Часть 6
11 декабря 2025 г., 13:12
Пять лет назад
***
— Хенджини, родной, расскажи маме, что случилось? — голос госпожи Хван дрожит, она смотрит на сына, скрючившегося на кровати нервным, плачущим комком, и робко пытается усмирить надвигающуюся, похоже, грандиозную истерику, — Я уверена, это недоразумение, и мы все уладим. Вы с Минхо всегда так дружили, мы же не можем просто взять и... — Мама-а! — вопит Хенджин и вскидывается, поворачивая к ней обезумевшее лицо, а от его истошного крика пугаются и улетают прочь даже птицы за окном, — Нет! Сейчас же! Сей-час! Клянусь, если я еще раз увижу Ли Минхо, то вскрою себе вены, слышишь?! — Сыночек, успокойся, прошу! Я поняла тебя. Мать, пряча слезы, выбегает из комнаты и спешно, в панике, звонит мужу. В тот же вечер они переезжают к его родителям. Без прощаний и объяснений. Впрочем, семья Ли и не настаивает на продолжении дружбы, равно как и другие бывшие приятели. Хванам сейчас все сочувствуют. Все их жалеют. Но никто не хочет с ними больше близко общаться, будто горе заразно. Впрочем, кто знает? Может так оно и есть. Все, кроме Ли Минхо. Он один искренне пытается дозвониться если не до Хенджина, то хотя бы до его родителей. Но и те, похоже, заблокировали все контакты бывших соседей. А номеров бабушки и дедушки донсена у Минхо нет, как и их адреса. Парень догадывается, что как минимум на первое время Хваны переехали именно к ним. Позже он несколько раз видит незнакомых деловых людей в костюмах на территории соседнего дома, очевидно риелторов, они стали частенько сюда наведываться на своих дорогих машинах, но ни разу не встречает он никого из самих Хванов. Собственные родители тоже не рады: мама переживает, отец ворчит, оба немного раздражаются от любого упоминания о соседях, а идею найти Хенджина считают бесполезной и опасной. А еще началась учеба в университете, и Йеджи надоедает — всё время напрашивается на встречи, куда-то зовет, создает какую-то ненужную суету... В последний год они и правда проводили много времени вместе — ходили на допы в один хагвон, поступили на один факультет, живут в соседних блоках общежития. Но сейчас Минхо вот совсем не до нее. И, честно говоря, даже не до студенческих радостей. Всё время перед глазами — заплаканное, разбитое лицо его донсена, такое уязвимое в своей слабости, открытости, нежности... Его тихий, бессвязный шепот стоит в голове, мешая по ночам засыпать, а воспоминания о том горячечном, лихорадочном их поцелуе и собственной, такой ошеломительно идиотской реакции на него — не дает нормально жить. И потому Минхо выискивает на картах все магазинчики с товарами для дома в районе Мендона — а их там, кажется, миллионы, и настырно обходит каждый, посвящая этим рейдам все свободное от учебы время. Он не знает названия магазина, не уверен, что госпожа Хван будет сама стоять за прилавком, но это — единственная ниточка к Хенджину, поэтому он не сдается и спустя долгие месяцы совершенно случайно находит то, что искал. — Тетушка Хван... Юноша подходит к знакомой фигуре, что сидит на корточках в глубине магазина — прямо рядом с витриной, и расставляет витые латунные подсвечники на нижней полке. Минхо минуту назад увидел ее через стекло и забыл, как дышать. Госпожа Хван, вздрогнув, поворачивается, держась за поясницу, и с облегчением улыбается, узнавая бывшего соседа. Она вытирает руки о фартук и говорит с теплом: — Здравствуй, Минхо-я. Пойдем за мной в подсобку. Там поговорим. Они следуют в тесную комнатушку рядом с небольшим складом. Несмотря на обилие коробок и ящиков, здесь чисто, опрятно и даже по-своему уютно. Госпожа Хван наливает ему в миленькую фарфоровую чашечку чай из розового термоса. Нежный фруктовый аромат плывет по подсобному помещению. Сначала они дежурно говорят о его учебе, здоровье родителей, а потом... — Я очень благодарна тебе за дружбу с моим Хенджини и за твою верность, Минхо-я, — меняет тему госпожа, она сильно осунулась, побледнела, — Прошу, прости, что тогда так внезапно исчезли. Но послушай, хубэ. В тот день он сказал, что вскроет себе вены, если еще хоть раз тебя встретит. — Что-о? — в темных, как осенняя ночь, красивых глазах юноши шок и неверие. — Так и сказал, Минхо-я, клянусь. Мы даже не стали допытываться, что да почему. Сам понимаешь, он не в порядке. Совсем. И до сих пор так. Может сделать всё, что угодно. Мы не можем рисковать. — П-понимаю... — Что же все-таки произошло тогда между вами, хубэ? Признайся мне, прошу. Обещаю, что никому не расскажу, даже мужу. Но я-то должна знать, я — мать. Минхо поднимает на нее растерянный, смущенный взгляд. Госпожа Хван сильно изменилась, сейчас она выглядит гораздо старше себя еще полгода назад. Юноша часто моргает, от неловкости ситуации кончики его ушей розовеют, он с трудом открывает рот и неуверенно произносит: — Джинни, он... Он тогда поцеловал меня. — О, — его бывшая соседка в шоке закрывает рот ладонью. — А потом убежал, закрылся и стал кричать, чтобы я ушел. Помните? — Да-да, конечно, — она убирает руку от лица и поднимает виноватый взгляд, — Теперь понятно. Боже, какой стыд. Но прошу, хубэ, не держи на него зла!.. — Да я и не держал! Конечно, нет. Это же... мой Джинни!.. Госпожа Хван благодарно ему улыбается, но глаза ее совершенно потухли, а на лице столько боли, что Минхо становится совсем не по себе. Аджумма отворачивается, делает крошечный глоток чая и говорит, не глядя на него: — Послушай меня, хубэ, можешь выполнить одну мою просьбу? — Всё, что угодно, тетушка! — То, что случилось с Хенджини — это наша боль, наша карма, но никак не твоя и не вашей семьи, Минхо-я. Живи свою жизнь: радуйся, учись, встречайся с девушками. И прошу тебя — забудь сюда дорогу. Забудь о нас. Забудь Хенджина.Наши дни
***
Минхо покидает турбазу на следующий день, прошлую дождливую ночь он провел в том самом домике. Как дурак, спал в комнате, в которой накануне ночевал Джинни, в его постели, не сменив даже белья. Будто одержимый маньяк, всю ночь он вдыхал слабый знакомый запах. Сейчас он возвращается, наконец, в громогласный тесный Сеул, нехотя покидая ставшие родными лесные просторы. В пальцах тлеющая сигарета, в глазах — бесконечная грусть. Он снова и снова прокручивает тот разговор с госпожой Хван в ее магазине пять лет назад. Обещание свое Минхо по сути выполнил. Больше он к заветному магазинчику не подходил ни разу. Даже издалека. Даже когда очень хотелось. Когда внутренний голос настойчивым шепотом умолял просто пройти мимо, невзначай, лишь мельком глянув на витрину. Желание увидеть Хенджина было невыносимым, порой настолько сильным — что Минхо и сам этого пугался. Он ни с кем не делился своей тоской, но слово держал и по четвертой линии метро без повода не ездил. Но вот забыть не мог. Никак. Даже когда прошел год, потом два, потом больше... Жизнь проходила мимо, как шумный спектакль, безучастным зрителем которого он случайно стал. Минхо и правда, как мог, жил ее: учился, находил бесконечные подработки, писал бизнес-планы, посещал нетворкинг-встречи, по утрам бегал, а по вечерам — тягал железки в зале. Встречался с Йеджи: целых два года они были парой, пока девушка не стала настойчиво намекать на помолвку и знакомство с родителями. Он ушел, честно сказав, что не уверен в своих чувствах. Всё, в чем Минхо был уверен в последние годы — это то, что он хочет открыть свою турбазу в лесу, и то, что ему нужно найти Хенджина, чтобы попросить у него прощения. И вот они встретились, но слова Минхо так и не дали...~~
Он даже не стал включать радио или свой затертый плейлист. Сегодня ему хочется ехать в относительной тишине. Легкий гул мотора вдруг заглушает через подключенную по блютуз стереосистему стандартный звонок айфона — Хан Джисон. Они еще вчера обменялись с ним номерами. С ним — да, с Хенджином — нет. Минхо нажимает кнопку на руле. — Привет, Хани, уже соскучился? — Хён, я хочу с тобой поговорить, наедине. — По телефону никак? Времени на встречу сложно будет найти. — Я не умею так, извини, мне нужно видеть тебя, это важно. — По поводу? — Насчет Хенджина. — Понял, давай завтра днем пересечемся, выпьем кофе где-то? Ты в каком районе будешь? — Где наш Хонгик, это Хондэ, там много кофеен. — Хорошо, напишу, как поеду в ту сторону. — До завтра, хён. Громкая связь отключается. Хён. Так всегда его называл Джинни, маленький ласковый котенок, лучезарный и смешливый. Его любимый донсен, который озарял своим светом всё вокруг, наполняя мир волшебством и радостью. В висках снова безжалостно ноет, когда он вспоминает, как безжалостно был потушен этот чистый огонек, как содрана на живую его нежная кожа, как жестоко было разбито маленькое хрупкое сердечко. Минхо с болью вспоминает тогдашнего, неживого Джинни, который не мог говорить, почти ничего не ел, он даже уже не плакал и был словно выпотрошенное чучело самого себя. Но еще горше осознавать то, как тот еле-еле, едва уловимо, стал оживать, понемножку шептать какие-то слова, потом фразы, морщить носик от слишком горячего бульона, смотреть на него своими невозможными глазами, в которых стал теплиться совсем еще крошечный огонечек — и это происходило только в его, Минхо, руках, как-то Джинни даже неловко сунул ему сделанный своими руками шарф, а потом!.. А потом был тот лихорадочный, хриплый, страдальческий шепот куда-то в шею: "Хён, мне так плохо и так стыдно, и так жаль, что это был не ты, это всегда должен был быть ты"... И его сухой, потрескавшийся поцелуй — как крик о помощи, как мольба об утешении. Принятии. И та, сука, проклятая гребаная пауза, полная тупых, неловких сомнений в собственной пустой голове, и то свое секундное колебание — секундное, блять! — за которое Джинни успел всё решить за них обоих и больше не подпустил его к себе. Он ведь и вчера его не подпустил. Не стоит обманываться красивыми фразами, улыбками, вежливыми поклонами и, пожалуй, вполне искренними словами благодарности. Не стоит врать себе, что они еще будут общаться, встречаться в общей компании, разговаривать. Нет, по-настоящему Хенджин больше никогда его к себе не подпустит.***
— Зеленый чай с жасмином? Серьезно? Ты, похоже, не кореец, а японец. — Просто я не в мейнстриме, — усмехается Минхо. Джисон садится напротив с огромным стаканом айс-американо. — Банальщина, — фыркает старший, кивая на напиток. — Вкуснотища! — спорит Хан, — И бодрит. Ли не возражает, возникает неловкая тишина. — Хён, — несмело начинает Джисон, — Тут такое дело. Я же не знаю, что там за кошка тогда между вами пробежала. В чем была ваша проблема. — Тебе и не нужно это знать, Хани, мы с Джинни сами разберемся. Как он после поездки? — В целом, ничего, — младший шумно втягивает кофе, — Но он ни с кем почти не общается. А Чан-хён, знаешь... У Минхо что-то мерзко холодеет внутри. Он опускает длинные ресницы и позволяет этому растечься в животе. — В общем, ему нравится Хенджин. По-настоящему. Как... Ну, вот как нам с тобой нравятся девушки. Но он боится к нему подкатывать, и даже не только из-за того ужасного случая. — А из-за чего же еще? — старший холодно приподнимает бровь. — В общем, он думает, что между вами могут быть какие-то чувства. Ну, я рассказал ему о вашей дружбе и той, последней истерике Джинни, и он так почему-то подумал. Хотя я знаю, что ты не по парням и слышал даже, что вы, вроде как, встречаетесь с Йеджи, но... — Нет, мы расстались. — О, — Джисон обескуражен, — Но ты же... Ты же всё равно не гей? У вас же ничего не было тогда с Джинни? Странная пауза повисает между ними. Между выразительно изогнутых бровей старшего пролегает хмурая морщинка, а его чай безнадежно остывает. — Нет, ничего не было, — сухо подтверждает, наконец, Ли. — А-а, ну слава богу, — Джисон расслабляется, расплываясь в широкой улыбке, — А то Крис просто боится, что вдруг ненароком влезает в чужие отношения. А я ничего точно не могу ему сказать. Он правда хочет помочь Хенджину, вытащить из его кокона. Джинни очень ему понравился. — Пф-ф, ну еще бы, — льда в голосе и глазах Минхо очевидно больше, чем в напитке Джисона, но тот не замечает, и Ли поднимается, — Ладно, мне пора, Хани. Извини, куча дел, сейчас еще пробки начнутся. Он нервно выезжает с территории университета Хонгик и не понимает собственных реакций. Это ведь здорово, что такой приятный, надежный мужик как гребаный Бан Чан хочет сблизиться с Джинни! Что, даже понимая всю деликатность, щекотливость сложной ситуации, тот готов по-настоящему попробовать, помочь, связать с ним, возможно свою жизнь. Разве это не прекрасно? И разве Минхо сам был бы способен на это? Мог бы он дать то, что Хенджину очевидно нужно? Хан ведь прав — Минхо ни разу не гей. Сроду ему не нравились парни, и в целом мир ЛГБТ от него максимально далек, он даже не все шутки комиков и мемы на эти темы понимает. Но отчего же так больно думать о том, что кто-то другой, а не он, будет помогать Хенджину? Кто-то другой станет ему опорой и поддержкой? С кем-то другим Джинни снова научится светиться. На кого-то другого будет смотреть, как прежде на него одного, с доверчивым восхищением. Проклятье! Ли с силой бьет по рулю, да так что немеет кисть! Что это, блять, с ним? Игры ущемленного эго? Ревность старшего брата? Синдром спасателя? Почему, почему это так больно, черт возьми?! Потому ли, что однажды чьи-то пухлые горячие губы прошептали ему: "Это всегда должен был быть ты"?!***
После пар голодный Хан спешит домой. Родители Хвана снимают для них небольшую, но светлую и теплую квартирку прямо здесь, в районе Хондэ. До их университета на автобусе буквально три остановки. Однако, для Хенджина и это много, и чаще всего он ездит на своей машине. По понятным причинам боится толкучек, толпы, оставаться один в темноте... Именно поэтому Джисон как преданный друг хочет поскорее устроить его личную жизнь. По дороге домой он по телефону активно обнадеживает и подстегивает Бана, окрыленный разговором с Минхо, и с чувством выполненного долга поднимается на лифте на седьмой этаж. Крис — лучшая кандидатура, он надежный, сильный, спокойный, защитит от всех обидчиков, развеет страхи и тревоги. Они еще не разговаривали толком с Хенджином после поездки — вчера вернулись с пар сильно поздно и сразу разбрелись спать, а сегодня тот умчался в универ с утра пораньше. И если после он пошел в библиотеку или на пленэр, то, возможно, еще даже не вернулся. Однако, по разбросанным кроссовкам у двери Хан понимает, что тот все-таки дома. — Джинни, детка, ты где? — Джисон проходит в гостиную, совмещенную с кухонькой. Еще у них есть две крошечные спаленки и общая ванная. — Я в комнате, только из душа вышел. Поставь чайник, Хани! Джисон, радостно насвистывая, ставит чайник, достает из холодильника плошки с панчханами: два вида кимчи, чукка и обжаренные проростки — намуль. Хенджин присоединяется к нему, парни спокойно пьют чай, обсуждают расписание, но потом разговор неизбежно приходит к поездке, лесному домику и Чану. — Джинни-я, хорош морозиться, это же просто номер телефона! Ну, пожалуйста, можно я дам ему твой? Хенджин нервно встает из-за стола, отходит к окну и барабанит длинными пальцами по стеклу. — Нет, Хани, я против. Я не готов к личным сообщениям, переписке и вот к этому всему. — Бля, Джинни! Ну, хочешь я скажу ему, чтобы не смел звонить? — Джисон уже повышает голос, — Никаких звонков и голосовых! Просто сообщения! Текст! Это же... Элементарно, нет? — Нет! — неожиданно громко, с ноткой истерики кричит Хенджин, и Хан мгновенно остывает, испуганно округляя глаза, — Для меня — нет! Боже, я не готов! Я не хочу, не могу, Хани! — Ладно, ладно, остынь. Если бы я знал, что это пипец как сложно для тебя, то сразу бы отшил хёна, — бурчит еще напуганный квокка. Но Хенджина уже несет, он закрывает лицо обеими руками, однако, слышно его прекрасно: — Ты ни черта не понимаешь! Отстань от меня со своим Чаном! Хватит! Неужели так сложно понять, что для меня просто решиться на эту поездку — уже было целым испытанием! Я специально разговаривал со своим психологом, настраивался, хотя я тогда даже не знал, что там будет Минхо. Но я и это преодолел и вел себя почти нормально! Почему ты всё время требуешь от меня большего? — Поехать за город в лес, почилить на природе в классном домике, причем на халяву — это что, блять, так сложно? — вскидывается снова Хан. Хенджин опускает руки и смотрит на него в упор. В его красивых, продолговатых глазах — почти разочарование. Он цедит, почти не разжимая губ: — Да, Хан Джисон. Представь себе, для меня — было сложно поехать куда-то в лес в компании четырех взрослых мужчин, из которых троих я думал, что не знал. Я поехал на одном доверии к тебе. И если ты думаешь, что это просто, то извини, блять. Для меня - ни хрена это не было просто. Он разворачивается и уходит к себе, громко хлопнув дверью. Джисона накрывает удушливой волной запоздалого раскаяния, с красными щеками он подскакивает со стула, едва не роняя табурет, и торопливо бежит к соседу, с шумом заваливаясь в его уютную комнатку. Тот сидит на полу, в углу, сжавшись в комочек и опустив голову на согнутые коленки. Хан плюхается на попу рядом. Осторожно гладит темные блестящие волосы. — Джинни, прости, какой же я мудак конченый, прости меня, Джинни-я! Такой долбоеб, я ведь даже ни разу не подумал об этом так! Прости меня, пожалуйста! Солнце! Сосед поднимает бледное, уже зареванное лицо, и в сердце Джисона обрушивается от стыда и раскаяния какой-то важный орган, наверное, желудочек в сердце. — Я так устал, Хани, — горько плачет Хенджин, — Так устал от самого себя, от своей ебаной травмированности! Прошло столько времени, а я никак не могу стать нормальным, как ты, как все. Так заебало, что даже такие простые вещи как встречи с кем-то, поездки — для меня, сука, это какая-то невероятная борьба с собой, просто дикие мучения! — Нет, ни хрена, — мрачно заявляет друг, — Ты — как раз-таки адекватный и пиздец какой сильный! Смелый, понимаешь? Это я — мудак и кретин, потащил тебя в лес с незнакомыми тебе мужиками! И нигде ни разу не свистнуло у меня, какие у тебя могут быть чувства! А ты, наоборот, так спокойно поехал, был таким милым и нормальным, что Чанбин вот вообще не заподозрил даже ни хрена, а Чан и вовсе запал. Ты — молодец, Джинни, ты справляешься. А вот с другом тебе не повезло. С таким другом, блять, и врагов не надо. — Ну, перестань, — шмыгает покрасневшим носом Хван, вытирая ладонями слезы, — Я тебе очень благодарен, Хани. Если бы не ты, я бы вообще ни с кем не общался, не смог бы продвинуться ни на шаг, так бы и сидел в своей норе. — Спасибо, солнце, что доверяешь. Теперь я понимаю, чего тебе это стоило. Прости меня, чаги-я. Джисон невесомо приобнимает Хенджина за спину и немножко раскачивает, будто убаюкивая ребенка. Он наизусть запомнил три главных правила в общении с соседом, о которых его с самого начала предупредила госпожа Хван: не подкрадываться в темноте, не подходить со спины и ни в коем случае не прикасаться к обнаженной коже. И потому сейчас Хан лишь легонько гладит того по тонкой ткани домашнего лонгслива на спине, хотя больше всего на свете ему хочется стиснуть его изо всех сил в объятиях и разрыдаться.***
