Запретный плод

Пустота не была спокойной. Она не напоминала сон или забытьё — скорее зияющую тишину после взрыва, когда уши ещё звенят, а мир кажется ненастоящим. Аластор пытался ухватиться хоть за что-то, за любую мысль, но они скользили, как мокрые осколки стекла. Не за что было зацепиться. Даже страх был рваным, неоформленным — реакцией без причины, эхом без источника. Тело подавало сигналы, но он не сразу понимал их смысл. Холод? Или это дрожь изнутри? Боль в запястьях ощущалась отстранённо, будто они принадлежали кому-то другому. Он знал, что лежит — это было логично, — но само понятие «лежать» не несло за собой ни воспоминаний, ни привычного ощущения пространства. Кровать была не объектом, а фактом. Как и связанные руки: не шок, не паника — просто знание, сухое и лишённое эмоций, которое догоняло его с опозданием. Он сделал попытку вдохнуть глубже — и тело отозвалось предательски. Воздух будто застрял на полпути, грудь сжало, а сердце вдруг сбилось, застучало неровно, слишком быстро, словно не знало, как себя вести. Его накрыла хрупкость — неожиданная, почти унизительная. Тогда это чувство сменилось другим — резким, почти злым. Не страхом, не паникой, а отторжением. Он ненавидел эту уязвимость так же инстинктивно, как раньше. Ненавидел то, как тело выдавало его — сбитым дыханием, слабостью, непослушной дрожью. Ненавидел сам факт, что кто-то может видеть его таким: не собранным, не контролирующим, не опасным. Эта ненависть была единственным, что ощущалось по-настоящему живым. Она жгла, собирала рассыпающееся сознание в точку. Если у него и оставалось что-то от прежнего «я», то именно это — неприятие собственной слабости. Он не знал, кем был, но знал одно: таким быть нельзя. Таким — его могли сломать, использовать, переписать. Но самое странное это то что он не мог не улыбаться. Идиотская улыбочка. Ну спасибо. И от этого становилось ещё хуже, потому что выбора не было. Он был уязвим — здесь и сейчас, вне зависимости от того, насколько яростно отрицал это внутри. Но именно в этой злости теплилось упрямое, почти злобное желание — пережить момент. Хочется побыстрее чтобы это все закончилось, даже если оно еще не начиналось. Побыстрее свалить отсюда. И забыться, хоть это уже сделано, но честно лучше бы не забывал кто я. Особенно когда меня похитили и заперли. Самый неподходящий момент. Слишком противно быть сломленным. Имя — единственное, что удерживалось. «Аластор». Оно звучало внутри глухо, как отзвук в пустом помещении. Он не знал, нравится ли оно ему, не знал, кем был тот, кто его носил. Имя не тянуло за собой образа, характера, прошлого. Просто ярлык, прибитый к пустоте. Ну хоть что то. Уже прогресс. Иногда в голове вспыхивали обрывки ощущений — не воспоминания, а скорее тени эмоций. Что-то резкое, насмешливое? Или это просто нервная реакция? Мысль о том, что он должен быть кем-то определённым, вызывала странное, почти физическое беспокойство. Будто где-то рядом существует версия его самого — целая, цельная — и она недосягаема. И от этого расстояния между «тем» и «этим» становилось больнее, чем от головной пульсации. Он пытался понять, сколько времени прошло, но понятие времени распадалось. Каждая секунда тянулась вязко, а затем проваливалась, не оставляя следа. Иногда казалось, что он только что очнулся. Иногда — что лежит так уже вечность. Ожидание без предмета изматывало сильнее боли. Чего ждать? Кого? Сам факт ожидания был инстинктивным, как дыхание, но у него не было адресата. Хотя в душе казалось что он знает кого ждет. Самонаеб? Где-то глубоко внутри начинало шевелиться смутное чувство — не воспоминание, а намёк на него.  Как будто раньше он умел держаться, умел смеяться или говорить так, чтобы скрывать слабость. Это ощущение вызывало тихий стыд: сейчас он не умел ничего. Он был открытым и беспомощным, и даже если бы захотел притвориться — не знал, как.  Самым мучительным было осознание зависимости. Он не мог освободиться, не мог понять ситуацию, не мог даже сформировать чёткий страх. Всё это означало одно: его существование сейчас полностью находилось в чьих-то руках. И эта мысль, наконец, пробила пустоту — не яркой паникой, а медленным, липким ужасом. Ему становилось плохо не сразу — не резко, не обвально. Это было медленное, вязкое ухудшение, будто кто-то осторожно, методично перекрывал кислород, следя, чтобы он не потерял сознание слишком рано. Сначала тело начало сбоить. Сердце билось неровно — то слишком быстро, так что в ушах звенело, то вдруг проваливалось, заставляя замирать в ожидании следующего удара. В горле стоял ком, сухой и жгучий, дыхание стало поверхностным, обрывающимся, как будто грудная клетка больше не помнила, как нужно дышать глубже. Потом пришла слабость. Не усталость — именно слабость, унизительная и чужая. Мышцы налились тяжестью, будто в них залили свинец. Попытка пошевелиться вызывала запоздалую реакцию: тело отвечало неохотно, с задержкой, словно принадлежало не ему. Это пугало сильнее всего. Сознание начало плыть. Мысли распадались на обрывки, теряли форму. Он ловил себя на том, что застревает на одном ощущении — на пульсации в запястьях, на холоде простыней, на неприятной влажности кожи — и не может оторваться, как заевшая пластинка. Время вытягивалось, становилось липким, тянущимся. А потом накрыло чувство беспомощности — физическое, почти осязаемое. Не мысль, не вывод — состояние. Оно давило изнутри, сжимало грудь, заставляло сгибаться, даже лёжа. Хотелось свернуться, исчезнуть, стать меньше, чтобы этого не чувствовать. Внутри поднималась паника, но она была странной: без крика, без вспышки. Глухая, мутная, как вода, заполняющая лёгкие. Его начало подташнивать. Рот наполнился горечью, живот сводило, по спине прошёл холодный пот. Руки дрожали — мелко, неконтролируемо. Он попытался сжать пальцы, остановить это, но дрожь только усилилась, будто тело решило разваливаться дальше без его участия. Самым страшным было ощущение растворения. Он перестал чувствовать себя целым. Границы тела размывались, как будто он терял плотность, становился чем-то расплывчатым, ненадёжным. Мысль «я здесь» больше не звучала уверенно. Она трескалась. И где-то на самом дне этого состояния возникла почти детская, стыдная потребность — не в помощи даже, а в том, чтобы кто-то другой взял на себя управление. Решил, сказал, приказал. Что угодно, лишь бы это ощущение падения прекратилось. Это невыносимо. И от осознания этого ему стало ещё хуже. Сил сопротивляться этому уже не осталось. Сначала пропал звук — будто мир резко приглушили, завернули в толстый слой ваты. Биение сердца ещё отдавалось где-то внутри, глухо и неровно, но внешнее растворялось: ни расстояний, ни форм, ни угроз. Только тяжесть, навалившаяся сразу и везде. Зрение погасло последним. Не темнота — провал. Как если бы сознание не закрылось, а просто отпустило реальность, перестало за неё держаться. Мысли не оборвались — они рассыпались, не успев закончиться. Тело обмякло окончательно. Напряжение, которое он даже не осознавал, ушло разом, оставив после себя пустую, ватную слабость. Дыхание стало редким, неглубоким, автоматическим. Он больше не пытался ни понять, ни помнить, ни сопротивляться. Не было сна. Не было покоя. Было отключение — грубое, защитное, почти животное. Последний способ не чувствовать. И перед тем как исчезнуть совсем, где-то на краю сознания мелькнула короткая, бесцветная мысль, лишённая страха и смысла: если я не здесь — со мной ничего не могут сделать. А потом не стало и её. Сознание вернулось рывком. Он проснулся от прикосновения — слишком близкого, слишком личного. Что-то тёплое и медленное скользнуло по уху, по самому краю, где кожа была особенно чувствительной. Пальцы. Чужие. Уверенные. Неосторожно-нежные — и именно это вызывало мгновенное, животное отвращение. Его передёрнуло. Тело среагировало раньше разума: резкий вдох, дёрнувшаяся голова, попытка отстраниться, даже если пространства для этого почти не было. Сердце ухнуло куда-то в горло, по спине прошёл холод. Это прикосновение не причиняло боли — и оттого было ещё хуже. Оно нарушало границу, лезло туда, где нельзя. Он распахнул глаза. Первое, что увидел, — чужое лицо слишком близко. Не человеческое. Черты демона вырисовывались медленно, по мере того как зрение фокусировалось: слишком острые линии, чужая симметрия, взгляд, в котором было не столько любопытство, сколько спокойное, почти ленивое внимание. Как будто он был не существом, а вещью, за реакцией которой наблюдают. Пальцы всё ещё были рядом. Он резко отодвинулся, насколько позволяли путы и слабость. Движение вышло неровным, судорожным, но достаточно явным, чтобы обозначить: не трогай. Уши горели — от злости, от стыда, от ощущения, что его застали без кожи. Он уставился на демона. Молча. Взгляд был тяжёлым, напряжённым, почти вызовом — единственным, что у него сейчас оставалось. Внутри всё сжалось в тугой узел, готовый рваться при любом слове или жесте. Он ждал объяснений. Не потому что верил, что они что-то изменят — а потому что если это происходящее не будет названо, оно станет нормой. И эта мысль пугала сильнее, чем сам демон перед ним. Немного поглядев демону в глаза. Он вдруг понял что знает его. Вокс. Теле демон. В мозгу возникли обрывки воспоминаний. Несколько. Это лучше чем ничего. Вокс медленно обводит Аластора взглядом, как хищник, изучающий пойманную добычу. Его улыбка растягивается до почти болезненной ширины — не приветливой, а той, что обещает боль, но одновременно и развлечение. Каждое слово выскакивает медленно, будто Вокс наслаждается паузами, ловит реакции Аластора, отмечает, как тот моргает, как напрягаются его мышцы. — О, смотри-ка. Очнулся. Аластор молчит. Его взгляд напряжённый, тело податливое, но внутри кипит сопротивление — не столько физическое, сколько психологическое. Он чувствует чужое присутствие слишком близко, прикосновение к нему чуждое, и это вызывает инстинктивный протест. — Убери от меня руки. Он отодвинулся от демона как только мог. Вокс притворяется удивлённым, но в его глазах сверкает хитрая искра: — Фу, какие манеры. А раньше, помнится, ты был куда… харизматичнее. Сейчас — сплошное разочарование. Даже «пожалуйста» не сказал. Аластор напрягается, пытается сообразить, кто он и что происходит. Внутри пусто — его память исчезла, и он ловит себя на том, что ищет подсказки в каждом движении Вокса, в каждом его слове. — Где я? — Серьёзно? Вот это провал. Легендарный Радио-Демон — и такой банальный вопрос. Он наклоняет голову, изучая Аластора, делая паузу, словно наслаждаясь моментом: — Ты у меня.— улыбнувшись довольной улыбкой, как будто его самая заветная мечта наконец то сбылась. — В безопасности. Ну… относительно. Аластор пытается ухватиться за хоть какой-то ориентир, за что-то знакомое, но пустота внутри сжимается. Он злился бы раньше, но сейчас — его злость лишена прежней формы. — Если это шутка — она плохая. Хотя они у тебя наверное все такие. Вокс тихо смеётся, приближаясь ещё на полшага: — Вот! Вот он — почти знакомый тон. Но смотри… Ты сказал это без уверенности. Раньше ты знал, что контролируешь ситуацию. А сейчас — просто надеешься. Аластор напрягается, но не понимает, что именно с ним не так. Он чувствует, что что-то сломано, но не может определить — это он, или Вокс. — Что ты со мной сделал? Я ничего не помню.. — Эх,бемби. Ты так мило теряешься, так не привычно видеть тебя таким. Ты сам во всем прекрасно справляешься. Теряешься, злишься, цепляешься за остатки образа. Я всего лишь… зритель. Аластор молчит. Его взгляд темнеет, но внутри всё равно пустота — нет прежней уверенности, нет памяти о себе, только тень того, кем он был. — Не смотри так. Расслабься. Ты же всегда говорил, что контроль — это иллюзия. Вот я и решил помочь тебе прочувствовать эту философию. Аластор шепчет: — Ты пожалеешь. Вокс наклоняется почти вплотную, так что его дыхание касается кожи Аластора: — Может быть. Но не сегодня. Сегодня мой день и ты тоже. Он улыбнулся. Пугающе. И эта улыбка ничего хорошего не предвещает.  Аластор усмехнулся шире. Теперь это была уже не неровная улыбка — почти привычная, хищная, вызывающе спокойная. Стараясь держаться как можно спокойнее и расслабленно. — Знаешь, Вокс… — он протянул имя, будто пробуя его на вкус, — если твой грандиозный план — это лишить меня памяти и читать мне лекции, то я начинаю понимать, почему тебе так нравится быть «зрителем». Делать что-то самому — явно не твой конёк. Вокс нахмурился. — Ты пытаешься меня спровоцировать. — Пытаюсь? — Аластор тихо фыркнул. — О нет, дорогой. Я просто наблюдаю, как ты сам прекрасно справляешься. Он склонил голову.— Руки дрожат, голос ровный, но слишком ровный… Ты бы знал, как это всё скучно предсказуемо. Он сделал паузу. Намеренно. Дал словам осесть. — Скажи честно, — продолжил он почти ласково, — ты правда думал, что я развалюсь? Что буду ползать, умолять, задавать вопросы? Аластор рассмеялся, коротко и неприятно. — Прости, но даже без воспоминаний я всё ещё я. А ты… всё ещё пытаешься доказать мне, что существуешь. Вокс сжал челюсть. — Ты ничего не контролируешь. — Ах да, контроль, — протянул Аластор, закатывая глаза. — Люблю, когда ты используешь большие слова. Они делают тебя таким… значительным. Почти живым. Он наклонился ближе, его голос стал ниже, насмешка — острее: — Если ты и правда ничего не сделал, то зачем так старательно объясняешься? — Если сделал — почему боишься сказать прямо? Он усмехнулся. — В любом случае, выглядит так, будто я — твоя проблема. И это, признаюсь, греет душу. Он выпрямился, расправив плечи, словно пустота внутри больше не давила, а лишь освобождала место для злости. — Так что продолжай, Вокс. Наслаждайся моментом. Пауза. Улыбка стала тонкой, опасной. — Обычно именно в такие моменты люди и совершают самую глупую ошибку — начинают верить, что победили. Вокс не отступил — но напряжение выдало его сразу. Его улыбка застыла, словно застряла между выражениями. Слишком долго. Слишком натянуто. Он моргнул — быстро, раздражённо, будто хотел стряхнуть с себя чужие слова, но они уже зацепились. Пальцы дёрнулись. Один раз. Потом второй. Он сжал ладонь в кулак и тут же разжал, будто сам заметил этот жест и разозлился на себя за него. — Ты слишком много на себя берёшь, — сказал он, но голос предал его: в нём появилась резкость, не запланированная, лишняя.  — Не льсти себе, — процедил он. — Ты ничего не значишь без того, кем был. Но даже произнося это, он нахмурился сильнее, чем нужно. Слишком настойчиво. Слишком лично. Внутри у него поднималась злость — не яркая, не взрывная, а вязкая, липкая. Та самая, что появляется, когда кто-то смотрит сквозь тебя и видит больше, чем должен. Он злился не потому, что Аластор говорил — а потому что Аластор говорил правильно. И это было хуже всего. — Эх, Вокс… — протянул Аластор почти мечтательно, склонив голову набок. В нем проснулось воспоминание о Воксе. Только о нем. Не все воспоминания. Старые. Даже не знаю как давно.— А ведь мы и правда были тогда такими хорошими друзьями. Он сделал паузу, будто позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем тихо усмехнулся — насмешливо, с ленивым оттенком фальшивой нежности. — Так славно проводили время вместе. Заговоры, интриги, маленькие предательства… — он махнул рукой. — Знаешь, классический набор для крепкой дружбы. Аластор сделал вид, что задумался, его взгляд расфокусировался, будто он и правда смотрел в прошлое. — Я даже скучаю по тому времени, — добавил он с притворной искренностью. Затем его губы растянулись в улыбке. Резкой. Хищной. — Особенно по тому моменту, когда ты меня тогда удивил. Он тихо рассмеялся. — Нет, правда. Я ещё долго смеялся. Никогда бы не подумал, что ты способен быть… таким слабаком. С таким энтузиазмом, с такой верой в собственную гениальность. Аластор перевёл взгляд прямо на Вокса, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Ты тогда выглядел почти так же, как сейчас. Он прищурился. — Такой же уверенный. Такой же убеждённый, что держишь ситуацию под контролем. Придвинувшись, понизив голос: — И знаешь, что самое смешное? Пауза. — Даже сейчас, когда я не помню половины своей жизни… это я помню слишком хорошо. Улыбка стала шире. — Так что да, Вокс. Спасибо тебе за те воспоминания. Они, кажется, пережили всё остальное. Никогда не забуду твой позор. Последняя фраза стала для Вокса точкой. Что-то в нём щёлкнуло. — Заткнись, — рявкнул он, и в этом голосе не осталось ни насмешки, ни игры. Он шагнул вперёд резко, почти грубо. Движения были быстрыми, слишком быстрыми — не выверенными, а нервными. Из кармана он вытащил заранее подготовленный кляп, сжав его. Аластор не успел сказать ни слова — Вокс действовал не потому, что всё спланировал, а потому что больше не мог слушать. Он не мог больше сдерживаться. — Хватит, — процедил он сквозь зубы, перехватывая Аластора за подбородок. — Ни слова. Ни звука. Кляп оказался на месте. Резко. Почти яростно. По коже пробежал ток. Вокс отдёрнул руки так, будто обжёгся, и сделал шаг назад, тяжело дыша. Тишина рухнула внезапно — плотная, гнетущая. Он отвернулся, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть услышанное. Плечи всё ещё были напряжены, движения — рваными. — Ты слишком много помнишь для того, кто ничего не помнит, — бросил он в пустоту, не глядя на Аластора. — И мне это… не нравится. Он остановился, стиснул кулаки. Аластор молчал. Вынужденно. Но в его взгляде, потемневшем и внимательном, не было страха. Только удовлетворение. Потому что даже лишённый голоса — он всё равно победил этот раунд.