Ферма Чемпионов

А в главном корпусе Судзука вдруг что-то почувствовала. Её живот, ещё час назад казавшийся пустым, теперь излучал странное тепло — как будто кто-то влил туда расплавленный металл. Она подняла дрожащую ладонь к пупку и вдруг поняла: её матка сокращалась. Не так, как после случки — медленными, ритмичными волнами, выталкивающими остатки семени наружу. Эти сокращения были... другими. Глубже. Упорнее. Будто внутри зацепился крошечный крючок и теперь не отпускал. Бренди первой заметила перемену — её карие глаза сверкнули, когда Судзука вдруг замерла, схватившись за живот. "Охренительно... ты уже беременна — прошептала она. Конфетти тут же подползла ближе, её голубые глаза расширились при виде капель молозива, выступивших на сосках Судзуки. Конфетти прикусила губу, её пальцы дрожали на животе Судзуки. "Кто... кто отец?" — её шёпот был едва слышен, но Судзука почувствовала, как её собственное сердце замерло. Губы сами разжались: "Вороной... должно быть..." — и тут её пронзил страх. Она никогда не была беременной, никогда не чувствовала этой пульсации, этих странных толчков под кожей, будто кто-то крошечный и упрямый уже копался в её плоти, устраиваясь на девять долгих месяцев. Судзука резко выпрямилась, её ладони впились в живот — вдруг там уже росло что-то чужое, что-то не её, что заставит её тело растянуться и разорваться. Бренди рассмеялась — коротко, резко, как удар хлыста. "Ой, да ладно тебе! Ты дрожишь, как кобылка перед первой случкой!" Она провела рукой по собственному животу, где шевелился её очередной плод. "Родишь столько же сколько я - вообще перестанешь обращать внимание на изминения" Конфетти вдруг ахнула — её голубые глаза расширились, пальцы впились в круглый живот, что-то под кожей явственно шевельнулось. "Ой... — её голос сорвался на тонкий смешок, — кажется... кажется началось..." Солома под ней потемнела, пропитываясь тёплой жидкостью. Бренди мгновенно вскочила, её хвост взметнулся, как знамя перед атакой. Она бросилась к двери, колотя по железу кулаками: "Эй, ублюдки! Конфетти рожает! Прямо сейчас!" Её крик слился с первым стоном Конфетти — тонким, испуганным. Двое смотрителей ворвались в конюшню, схватив Конфетти под мышки. Она повисла между ними, её голубые глаза округлились от ужаса, когда очередная схватка выгнула её спину дугой. "Подождите... я не готова...— её шёпот оборвался, когда её поволокли к двери, оставляя за собой мокрый след на полу. Последнее, что увидела Судзука — это как Конфетти бессильно ухватилась за косяк, её пальцы побелели от усилия, прежде чем чья-то рука грубо отцепила их. Крики Конфетти прорезали тишину фермы — высокие, раздирающие, то затихающие в стоне, то взлетающие до визга. Судзука прижала ладони к животу, чувствуя, как её собственные мышцы судорожно сжимаются в ответ на каждый вопль. Даже Бренди съёжилась, её опытная матка пульсировала в такт чужим родам, будто вспоминая боль. Где-то слева, в родильном отделении, раздался металлический лязг — щипцы? Инструменты? — и Конфетти вдруг закричала так, что Судзука вцепилась в солому. Бренди резко повернулась к Судзуке, её карие глаза блестели в полумраке стойла. "Через месяцы и ты будешь так орать. — Её пальцы впились в живот Судзуки, ощущая первые уплотнения под кожей. — Только у тебя будет хуже. Вороной жеребец — он огромный. Его жеребята рвут матки, как бумагу, а обезбаливабщего здесь нет." Она намеренно провела ногтем по коже, оставляя белую полосу, и Судзука вдруг представила, как её тело разрывается изнутри.

***

Конфетти вернулась на рассвете, бледная как мел, с пустыми глазами и свежей больничной сорочке. В её дрожащих руках лежал свёрток — крошечный мальчик с кремовыми ушками и хвостиком-щёткой. Он мирно сопел, его крохотные пальцы сжимались во сне, цепляясь за материнскую сорочку. Бренди первой подошла, её голос звучал резко, как скрежет железа: "Не давай ему имя. Они заберут его через 2 недели и ты это знаешь." Её пальцы сжали плечо Конфетти, оставляя красные метки. Но Конфетти лишь прижала свёрток к груди, её глаза стали мокрыми, земля после дождя — "Ландыш. Потому что он пахнет... как первые весенние цветы." Его крохотные ушки дёрнулись, будто услышав своё имя. Судзука наблюдала, как Ландыш тычется носиком в грудь Конфетти — его губы сморщились, ища сосок, а её молоко пробилось само, тонкими струйками, пачкая одежду. Бренди фыркнула: "Идиотка. Ты думаешь, он запомнит твоё лицо? не говоря уже об имени." Но Конфетти уже поднесла его к груди, и его жадные губки впились в неё с таким рвением, что её пальцы дрогнули от боли и чего-то большего. Конфетти опустилась на сено, её пальцы дрожали по краю подстилки, где Вельвет когда-то спала. "А... а если Вельвет дойдёт до людей..." — её шёпот был тонким, как паутина, но Судзука услышала. Бренди резко обернулась, её глаза метнулись к двери, будто ожидая, что Трэвис уже стоит там с хлыстом. "Она не дойдёт. — Её голос прозвучал как замок, щёлкнувший на ключ. — Дальше ручья никто не бежал." Судзука вдруг почувствовала, как в её животе что-то шевельнулось — не ребёнок, а память. Обрывок голоса, запах лаванды и дёгтя... "Моя мать..." — её собственные губы онемели от внезапности. Бренди замерла, её карие глаза сузились, изучая Судзуку, будто впервые видя её сходство с кем-то другим. "Рыжая. Длинноногая. Та, что рожала только девочек..." — пальцы Бренди вдруг сжали собственный подбородок. "Она была одной из лучших. Семь жеребят за 7 лет. Все — чемпионы." "Но где же она сейчас? Сбежала?" — спросила Судзука с надеждой. Бренди закатила глаза, её пальцы нетерпеливо барабанили по собственному животу. "Дура. Она сдохла бы на воле — её матка была как тряпка после семи жеребят. Нет, её..." — Бренди внезапно замолчала, прикусив губу, будто слова обожгли её изнутри. Конфетти подняла глаза, её бледные пальцы замерли на спинке Ландыша. "После последней течки... её отправили в дом престарелых. Для кобыл, которые..." — голос её сорвался, и Судзука вдруг поняла — это считалось милостью. Не психбольница, не яма с известью, а чистая постель и успокоительные, пока сердце не остановится. Дверь стойла распахнулась с грохотом, впуская волну холодного воздуха и запах табака. Трэвис вошёл первым, его сапоги оставляли грязные следы на соломе. За ним семенил ветеринар, нервно перебирая инструменты в сумке. "Раздвинь ноги" Грубые пальцы Трэвиса впились в бёдра Судзуки, разводя их без предупреждения, пока ветеринар натягивал перчатки. Холодный металл зеркала коснулся её воспалённой кожи, заставив сжаться. "Видите? Шейка матки закрыта. Сперма загустела как желе" — ветеринар показал Трэвису прозрачную слизь на пальцах, блестящую под тусклым светом лампы. Трэвис усмехнулся, его жёлтые клыки обнажились, когда он потянулся к животу Судзуки и резко надавил. "Вороной не подвёл. Жеребёнок будет большим" — его голос звучал как скрип ржавых петель, а глаза скользили по её телу, будто оценивая будущий приплод. Он внезапно хлопнул себя по колену, пуская облако табачного перегара. "Эй, док, это надо отметить!" Трэвис схватил ветеринара за плечо, сжимая так, что тот зажмурился от боли. "Иди, достань бутыль из моего кабинета... нет, чёрт возьми, ту, что в красной бутылке!" Его пальцы дрожали от предвкушения, оставляя грязные отпечатки на белом халате. Ветеринар кивнул, но сначала намеренно медленно снял перчатки, бросив их в мусор. Он не глядя провёл рукой по животу Судзуки — не проверяя, а будто давая наставление. "Первые три месяца будут..." — его голос оборвался, когда Трэвис грубо толкнул его к двери. Трэвис перед уходом обернулся, его мутные глаза скользнули по обнажённому животу Конфетти, где Ландыш всё ещё сосал молоко. Он хлопнул дверью так, что зазвенели цепи на стенах, оставив после себя вязкий запах виски и конского пота.

***

Прошло почти две недели с момента родов Конфетти.Ландыш открыл глазки — тёмные, как маслины, с длинными ресницами, которые трепетали при каждом звуке. Его крохотные пальчики цеплялись за рубашку Конфетти, оставляя влажные отпечатки, а маленькие ушки поворачивались на скрип двери. Он набрал полные щёчки молока, которое текло так обильно, что капало на солому, образуя лужицы. Конфетти прижимала его ближе, её губы шептали что-то неслышное, в то время как её грудь розовела от постоянного сосания. Судзука согнулась пополам у ведра, её собственный живот сжимался в судорожных спазмах. В горле стоял кислый вкус жёлчи, а слюна тянулась нитями вниз. Даже запах свежего сена, обычно нейтральный, теперь казался ей гнилостным, проникая в ноздри и оседая на языке жирной плёнкой. Она выплюнула очередную порцию слюны, в глазах потемнело, а живот снова скрутило — но наружу вырвался только воздух. Бренди сидела за ней, её пальцы сквозь рыжие пряди Судзуки ощущали жар её кожи. "Давись тише, — она резко дёрнула её волосы, чтоб не запачкались. — Тебя же просто покрыли, а не кормили дерьмом." Запах рвоты всё равно витал в воздухе, смешиваясь с запахом молока. Бренди провела рукой по собственному животу, её голос стал тише — "Первые недели самые мерзкие." Ландыш завозился в руках Конфетти — его крохотный хвостик дёрнулся, он закашлялся, выпуская струйку молока из ноздрей, и Конфетти испуганно прижала его к груди. "Тихо, малыш..." — её голос дрожал, но не от страха. Она слышала. Все слышали. Шёпот из соседнего бокса прорезал ночь как лезвие — "Она добралась... Вельвет добралась...". Судзука подняла голову, её глаза слипались от слёз, но она видела, как Бренди резко обернулась к стене, её уши напряглись, ловя каждый звук. Металлический привкус во рту Судзуки внезапно сменился чем-то острым — надеждой или адреналином. Она припала к щели в дощатой стене, её дыхание замерло, когда оттуда донеслось: "...Трэвис крушит всё... кричит, что проверка будет послезавтра к полудню..." Бренди резко схватила Судзуку за плечо, её пальцы впились в кожу, но не для того, чтобы остановить — она тоже тянулась к голосам, её ноздри раздувались, словно учуяв запах свободы. Конфетти прижала Ландыша к груди так, что он захныкал, её голубые глаза стали огромными, влажными. "Два дня... — её губы дрожали, шепча прямо в тёплый затылок малыша, — они же не могут забрать его в эти два дня?" Её пальцы судорожно сжали тонкую ткань пелёнки. Где-то в глубине конюшни скрипнула мышеловка, и Ландыш вздрогнул, инстинктивно прижимаясь к матери. Бренди стояла у стены, её уши прижаты к голове, но не от страха — она слушала шаги в коридоре, ловя знакомый скрип сапог Тодда. "Они могут, дурочка" Дверь распахнулась с такой силой, что цепь на стене зазвенела, как кандалы. Тодд вошёл не один — за ним ковылял младший смотритель с деревянным ящиком, откуда доносился тонкий писк. "Сдавай свою живность, — глаза Тодда скользнули по обнажённой груди Конфетти, — Трэвис сказал забрать всех, кто родился на той неделе." Его пальцы вонзились в плечо Конфетти, отрывая её от стены, а Ландыш зашелся в плаче, его крохотные ручки беспомощно толкались в воздухе. Конфетти вцепилась в пелёнку, её пальцы побелели, но Тодд лишь рассмеялся. "Ой, да ладно, — он потянул сильнее, и ткань с треском порвалась, — ты ещё десяток таких нарожаешь!" Ландыш упал в ящик, где уже копошились три других жеребёнка, их перепуганные мордочки сливались в бледное пятно. Маленькие уши Ландыша дёрнулись, когда крышка захлопнулась, прерывая последний взгляд на мать. Судзука поймала Конфетти раньше, чем та рухнула на пол. Грудь подруги обжигала ладони — молоко потекль, пропитывая рубашку, смешиваясь со слезами. "Он... он же ещё такой маленький...— шёпот Конфетти растворялся в рыданиях, её пальцы скользили по пустому животу, будто ища исчезнувшую выпуклость. Судзука прижала её лицо к своему плечу, чувствуя, как её собственная матка сжимается в ответ — странный, чужой инстинкт, будто её тело уже предчувствовало такую же потерю. Бренди плюхнулась на сено, её карие глаза сверкнули, как гнилые ягоды. "Хватит нюни распускать, — она резко дёрнула хвост Конфетти, — первый раз, что ли? "Я пятерых родила — и ни разу не визжала, как сука подзаборная." Но Судзука уловила дрожь в её голосе. Конфетти вцепилась в Судзуку, её молоко текло по рубашке, смешиваясь с потом и соломой. "Он... он даже имени своего не запомнит...— её пальцы впились в спину подруги, оставляя синяки. Ночью они заснули вповалку — Конфетти прижалась к её груди, а Бренди отвернулась к стене, её плечи дёргались в странном ритме.

***

Судзука проснулась от горячего влажного дыхания на шее. Конфетти извивалась рядом, её руки сжимали переполненные груди, а на рубашке расплывались тёмные пятна молока. "Я не могу... — её голос был хриплым от бессонницы, — слишком много... болит..." Она прижала ладони к соскам, но молоко просачивалось сквозь пальцы, капая на солому. Судзука села, её собственный живот тянуло вниз странной тяжестью, но она наклонилась, беря грудь Конфетти в ладони. Кожа была горячей, налитой, как перезрелый плод. Первая струя брызнула ей на подбородок, тёплая и сладковатая. "Так... дыши глубже," — губы Судзуки обхватили сосок, и Конфетти застонала, её пальцы впились в рыжие волосы не то от боли, не то от облегчения. Молоко текло густо, с лёгкой сладостью, наполняя рот тёплой тяжестью. Судзука глотала с закрытыми глазами, чувствуя, как её щёки горят — но когда первая грудь опустела, её пальцы уже сами потянулись ко второй, налитой, будто спелая дыня. Конфетти закинула голову назад, её голубые глаза закатились, когда Судзука сжала вторую грудь у основания, высасывая струю за струёй, пока молоко не перестало брызгать ей в горло, а лишь медленно сочилось. "Спасибо..." — Конфетти прошептала, её голос дрожал, но руки уже не сжимались в кулаки от боли. Вместо этого её пальцы скользнули по щекам Судзуки, смахивая капли молока, затем остановились на её подбородке. На миг в стойле стало тихо — даже Бренди перестала ворочаться в углу. И прежде чем Судзука успела отстраниться, губы Конфетти коснулись её рта — мягкие, солоноватые от слёз. Поцелуй длился дольше, чем следовало. В нём не было страсти, только отчаянная благодарность и что-то ещё — что-то тёплое и хрупкое, как первый луч солнца после грозы. Судзука почувствовала, как Конфетти дрожит, её дыхание перехватило, а пальцы впились в её плечи. Их рты пахли молоком, и когда Конфетти наконец оторвалась, её губы оставили влажный след. Судзука моргнула, её сердце колотилось странно быстро — не так, как после забега, а глухо и неровно, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. Она машинально провела языком по губам, убирая остатки молока, и внезапно осознала, что Бренди наблюдает за ними из угла. Та сидела, скрестив ноги, её карие глаза сверкали в полумраке, а уголок рта дёрнулся в намёке на усмешку. "Ну и ну, — прошептала Бренди, её голос звучал как скрип ржавой петли, — неужто у нас тут любовь?" Конфетти резко отпрянула, её голубые глаза расширились, а пальцы судорожно застегнули рубашку. "Н-нет! Это... это просто благодарность!" — её голос дрожал, но не от лжи, а от чего-то большего, чего она сама не понимала. Она потрогала свои губы, будто проверяя, остался ли на них след чужого тепла, затем потянулась к пустому животу, где всего несколько часов назад лежал Ландыш. "Я просто... не могла больше терпеть..." — её слова снова застряли в горле, и она лишь сжала кулаки на груди, где молоко уже не подступало к соскам.