Ферма Чемпионов

За дверью стойла загрохотали тележки — смотрители в спешке вывозили грязную солому, подметали проходы и поливали полы хлоркой, чтобы убить запах пота и спермы. Где-то рядом Тодд орал на девочек, заставляя их мыть стены конюшни щётками, пока их ладони не кровоточили. "Быстрее, твари! Если инспектор увидит хоть одно пятно — я вас всех на мясо пущу!" Его голос сорвался на визг, когда он швырнул ведро воды в сторону испуганной шатенки. Вскоре Судзуку, Конфетти и Бренди выгнали во двор под ледяной дождь — мутные струи били прямо из шланга, которым смотритель окатывал их с ног до головы. Вода стекала по телу Судзуки жгучими потоками, проникая под ногти, вымывая засохшую кровь из царапин. Бренди стояла неподвижно, её карие глаза сузились от боли, когда струя ударила прямо в грудь, но она лишь стиснула зубы, демонстративно нагнувшись. "Что, мальчик, нравится?" — её голос звучал хрипло, но тот лишь переключил шланг на Конфетти, заставив её согнуться пополам от ледяного удара в живот. Где-то за углом скрипнула цепь — знакомый звук станка для случки. Судзука резко подняла голову, её уши дёрнулись, улавливая странные, мягкие стоны среди привычных криков. Мозаика. Гнедой жеребец топтался над её хрупким телом, но вместо сопротивления Мозаика выгибала спину, её пальцы впивались в деревянные планки станка не от боли, а в странном, волнообразном ритме. Её чёрно-белые волосы слипались от пота, а маленькие груди дёргались в такт толчкам. "Ей... ей нравится?" — прошептала Конфетти, её голубые глаза расширились, когда гнедой издал низкое ржание, вонзая зубы в плечо Мозаики, но та лишь застонала глубже. Бренди фыркнула, её карие глаза сверкнули, как мокрые камни. "Ну конечно, она умница, — её голос звучал уверенно, — видишь, как её бёдра двигаются? Ей хорошо." Она указала на кончик языка Мозаики, высунувшийся между губ в почти блаженном выражении. "Вот, её тело само знает, чего хочет, даже если мозг орёт "нет"." Бренди провела рукой по собственному животу, где под кожей шевелился ребёнок — её пальцы дрожали, но явно не от отвращения. Гнедой ударил копытом о деревянные доски станка, его огромный член почти исчезал внутри Мозаики с каждым толчком, оставляя лишь кольцо растянутой плоти у основания. Она закинула голову назад, её чёрно-белые волосы прилипли к спине, а тонкие ноги судорожно сжали бока жеребца — не чтобы оттолкнуть, а будто пытаясь втянуть его глубже. "Б-боже...— её голос сорвался на высокий визг, когда очередной толчок раздвинул шейку матки, заставив живот дрогнуть волной. Тело Мозаики изгибалось в странном, почти танцующем ритме — её бёдра поднимались навстречу каждому движению жеребца. "Она... она кончает", — прошептала Конфетти, её голубые глаза расширились, когда Мозаика вдруг застыла, её спина выгнулась дугой, а рот открылся в беззвучном крике. Жеребец рванулся вперёд в тот же миг, вгоняя себя до упора, и Судзука ясно увидела, как вздувается низ живота Мозаики — тонкая кожа растягивалась вокруг чужой плоти. Судзука закрыла глаза раньше, чем гнедой издал своё финальное ржание. Её веки дрожали, но она не смогла заглушить звук — хлюпающий, влажный хлопок, когда член выскользнул, облитый белым, смешанным с прозрачной слизью. Где-то рядом Бренди хрипло засмеялась: "Ах, ну и прелесть".

***

Новая рубашка пахла хлором и дешёвым мылом — ткань грубая, но чистая. Конфетти машинально застёгивала пуговицы, её пальцы дрожали. Мозаика продолжала дрожать даже после душа — её чёрно-белые волосы слипались на плечах мокрыми прядями, а между бёдер стекала молочно-белая жидкость. Она не плакала. Она улыбалась. И этот факт пугал Судзуку больше, чем любой крик.

***

Тодд хлопнул дверью бокса, замок щёлкнул, но в темноте уже шевелились тени — один шёпот скользил по стенам. "Будем надеяться на инспектора", — прозвучал голос девушки из соседнего бокса. "Если он увидит, как тут на самом деле..." Бренди закатила глаза, её руки скользнули по животу, где под кожей шевелился ребёнок. "Если он вообще приедет", — её голос звучал как ржавые гвозди по стеклу. Судзука прижала ладонь к своему животу — там ещё не было движений, только странное, тянущее тепло, будто что-то пульсировало в глубине. Она закрыла глаза и представила беговую дорожку: резиновое покрытие под копытами, ветер в гриве, толпу, ревущую её имя. Но голоса сливались в ржание жеребцов. Она ухватилась за эту мысль, как за последнюю верёвку над пропастью — если Вельвет добралась до инспекторов, если правда выплывет... Её пальцы судорожно сжали рубашку на груди, будто пытаясь вырвать из неё старую мечту. «Я ещё побегу», — шептала она себе, глотая солёный привкус слёз. Бренди фыркнула в темноте, переворачиваясь на бок. «Мечтать не вредно, чемпионка», — её голос звучал хрипло, но без обычной злости. Судзука не ответила. Она слушала, как Конфетти бормочет во сне, обнимая воображаемого Ландыша, а где-то за стеной Мозаика тихо постанывает, её бёдра ещё содрогаются. Но в эту ночь Судзуке приснился бег. Там не было финиша — только бесконечный круг, где её копыта били по земле, а толпа кричала что-то, чего она никак не могла разобрать. Тодд распахнул дверь на рассвете — не с пинками и руганью, а с неестественно вежливым «подъём, красотки». Бренди сразу приподнялась на локте, её ноздри дрогнули, улавливая чужой запах: духи, бензин и что-то ещё. «Они здесь», — прошептала она, её карие глаза сузились, будто высчитывая шансы. Тодд бросил им чистые рубашки. Даже пуговицы были на месте. Судзука вышла во двор первой — её рыжий хвост метнулся, как флаг на ветру, когда она увидела чёрный внедорожник с гербом комиссии по правам пони-людей. Рядом стоял он — Эмеральд Транси, его белые волосы почти сливались с утренним туманом, а озёрные глаза методично скользили по конюшням, загону, лицам смотрителей. Он что-то записывал в блокнот, пока полицейские стояли позади. Вельвет сидела в машине с перевязанной щиколоткой, но её красные глаза горели. Она встретилась взглядом с Судзукой и чуть кивнула. Это было всё, что нужно — одно движение, и Судзука почувствовала, как что-то рвётся внутри. Трэвис нервно крутил шляпу в руках, его желтые зубы обнажились в подобии улыбки. "У нас всё по протоколу," он лгал, указывая на чистые кормушки, которые только что наполнили свежим сеном. Эмеральд Транси медленно провел пальцем по краю — пыль и плесень осыпались на перчатку. Его глаза стали ледяными. "Вы кормите их только сеном, как скот?" Судзука незаметно шла за ними, её уши дрожали, когда Трэвис судорожно закашлялся: "Э-это временно! Ветеринарная диета!" Но инспектор уже шагал к боксам — туда, где Конфетти сидела на тонком слое сена, обхватив колени. Пол был вычищен, но седы запекшейся крови проступали сквозь свежую побелку. Эмеральд Транси наклонился, подняв обломок цепи с застрявшим клочком волос. Его озёрные глаза потемнели. Трэвис замахал руками: "Это старые цепи! Мы их сняли ещё в..." — голос его оборвался, когда инспектор вдруг присел перед Конфетти. Её рубашка была чистой, но подняв её край, он увидел синяки на бёдрах. Конфетти не плакала — она просто смотрела куда-то сквозь него, будто её душа уже покинула это место. "Они падают во время случки!" — взвизгнул Трэвис, но его трясущиеся руки выдавали больше, чем слова. Эмеральд Транси медленно поднялся, его белые волосы колыхались, когда он прошёл смотреть другие боксы. Трэвис забеспокоился и побежал за ним, бормоча что-то про "невозможность содержать их иначе", но инспектор уже притормозил у двери бокса Мозаики. Там девочка сидела на полу, скрестив ноги, её чёрно-белые волосы слипались от пота, а рубашка была расстёгнута — на груди виднелись свежие следы укусов. "И это тоже следы падения?" — голос Эмеральда звучал тихо, но Трэвис вздрогнул, как от удара. "Э это лишь обычные последствия случек! Вон, спросите у неё!" — он указал на Мозаику, но та лишь улыбнулась со стеклянными глазами, её пальцы дрожали, когда она потянулась к животу, будто ища там что-то. Судзука стояла в тени, её уши подрагивали, улавливая каждый звук. Она видела, как Эмеральд медленно опустился на корточки перед Мозаикой, его пальцы осторожно коснулись её плеча. "Ты как?" — спросил он, и девочка покачала головой, но её губы сжались, когда она попыталась встать — между бёдер тут же выступила белая струйка. Эмеральд резко выпрямился, его лицо стало каменным. "Вы даже не даёте им время восстановиться между случками?" — его голос дрогнул, а Трэвис заёрзал, будто под ним загорелась земля. Когда они вышли во двор, Эмеральд вдруг остановился, его озёрные глаза расширились — он увидел Судзуку. Но не ту, что знал раньше — не гордую спортсменку с холодным взглядом, а девушку с впалыми щеками, рыжими волосами, слипшимися от пота, и руками, инстинктивно прикрывающими живот. Их взгляды встретились, и в глазах Эмеральда мелькнуло что-то похожее на ужас. "Сайленс Судзука...?" — он произнёс её имя шёпотом, будто боясь, что ошибся. Судзука кивнула. Её губы дрогнули — она не хотела плакать, но её подбородок предательски задрожал. "Это... это я," — её голос звучал хрипло, словно она давно не говорила. Она стояла, чуть сгорбившись, её хвост не развевался, а лишь подрагивал, как опавший лист на ветру. Эмеральд сделал шаг вперёд. Его пальцы осторожно коснулись её щеки — она была холодной, несмотря на жаркий день. "Я следил за твоей карьерой," — он говорил медленно, его обычно уверенный голос стал мягким, почти неузнаваемым. "Когда ты исчезла после седьмого поражения... я думал, ты просто закончила карьеру." Его пальцы скользнули ниже, к её шее, где синяк сливался с рыжими прядями волос. Судзука видела, как его глаза темнеют, становясь не озёрными, а почти чёрными. Внезапно позади раздался сдавленный вопль — Конфетти метнулась вперёд, её босые ступни зашлёпали по пыльной земле, прежде чем она вцепилась в рукав Эмеральда. "Где он? Где мой Ландыш?" — её голос надорвался, пальцы впились в ткань его униформы, оставляя морщины. Голубые глаза, обычно такие мягкие, теперь горели лихорадочным блеском, а слёзы катились по щекам, смывая следы вчерашней пудры. "Они сказали... две недели... но Бренди говорила, что его уже...—" её слова превратились в нечленораздельную тарабарщину. Эмеральд не оттолкнул её — его пальцы осторожно обхватили её запястья, не сдавливая, а лишь останавливая. "Все транспортировки прекращены," — его голос прозвучал громко, чётко, разносясь по всему двору, где теперь столпились и другие девушки-пони, выведенные из боксов. Он повернулся к ним, его белые волосы вспыхнули на солнце, как сигнальный флаг. "Никто больше не тронет ни вас, ни ваших детей. Это закон." За его спиной полицейские уже скручивали Трэвиса, а тот орал что-то про "договоры" и "инвестиции", но его голос потонул в нарастающем шёпоте девушек. Конфетти разжала пальцы, её тело вдруг обмякло, будто из него вытянули стержень. Она не плакала — её слёзы, кажется, закончились ещё вчера. Но губы её шевелились беззвучно, повторяя: "Ландыш... Ландыш..." Судзука поймала её, когда та начала оседать на землю. Волонтёры разворачивали складные столы прямо во дворе — на них появились не жидкая овсянка и гнилые овощи, а настоящая еда: яблоки с блестящей кожурой, бутерброды с помидорами и огурцами, тёплые булочки, супы от которых шел пар. Судзука прижала руки к животу, когда запах овощного бульона ударил ей в ноздри — её тело отозвалось спазмом, будто забыв, как принимать нормальную пищу. Конфетти рядом тянулась к кувшину с водой — чистой, прозрачной, без плесневого налёта по краям, но её пальцы дрожали так сильно, что стакан разбился о землю. Волонтёрка в синем жилете не ругалась — она просто подобрала осколки и наполнила новый, поднеся его к губам Конфетти, как ребёнку: «Пейте медленно. Маленькими глотками». Бренди стояла в стороне, сжимая новую рубашку — не грубую холщовую, а мягкую хлопковую, с пуговицами, которые не натирали кожу. Её глаза бегали по двору, отмечая каждого волонтёра, каждого полицейского — она искала подвох, скрытую петлю в этой внезапной доброте. Но когда молоденькая медсестра подошла к ней с бинтами и мазью от воспалений, Бренди вдруг резко отвернулась — её плечи дёрнулись, а голос сорвался на хрип: «Меня... меня осматривали. Можно не... не сейчас». Медсестра кивнула, положив руку ей на плечо — осторожно, как на дикое животное, которое может укусить или рассыпаться. Мозаику увезли первой — её тонкое тело обвисло на носилках, глаза смотрели сквозь людей, сквозь небо, будто видя что-то за гранью этого двора. Волонтёр с рыжими веснушками натягивал ей на плечи одеяло, когда она вдруг зашевелила губами: «Он... он внутри?» — её пальцы скользнули по животу, где под кожей ничего не шевелилось. Ветеринар из комиссии промолчал, лишь переглянувшись с Эмеральдом — её матка была растянута, воспалена, но пуста. Психбригада аккуратно подняла носилки, увозя Мозаику в машину с мягкими стенами, пока она бормотала что-то про «чёрно-белых жеребят». Конфетти не сопротивлялась, когда медсестра с тёплыми руками осмотрела её грудь — воспалённые соски, трещины от неправильного сцеживания. «Мы найдём твоего сына», — шепнула та, нанося мазь, но Конфетти лишь покачала головой, её голубые глаза отражали слишком много таких же обещаний. Она позволила увести себя. Бренди стояла у забора, её пальцы сжимали перекладину до побеления костяшек. Она не плакала — её карие глаза сухо скользили по машинам, увозившим их одну за другой. «Так не бывает», — прошипела она в ответ на предложение бутерброда, но её живот предательски заурчал. Когда никто не видел, она схватила яблоко и судорожно впилась в него зубами, сок стекал по подбородку, смешиваясь со слезами, которых она не признавала. Эмеральд не подходил, не предлагал помощи — он лишь стоял у края двора, его озёрные глаза метались между девушками, блокнотом и полицейскими, загонявшими смотрителей в грузовики. Его пальцы нервно перебирали уголки страниц, будто он составлял список, но каждое новое имя заставляло его губы сжиматься плотнее. Судзука ловила его взгляд сквозь пар от супа — в нём не было той уверенности, с которой он объявлял о своём решении. Было что-то другое: растерянность мальчика, которого внезапно поставили решать взрослые проблемы.

***

Вельвет сидела в тени грузовика с красным крестом, её живот под красной рубашкой медсестры выглядел почти комично огромным на фоне тонких ног. Судзука присела рядом, осторожно касаясь её колена. "Как ты... перешла реку?" — она замолчала, когда пальцы наткнулись на шрам на лодыжке Вельвет — глубокая рваная рана, зашитая стежками. Вельвет усмехнулась, её красные глаза сузились от боли памяти. "Плыла. Думала, утону — живот тянул ко дну". Она показала ладонь с ободранной кожей — следы борьбы за жизнь. "Три дня шла от берега... пока не нашла дорогу и упала прямо на обочине" Её пальцы вдруг сжали Судзукину руку, передавая жар сквозь дрожь. "Один мужчина... он остановил грузовик, увидев меня". Вельвет коснулась собственного живота, будто проверяя, что ребёнок ещё там. "Он завернул меня в одеяло и увёз" — Когда я очнулась в больнице, рядом уже сидели полицейские, — Вельвет прикусила губу, её пальцы нервно теребили края красной рубашки. — Я думала, они вернут меня обратно... но они лишь допросили меня и ушли. Через несколько дней пришёл Эмеральд Транси и сказал, что бывшего уполномоченного по правам пони-людей посадили за растрату и фальсификацию отчётов. — Её голос сорвался на последнем слове, будто она до сих пор не верила услышанному. Полицейские заканчивали осматривать последний бокс, когда солнце уже касалось горизонта багровым полукругом. Судзука сидела на ступеньках у входа в конюшню, её рыжий хвост лежал плетью на пыльных досках, а живот вздымался глубже обычного — не от страха, а от непривычного чувства покоя. Волонтёры раскатывали по двору надувные матрасы, их синтетический запах смешивался с запахом травы и пыли. Один из них, парень с овечьими кудрями, осторожно протянул ей мягкое покрывало — бледно-голубое, без пятен и дыр. «Если холодно...» — он пробормотал, не встречаясь с ней глазами, словно боялся увидеть в них то, что нельзя забыть. Эмеральд стоял у ветеринарского фургона, его белые волосы отливали золотом в последних лучах солнца. Старый ветеринар, которого оставили временно — единственный, кто знал историю болезней каждой кобылки, — что-то чертил в блокноте жестом, полным усталости. — Пятьдесят семь процентов с посттравматическим синдромом, — его голос был монотонным, но пальцы дрожали, когда он перелистывал страницы. — Семьдесят три — с нарушениями пищевого поведения. И все без исключения... — он взглянул на Конфетти, которая неосознанно качала пустые руки, будто держала младенца, — демонстрируют признаки диссоциации. Им понадобятся месяцы, если не годы. Эмеральд сжал блокнот так, что костяшки побелели. — Как ты мог допустить это, доктор? — его озёрные глаза стали ледяными. — Ты видел их каждый день. Ты знал. Ветеринар опустил голову, его шея ссутулилась под невидимым грузом. Он не ответил — лишь провёл рукой по этикетке на флаконе с транквилизаторами, где его имя стояло рядом с подписью Трэвиса. Наступила ночь, а Судзука всё сидела на ступеньках, её рыжие уши подрагивали при каждом шорохе ночного ветра. Она не заметила, как Эмеральд появился рядом — его белые волосы сливались с лунным светом, а шаги были такими тихими, словно он боялся вспугнуть её. "Тебе не спится?" — его голос прозвучал негромко, почти шёпотом, но Судзука вздрогнула, будто он крикнул. Она медленно провела ладонью по животу, чувствуя под пальцами непривычную выпуклость. "Я думаю... смогу ли я снова бежать? Теперь, когда..." — голос её сорвался, а в глазах мелькнуло что-то дикое, почти отчаянное, как у загнанной лошади у самого обрыва. Ветер шевелил её хвост, запутывая рыжие пряди. Эмеральд опустился рядом, не касаясь её — только их тени слились на пыльных ступенях. "Если ты хочешь... мы можем прервать беременность," — он произнёс это так осторожно, будто слова были стеклянными. Его пальцы непроизвольно сжали блокнот, оставив вмятинки на страницах с именами и цифрами. Судзука резко вдохнула, её уши прижались к голове, но через мгновение она выпрямилась и положила ладонь на живот с неожиданной нежностью. — Нет, — её голос звучал хрипло, но твёрдо. — Это не просто плод. Это... мой ребёнок. — Она провела пальцами по ещё плоскому животу, где под кожей теплилась новая жизнь. — Я не хотела его появления. Но теперь... теперь он часть меня. Как мои ноги. Как мои уши. Эмеральд замер, его озёрные глаза расширились — в них отражались луна и Судзука с её голубыми глазами, полными надежды. Он медленно протянул руку, но не коснулся её живота — только её пальцев, дрожащих на тёплой коже. — Тогда я помогу тебе. Мы поможем тебе. Все. Что бы ты ни выбрала — бег, материнство, оба пути или ни одного... — его пальцы сжали её руку чуть сильнее, передавая тепло сквозь ночную прохладу. Судзука резко покраснела — её щёки залились таким ярким румянцем, что даже лунный свет не смог скрыть его. Она потупила взгляд, но её уши подрагивали.