можно доверять.       Пауза.       Она чуть наклоняет голову и добавляет мягче: — Мы с отцом тебя любим. И поможем тебе с чем угодно. Просто… мы так много работали, чтобы у тебя было лучшее будущее, чтобы тебе ни в чём не приходилось нуждаться, и даже не заметили, как ты выросла и стала жить отдельно от нас, сама по себе, далеко.       Соха слушает это, и что-то в груди медленно отпускает. Напряжение чуть спадает, дыхание выравнивается. Она даже перестаёт так сильно сжимать пальцы — просто сидит, глядя в темноту перед собой. И на секунду кажется, что ей действительно легче. Хотя бы немного.       Когда дверь балкона тихо открывается и возвращается отец с пакетами, он сразу замирает, переводя взгляд с матери с сигаретой на дочь, потом на пепельницу и окурок, и тяжело вздыхает, качая головой: — Ты бы хоть не учила ребёнка этому.       Мать даже не убирает руку с плеча Сохи. Только спокойно отвечает, чуть приподняв бровь: — Лучше так, чем где-то за гаражами.       Соха на это тихо хмыкает, почти беззвучно, коротко бросая взгляд в сторону, и отец тоже вздыхает, отводя глаза к небу, будто там можно найти ответы или хотя бы нормальную паузу от разговора, и даже слегка улыбается уголком губ: — Откуда у неё вообще эта привычка смотреть вверх…       Он ставит пакеты у двери, разминает плечи и, немного помолчав, добавляет уже с лёгким подозрительным интересом, переводя взгляд на Соху: — Кстати, на кассе стоял такой парень, довольно симпатичный, смотрел так… будто хотел что-то спросить. Ты там случайно никого себе не нашла?       Мать сразу поворачивает голову к дочери, тоже с лёгким заинтересованным взглядом, а Соха на секунду зависает, и почему-то в голове автоматически возникает образ Даен — резко, неожиданно, будто из другого слоя мыслей, но она быстро отмахивается, сжимая губы и немного отворачиваясь: — Я в школе для девочек, какие вообще парни…       Отец сразу хмыкает, скрещивая руки на груди: — Ну да, аргумент.       Мать тихо смеётся, коротко, и добавляет, наклоняясь чуть ближе: — Но ведь есть учителя. И, возможно, кто-то на улице подходил? Или ещё кто-то?       Соха снова вздыхает, слегка краснея, отводит взгляд и быстро кидает: — Нет. Я занята учёбой.       Мать внимательно смотрит на неё ещё секунду, а потом мягко хмыкает, будто что-то для себя отмечает, и почти невинно спрашивает: — И тебе никто не нравится?       И в этот раз Соха уже не так уверена в себе. Она чувствует, как тепло медленно поднимается к щекам, и это раздражает её больше, чем сам вопрос, поэтому она резко отводит взгляд, сжимая губы, и почти слишком быстро отвечает: — Нет.       Но мать всё равно видит этот короткий сбой, эту микросекунду паузы, и лишь тихо улыбается, ничего больше не говоря, просто снова гладит её по плечу так, будто ответ уже давно услышала, даже если его не произнесли.       Отец наклоняется и достаёт из пакета три рожка мороженого, аккуратно держа их так, будто это что-то гораздо более ценное, чем обычный десерт, и садится рядом с женой, легко касаясь её плеча своим— привычно, без напряжения, как люди, которые давно умеют существовать вместе даже в мелочах.       Он сразу бросает полушутя, раздавая мороженое: — Мужчинам вообще нельзя верить.       Мать даже не выглядит удивлённой, лишь хмыкает, принимая рожок, и спокойно подхватывает, будто это часть их давнего ритуала: — Их и слушать не надо.       Отец сразу на это хмыкает в ответ, криво, с той лёгкой обидой, которая не является обидой, а скорее частью игры между ними, и становится очевидно, что это не настоящий спор, а что-то тёплое, привычное, почти флиртующее, которое они не потеряли даже спустя годы вместе и появление ребёнка — их единственной, первой, Сохи, которая сейчас сидит чуть в стороне, прислонившись спиной к холодной стене балкона и смотрит в небо, будто там легче дышать, чем здесь, в разговорах.       Отец несколько секунд молчит, ест мороженое, а потом переводит взгляд на дочь уже без шутливого тона, и Соха вдруг, не глядя прямо на него, тихо спрашивает, почти осторожно, будто проверяет что-то важнее ответа: — Ты будешь обижен, если я выберу то, что считаю правильным… а не то, что выгодно?       В воздухе сразу что-то меняется. Не резко, но ощутимо, как будто даже ночь становится чуть плотнее. Отец перестаёт жевать. Его взгляд зависает где-то между дочерью и горизонтом, и он долго не отвечает. Очень долго для такой простой фразы. Потому что он помнит, что сам когда-то говорил совсем другое. Что мир не про «правильно» и «неправильно», а про движение, про адаптацию, про то, как не утонуть. Что надо крутиться, как рыба в воде, и не всегда смотреть на мораль, если хочешь, чтобы тебя не раздавили.       Он помнит, как тогда, в другом контексте, в страхе за её будущее, он сорвался — ту одну пощёчину, которую до сих пор не может нормально вспомнить, будто она стала границей, после которой что-то в нём откололось. Он тогда действительно боялся не за её боль, а за её путь, за то, куда может завести её взрывной характер, за тот инцидент с сыном директорши и все нити связей, которые могли затянуть её дальше, чем он смог бы вытащить. Он знал, что дочь захочет вернуться в спорт, но если бы об этом случае стало известно… о серьёзных занятиях не шло бы и речи. Он не оправдывает себя. Не находит слов, которые сделали бы это приемлемым. Потому что понимает — не существует версии, где взрослый поднимает руку на ребёнка и это становится «логичным решением». Просто тогда он был растерян и по-своему глуп, и теперь это сидит в нём тихим грузом, который нельзя ни проговорить, ни отдать.       Он бросает короткий взгляд на жену — и сразу чувствует, как она немного напрягается. Она чётко дала понять ещё раньше: эта тема не поднимается. И когда он только попытался заговорить об этом, она буквально вытолкала его в магазин, без крика, но с таким тоном, что стало ясно: в следующий раз он, возможно, и правда будет ночевать не в кровати. И даже ключи от машины не будут аргументом. Он это помнит и поэтому глотает слова обратно. Его взгляд всё это время скачет — то на жену, то на дочь, в зависимости от того, о ком он думает в эту секунду, и он сам замечает это как глупую привычку, которую не может убрать: будто мозг не успевает выбрать одну точку фокуса. Наконец он выдыхает, чуть расслабляет плечи и смотрит прямо на Соху, уже без шуток и без защитной иронии. — Я не буду на тебя обижаться — говорит он тихо, честно, без пафоса. — И не хочу, чтобы ты жила так, как выгодно кому-то. Ошибаются все. И ты тоже можешь. Но важно, чтобы ты умела потом разобраться, что из этого действительно твоё, а что тебе навязали.       Ему частично больно это говорить, но он не хочет, чтобы дочь была как он.       Он немного замолкает, будто подбирает следующие слова осторожнее. — Если ты что-то делаешь… я хочу верить, что ты не просто так это делаешь. И если ты выберешь то, что кажется тебе правильным — даже если я не сразу это пойму… я всё равно буду на твоей стороне.       Мать молча ест мороженое рядом, не перебивает, но внимательно смотрит то на него, то на Соху, и в этом взгляде есть что-то очень человеческое — она видит и его попытку не сломать, и её страх ошибиться, и то, как они оба ходят вокруг одной старой трещины, не решаясь надавить сильнее. — Все ошибаются, главное — уметь на этом учиться и больше не повторять.       А Соха тем временем смотрит в небо, сжимает рожок мороженого чуть сильнее и впервые за долгое время не ищет правильный ответ сразу, просто позволяет ему существовать где-то между этим балконом, их голосами и холодным воздухом, который почему-то не кажется таким пустым, как раньше.       Отец легко хлопает себя по бёдрам, будто ставит точку в разговоре, и уже более спокойным тоном говорит: — Сохе пора спать. Завтра школа. А мы тут сами приберём.       Соха кивает почти автоматически. Вся эта вечерняя напряжённость, разговоры, сигаретный дым и чужое тепло обнимающих рук накатывают одновременно, как волна, которую уже невозможно разделить на отдельные мысли. Она чувствует себя странно выжатой, будто прожила не один день, а сразу несколько. И даже мысль «хоть книжку пиши» мелькает где-то на краю сознания, но не цепляется.       Она просто поднимается, проходит в комнату, не задерживаясь ни на секунду, механически переодевается во что-то домашнее, бросает вещи в сторону и почти сразу падает на кровать, не ища удобного положения, будто тело само знает, что пора выключаться.       Сон накрывает быстро, без лишних мыслей, как тёмная вода, просто уводящая вниз. Пока не услышала диалог родителей которые даже не опустились пойти на кухню.       А на балконе остаются двое.       Тишина между родителями уже другая — не напряжённая, а устало-тёплая, как после длинного дня, когда уже не нужно ничего доказывать.       Мать слегка склоняет голову, глядя на мужа, и с лёгкой иронией спрашивает: — Тебя по дороге из магазина не похитили инопланетяне? А то ты сегодня подозрительно разумный.       Он хмыкает — не обиженно, скорее привычно — и смотрит куда-то вперёд, в темноту между домами. — У неё в голосе было ясно видно, кого она выбирает — тихо говорит он после паузы. — И знаешь… нет смысла заставлять человека играть не за ту команду, в которой он хочет быть. Рано или поздно он всё равно ошибётся. И тогда проигрыш будет полный, и останется только разочарование.       Он чуть сжимает пальцами край рожка мороженого, который уже почти растаял, и добавляет спокойнее: — А если играешь за свою… ты можешь проиграть. Но хотя бы какое-то время ты будешь счастлив.       Мать молчит секунду дольше обычного. Потом медленно наклоняется ближе и целует его в щёку — коротко, просто, без лишнего пафоса, как подтверждение того, что он не один в этих мыслях.       Он закрывает глаза на мгновение, выдыхает и чуть расслабляет плечи. И, возможно, впервые за день позволяет себе не думать, правильно ли он всё сказал.       Потому что в итоге он действительно выбрал не «правильную жизнь с чужими ожиданиями и навязанным будущим богатими родителями».       Он выбрал их.       И этого, на удивление, оказалось достаточно.       Хорошо, что он не знает: стены здесь тонкие, а у Сохи в последнее время очень чуткий сон — возможно, из-за стресса.