Ферма Чемпионов

Мозаика проснулась по сигналу. Солнце ещё не встало, но её уже трясли за плечо. Она поднялась с соломенного матраса, чувствуя, как её пустой живот скребёт под рёбрами. Девочки вокруг неё, все молодые, с неразвитыми бёдрами и тоненькими хвостиками, уже строились в линию у двери. Их ушки дрожали от холода. Инструкторша, женщина с тростью и лицом, как у сушёной яблочной кожуры, щёлкала пальцами перед их носами: «Раз-два, прогнулись, колени шире!» Мозаика автоматически встала в позу, чувствуя, как холодный пол впивается в её голые колени. Младшие девочки копировали её движения, их спины дрожали от усилия — их учили не бегать, а принимать в себя жеребца. Одна, русая с веснушками, заплакала, когда инструкторша ткнула тростью между её ног: «Разожми, дура! Жеребец не будет ждать, пока ты расслабишься!» Только Мозаику инструкторша не трогала — напротив, кружа вокруг неё, как курица вокруг зерна, она вдруг похлопала её по ляжке: «Вот так, детка. Видали, девочки? Как нужно держать спину?» Её трость скользнула по Мозаикиной пояснице, не ударяя, а лишь подчеркивая изгиб. «Если бы вы все так растягивались, как она, не пришлось бы вам кровь с подстилок отскребать». В её голосе звучало странное одобрение, смешанное с голодом — ведь Мозаика была её лучшей неудачницей. Перекус пах овсяной кашей с корицей — тем самым запахом, который всегда предшествовал лекциям о фертильности. Девочки ели молча, сидя на корточках у своих мисок, но Мозаика заметила, как русая с веснушками ныряет рукой под юбку после каждого глотка, будто проверяя, не потекла ли она. «Парная работа!» — голос инструкторши разрезал тишину, как нож. Девочки разбились по парам, как научили: одна ложилась на солому, раскинув ноги, другая становилась на колени между ними. Мозаика замерла, ощущая холодную пустоту там, где должна была быть пара. Инструкторша схватила её за запястье и толкнула на спину — «Теперь смотрите», — её пальцы впились в бёдра Мозаики, растягивая кожу, демонстрируя младшим, как нужно ласкать вход, куда когда-то войдёт жеребец. «Вот так, медленно, до дрожи. Это готовит тело принимать». Девочки взахлёб повторяли движения, их пальчики скользили по тонкой коже подруг. Русая с веснушками застонала первой — её руки дрожали, но она усердно смотрела, впиваясь взглядом в Мозаику, которая стиснула зубы, чувствуя, как её собственное тело предательски отзывается на принудительную стимуляцию. «Видите? Она уже мокрая», — инструкторша подняла пальцы, покрытые прозрачной слизью, и несколько девочек ахнули, будто увидели магию. Одна из самых маленьких, черноволосая с крохотными ушками, вдруг зарыдала — её рубашка прилипла к животу от внезапно хлынувшей влаги. Инструкторша хлопнула в ладоши: «Отлично! Твоя матка проснулась!» Её трость подняла подол рубашки, обнажая дрожащие бёдра, и девочки замерли, увидев пульсирующую розовую щель, из которой капало на солому. «Вот что мы ждём от вас всех», — её голос звучал как у дрессировщицы, хвалящей собаку за трюк. Она повернулась к Мозаике, её глаза сузились в оценивающем взгляде. «После течки вас будут растягивать... — трость скользнула вдоль внутренней поверхности бедра, оставляя холодную полосу, — чтобы жеребец вошёл без разрывов». Пальцы инструкторши внезапно впились в складки кожи между ног Мозаики, растягивая их с профессиональной жестокостью. «Смотрите, девочки: вход эластичный, но глубина... — её суставы белели от усилия, — требует подготовки». Фантомная боль вспыхнула внизу живота Мозаики, когда инструкторша достала из шкафа длинный латексный инструмент — тусклый, цвета сырого мяса, с толстыми жилами по всей длине. Он свисал с её руки, как мёртвый змей, пока она смазывала его маслом, не сводя глаз с дрожащих девочек. «Первое правило: никогда не сжимайся. — Она опустила кончик к входу Мозаики, уже влажному от принудительной стимуляции. Мозаика впилась пальцами в солому, когда холодный латекс упёрся в её вход — он входил медленнее, чем живые жеребцы, но в тысячу раз осознаннее. Девочки затаили дыхание, видя, как складки её кожи растягиваются вокруг искусственного члена, обнажая розовую внутреннюю плоть. «Вот так... смотрите, как расширяется дырочка, — инструкторша вращала инструмент, демонстрируя каждую пульсирующую вену, — но жеребец не будет ждать. Слёзы Мозаики пробились сами — горячие, солёные, они катились по щекам и впитывались в солому, но её рот оставался сжатым. Русая с веснушками потянулась к ней, но инструкторша резко одёрнула её за хвост: «Не смей! Она должна научиться терпеть без утешений. — Её пальцы впились в бёдра Мозаики, раздвигая их ещё шире, — именно за это её перевели к вам, дурочки. Холодный латекс вошёл глубже — не рывками, а методично, как скальпель, рассекая её на части без крови. Мозаика закусила губу, чувствуя, как её внутренности выстраиваются вдоль искусственного члена, будто её тело само отдаётся на растяжение. Русая с веснушками отвернулась, но остальные девочки смотрели зачарованно — их юные уши напряглись, когда инструмент остановился, достигнув шейки матки. "Видите?" — инструкторша надавила сильнее, её пальцы впились в живот Мозаики, — "Она не кричит. Это и есть настоящая племенная кобыла." Мозаика закрыла глаза, представляя лицо Трэвиса — его перекошенную усмешку, когда он называл её "бесплодной клячей". Она не была клячей. Она чувствовала, как её матка пульсирует вокруг латекса, будто пытаясь впитать хоть каплю жизни. Если бы она могла забеременеть... если бы её живот округлился, как у Конфетти... тогда бы они перестали тыкать в неё пальцами. Инструкторша резко повернула инструмент, и судорога пронзила её живот, но она лишь глубже вцепилась в солому. Где-то вдали заржал вороной жеребец — тот самый, что покрывал её трижды вчера, оставив её внутренности трясущимися от пустоты. Его семя не прижилось. Но следующий жеребец... следующий точно... Её матка судорожно сжалась вокруг латекса. "Я смогу", — прошептала она себе, чувствуя, как русая с веснушками украдкой цепляется за собственный хвост. "Я приму их всех. Каждого. Пока не получится." Её голос был тише шелеста соломы, но твёрже стальной трости инструкторши.