Гарри Грэм-Лектер

Спустя пару дней, проведенных в доме у обрыва, Чие принесла всем троим новые документы, по правде, мало чем отличающиеся от старых, и они переехали в новый, небольшой загородный домик во Франции, находящийся недалеко от города Лион. Выбор города, рядом с которым находился дом, отныне не имел значения, поскольку трансгрессия и волшебные камины могли молниеносно переместить их в любую желаемую точку. Зато имели значения леса и реки, которые находились рядом с домом благодаря выбору Ганнибала. Уилл смущенно соглашался с каждым предложением Ганнибала, все еще немного поражённый его новой фамилией — Грэм-Лектер. По документам он, Ганнибал и Эбигейл — полноправная и настоящая семья. Ганнибал, с оттенком легкого смущения в собственном голосе, объяснял, что так будет проще влиться в новое общество и избежать лишних вопросов. Уилл был согласен с рациональной стороной этого решения, вот только легкий жар в щеках, краснеющие уши и нежное, тревожное волнение внизу живота выдавали его истинные чувства. По сути, это были единственные изменения в его паспорте. Ганнибал, уверенный в своей непогрешимости и силе, не видел смысла менять им имена и фамилии, уверяя, что не хочет лишать себя удовольствия в их дальнейшем использовании. Его соврешенно не смущал тот факт, что они действительно были объявлены в международный розыск, как самые опасные преступники, их лица крутились по телевизору день и ночь, а на статьи Лаундс с заголовками "Мужья-убийцы" и "Семья-убийц" Ганнибал и вовсе смотрел с особым трепетом и счастьем в глазах. Чтож, Лаундс снова оказалась права. Теперь они мужья. Теперь они семья. По-началу они жили спокойно, пытаясь привыкнуть к новому месту и к новому ритму жизни. Но так продлилось недолго — пока Ганнибал не решил, что нужно начинать устанавливать новые контакты, заниматься работой и учебой. У них было лишь два месяца перед тем, как Эбигейл должна была поступить в Шармбатон, и за это время Ганнибал хотел успеть стать новой звездой волшебного французского сообщества. Фамилия Лектер была довольна известна, так как семья Лекторов считалась едва ли не самым древним родом чистокровных волшебников. Однако вскоре Лекторы пропали и потихоньку про них стали забывать. Ганнибал решил исправить это недоразумение. С легкостью он устроился в одну из центральных магических больниц Парижа в хирургическое отделение, решив начать с должности хирурга, потому что знал —таких как он, обладающих знаниями и опытом магглловской хирургии, помимо магической, —единицы. Позже, когда жизнь его устаканится, он надеялся переквалифицироваться во врача иного толка, вернувшись к излюбленной психиатрии и ментальным проклятьям. Уилл почти не выходил из дома за эти два месяца, полностью погрузившись в заботу о собаках и Эбигейл. День за днем он проводил с девочкой за учебниками, тренировал заклинания и варил с ней зелья, помогая ей наверстать упущенное, и с каждым уроком чувствовал, как внутри угасает прежняя тревога, уступая место почти незнакомому спокойствию. Это новая тишина в душе была настолько глубокой и приятной, что порой он боялся ее спугнуть. Ганнибал, замечая изменения, лишь мягко улыбался. Забота об Уилле и его комфорте стала его первостепенной задачей. Два месяца пролетели незаметно, словно один тёплый вечер. Сейчас Уилл крепко прижимал к себе Эбигейл, невесомо поглаживая по ее мягким волосам. За то время с момента опекунства, которое Уилл пробыл для нее отцом, он сильно привязался к ней и на полном серьезе считал ее своей дочерью. Наедине Эбигейл по-прежнему называла их с Ганнибалом по именам. Но на людях ей приходилось называть их папами, отчего сердце Уилла всегда волнительно сжималось. Внутри он жадно цеплялся за мысль о том, чтобы уберечь ее от всего мира, спрятать дома навсегда, но понимал, что это вряд ли возможно. И вот теперь они провожали ее в Шармбатон. —Пожалуйста, пиши, как можно чаще. Пиши каждые выходные, хорошо? — прошептал Уилл куда-то в макушку Эбигейл. Девочка кивнула, уткнувшись ему в грудь. —Я знаю, ты волнуешься. Неизвестная страна, новые люди, другая обстановка, да еще и пришлось поступить на два курса младше... Но мы с Ганнибалом всегда рядом, ты же знаешь? Ганнибал стоял чуть поодаль, его взгляд, полный нежности и понимания, скользил по двум прижавшимся друг к другу фигурам. —Уилл, — мягко окликнул он. —Мне кажется, ты переживаешь за Эбигейл куда больше, чем она сама. Не стоит так пугать ее перед самым отъездом. Уверен, она освоится быстрее, чем ты думаешь. Тем более, я сам выпускник Шармбатона, множество учителей остались прежними, они помнят и уважают меня. С некоторыми из них мне удалось переговорить, я объяснил им всю ситуацию касательно пробелов в обучении. Они с нетерпением ждут тебя, Эбигейл, и непременно помогут, если возникнут трудности. Ганнибал подошел ближе, и Уилл ощутил его тепло, когда сильные руки обняли их обоих. Ганнибал медленно поцеловал Уилл в макушку, на мгновение задерживаясь, вдыхая знакомый запах его волос. Уилл инстинктивно замер, затаив дыхание. Его отношения с Ганнибалом все ещё были хрупкими и довольно неопределёнными. —Нет никаких причин переживать, Уилл, —прошептал Ганнибал прямо в его волосы. Затем он мягко отстранил Эбигейл от Уиллa, придерживая девочку за плечи. Он улыбнулся ей, поцеловав в лоб. —Тебе пора, Эбигейл. Пойдём, я помогу тебе. —Я буду скучать, —сказала Эбигейл, и, махнув Уиллу на прощание, ушла с Ганнибалом.

***

Первую неделю после отъезда Эбигейл дом казался Уиллу слишком большим и пустым. Он бродил из комнаты в комнату, пытаясь найти себе занятие, перебирал книги на полках, подолгу смотрел в окно на опустевший двор, и ощущал лишь непривычную, давящую тишину. Оставшись с Уиллом наедине, Ганнибал увидел в этом прекрасную возможность для развития их отношений. Он чуть чаще, чем обычно, предлагал провести вечер за неспешной беседой у камина с бокалом вина, а потом и за совместными прогулками по прилегающим лесам, приготовлением ужина, обмениваясь редкими прикосновениями. Незаметно для Уилла эти вечера стали перетекать в общие ночи, наполненные теплом и новой, пугающей близостью. К Новому году Ганнибал предложил снова сменить обстановку. На этот раз выбор пал на уединенное поместье в краю, который принадлежал исключительно волшебникам и, судя по прилегающим территориям, самым состоятельным из них. Уилл поначалу морщился, глядя на очередные роскошные хоромы – он устал от избыточности. Но стоило ему пройтись по тенистым аллеям, ощутить влажную прохладу лесной чащи и услышать шепот листвы, как сопротивление медленно таяло. Возможность затеряться в этой дикой красоте, отпустить собак на простор, где им не угрожает ничья враждебность, оказалась куда сильнее его тяги к скромности. Он сдался, ощущая в этой капитуляции странное, почти сладостное облегчение. Рождественские каникулы Эбигейл встречала уже в новом доме. Поместье не особо поразило Эбигейл. Оно было не таким уж и большим, как описывал ей Уилл в письмах, и, по мнение Ганнибала, включал в себя лишь самое необходимое для долгого проживания. Куда больше ее удивило нечто иное: Уилл, расслабленный и мягкий, сидевший в кресле Ганнибала, уткнувшись ему в плечо, пока тот нежно поглаживал его по волосам. В эти моменты, наблюдая за ними, Эбигейл отчетливо понимала: они стали семьей, окончательно и бесповоротно. Когда Эбигейл снова отправилась в Шармбатон, Уилл решил устроиться на работу, чтобы дни не растворялись в бесконечных прогулках и уютном безделье, возвращая его жизни новый активный ритм. Дни, казалось, ускорили свой бег. Зимние морозы сменились робким дыханием весны, принеся с собой первые нежные почки и пение птиц, а затем и жаркое лето, наполнившее лес ароматами трав и солнечным светом. И вот, когда листья начали окрашиваться золотом, снова пришло то самое время, та самая неизбежная разлука, к которой Уилл так и не смог привыкнуть.

***

Первые золотистые полосы утреннего летнего солнца проникали в огромную спальню сквозь высокие окна, танцуя по атласу штор и заливая пространство мягким, теплым светом. Уилл, погруженный в глубокий, почти забвенный сон, разнеженный мягкими покрывалами и пуховыми подушками, недовольно поморщился, когда назойливый лучик упал ему прямо на лицо. Он поежился, пытаясь зарыться глубже в теплое убежище одеяла, но в тот же миг почувствовал, как мягкие, теплые губы начали методично и медленно целовать его лицо – веки, кончик носа, щеки, разомкнутые губы, подбородок – все, до чего могли дотянуться. Это были легкие, но настойчивые поцелуи, окутывающих Уилла нежным вихрем и теплой негой. — Ганнибал, отстань, — проворчал Уилл, его голос был еще хриплым от сна. Он попытался слабо отмахнуться рукой, но его запястье тут же перехватила тонкая, но сильная кисть. — Пора вставать, мой дорогой, — в словах Ганнибала улыбка не просто сквозила, она чувствовалась в каждом звуке. Его голос обволакивал. Уилл ощутил, как теплая ладонь бережно убирает волосы с его лица. Веки казались налитыми свинцом, но он с трудом разлепил их. Прямо перед ним, на краю кровати сидел Ганнибал. Уже одетый в одну из своих дорогих рубашек и с уложенными волосами он выглядел безупречно. На его лице играла легкая полуулыбка, которая предвещала начало нового, прекрасного дня. Когда их взгляды встретились, Ганнибал мягко улыбнулся, убирая руку с его головы и кладя ее рядом на кровать. — Завтрак почти готов. Эбигейл уже ждет внизу и не намерена опаздывать. Уилл со стоном потянулся, разминая затекшие мышцы, чувствуя приятную тяжесть в конечностях. — Надо было дать мне лечь пораньше, — буркнул он, растягивая слова, словно нехотя отпуская последние клочки сна. Ганнибал лишь мягко вздохнул, но в его глазах блеснули искорки веселья, а на губах появилась его обычная, чуть надменная усмешка. Он собирался встать с кровати, но Уилл вдруг обхватил его запястье и притянул с неожиданной силой. Ганнибал подался вперед, потеряв равновесие, и рухнул прямо на него, издав короткий, удивленный выдох. Мощное тело Ганнибала нависло над ним, опираясь руками по обе стороны от его головы. — Как всегда непредсказуемый, — в голосе Ганнибала послышался легкий шепот, полный игривого упрека и явного удовольствия. Его дыхание опалило кожу Уилла. В этот момент желтый луч солнца снова упал на глаза Уиллу, ослепив его, пронзив сомкнутые веки. Уилл, ослепленный, потянулся вверх, пытаясь найти губы Ганнибала, но вместо этого неуклюже клюнул его в кончик носа. Он услышал тихий смешок Ганнибала, прежде чем снова упал на подушки, отворачиваясь от света. — Останься со мной еще чуть-чуть, — пролепетал Уилл, громко зевнув. — Не искушай меня, Уилл. Ты же знаешь, как сильно я этого хочу, но тогда мы действительно опоздаем, — голос Ганнибала стал глубже, бархатнее, полный соблазна и сдерживаемого желания. Каждое слово давалось ему с видимым усилием. Взгляд Ганнибала скользил по его лицу, задерживаясь на расслабленных губах, на густых ресницах, на чуть взъерошенных волосах. Он буквально впитывал в себя этот момент, запоминая каждую деталь, каждое микровыражение. Его улыбка стала шире, когда он заметил, как Уилл хмурит брови, словно маленький ребенок, недовольный отказом. — Я не хочу, чтобы Эбигейл уезжала, — прошептал Уилл, почти неслышно, будто признаваясь в тайной слабости. Он все еще был отвернут, устремив свой взгляд в пустоту. Выражение лица Ганнибала смягчилось, а уголки губ дрогнули в болезненной гримасе. Словно ощущая весь груз тоски Уилла на себе, он наклонился, и Уилл почувствовал долгий, нежный поцелуй в висок. — Я знаю. Ты очень скучаешь по ней. Ганнибал и сам не желал этой разлуки с Эбигейл, хотя его причина была иной – сложной, возможно, немного безумной. Он не испытывал такой мучительной, опустошающей тоски, как Уилл, но ему было невыносимо видеть грусть в глазах любимого мужчины. Однако истинная глубина его чувств крылась в другом. Ганнибал почти обожествлял отцовство Уилла. Себя он по-прежнему видел в роли родителя с трудом, с натяжкой. Он был счастлив их совместной жизни, их семье, но слово "отец" все еще отдавалось в его сердце глухим эхом. Зато он едва мог сдерживать трепетный восторг, наблюдая, каким прекрасным отцом был Уилл. Он буквально утопал в любви и нежности, видя, как Уилл заботится об Эбигейл, как скучает по ней, пишет длинные письма, тщательно выбирает подарки. Отцовство Уилла было для него наивысшим наслаждением, искусством, за которым он мог наблюдать бесконечно. — Как жаль, что Эбигейл уже такая взрослая, — выдохнул Уилл, словно произнес это бессознательно, не до конца осознавая истинный смысл своих слов. Его голос звучал приглушенно, почти как далекое эхо. Ганнибал на мгновение замер. Его бархатные глаза, казалось, превратились в два темных омута, неотрывно впиваясь в Уилла. В голове почти слышно, как заработали шестеренки его сложного ума, собирая и анализируя каждую деталь. — Уилл, — голос Ганнибала был неестественно ровным, почти лишенным эмоций, что для него означало предельную серьезность. Расширившиеся зрачки почти утопили радужку в бездне черноты, отражая шторм внутри. — Ты бы хотел маленького ребенка? — Не знаю, — Уилл пожал плечами, его глаза все еще выражали легкое замешательство. Он повернулся, встречая пронзительный взгляд Ганнибала. — Я всегда хотел быть отцом, но тогда я еще не предполагал, как сложится моя жизнь. Уилл усмехнулся, медленно поправляя челку Ганнибала, что упала на его лоб. — Жизнь с серийным убийцей немного вносит свои коррективы. Так что, думаю, в наших с тобой обстоятельствах мы уже имеем достаточно. Воспитать маленького ребенка, учитывая нашу... особенную жизнь, было бы, наверное, непосильным делом. Ганнибал со вздохом, который мог означать что угодно – от разочарования до глубокой задумчивости, – слез с Уилла, выпрямляясь. Он поправил свою всегда безупречную челку и провел руками по рубашке, разглаживая несуществующие складки. — Собирайся и спускайся как можно скорее, завтрак стынет, — сказал Ганнибал ровным голосом, уже у двери. Уилл наспех принял душ, не успев толком высушить голову, и натянул на себя первую попавшуюся рубашку и брюки. Он знал, что в любом случае будет выглядеть приемлемо: весь его гардероб составлял Ганнибал. Спустившись в столовую, он застал Ганнибала, расставляющего последние тарелки на накрытом столе. — Доброе утро, Эбигейл, — произнес Уилл, опускаясь на стул напротив. — Доброе. Прекрасно выглядишь, — она тихо хихикнула, с любопытством оглядывая его мокрые, торчащие во все стороны волосы. Заметив ее взгляд, Уилл инстинктивно запустил ладонь в волосы, пытаясь их хоть немного пригладить, зачесывая пряди назад. Эбигейл захихикала еще откровеннее, прикрывая рот чашкой. — Что? — спросил Уилл, почувствовав подвох. Он завертелся, выискивая взглядом Ганнибала, который как раз ставил перед ним тарелку с какой-то кашей, усыпанной свежими ягодами. — Что не так, Ганнибал? — Все так. Ты прекрасен, Уилл, — Ганнибал весело улыбнулся, мягко провел рукой по его взъерошенным волосам, словно приглаживая непослушные пряди, и отошел, занимая свое место во главе стола. — Если ты быстро позавтракаешь, я успею привести твои волосы в порядок и избавить тебя от этого очаровательного, но неприемлемого беспорядка. - И не надейся. Уилл недовольно нахохлился и взял чашку кофе. Остаток завтрака он провел в молчании, стараясь отогнать последние остатки сна. До него изредка долетал разговор между Ганнибалом и Эбигейл; кажется, она советовалась с ним по поводу какого-то преподавателя. Краем глаза он ловил мягкие, почти незаметные взгляды, которые Ганнибал время от времени бросал на него.

***

До посадки Эбигейл оставалось не более двадцати минут. Втроем они ступили на огромную мощеную площадь Лувра, залитую первыми, еще не жаркими лучами утреннего солнца. Уилл был здесь не впервые, но его по-прежнему поражала грандиозность, изящество и красота окружающего — все, что так любил Ганнибал. Несмотря на раннее утро, площадь уже гудела, словно разбуженный улей. Приезжие туристы, вооруженные картами и камерами, сновали тут и там, вечно намериваясь врезаться именно в Уилла. Огромные толпы людей выстраивались в нескончаемые очереди перед стеклянной пирамидой, стремясь занять лучшие места. Время посадки Эбигейл в Шармбатон совпадало со временем открытия Лувра, и Уилл прекрасно понимал: это не просто совпадение. В пик туристического хаоса было проще всего затеряться, скрыть необычные мантии, странные чемоданы и клетку с совой, не привлекая лишнего внимания. Однако для Уилла, который ненавидел любое скопление людей, это было настоящим испытанием, на которое он шел только ради Эбигейл. Ганнибал шел чуть впереди, его высокая, стройная фигура казалась монолитом среди суеты. Он старался хоть немного уберечь Уилла от назойливых прохожих, с присущей ему грациозностью расчищая путь. Казалось, люди сами инстинктивно расступались, на подсознательном уровне ощущая невидимую опасность или просто подавляющую уверенность, исходящую от надвигающейся фигуры. Никто из них не замечал причудливо кованую клетку с большой, мохнатой совой, которую он держал одной рукой. Рядом шла Эбигейл, крепко держа Ганнибала за вторую руку и воодушевленно оглядываясь по сторонам, пытаясь выискать взглядом своих друзей. Она была одета уже в школьную форму Шармбатона: элегантное, струящееся платье из небесно-голубого шелка, длиной чуть ниже колена, с высоким воротником и широкими, ниспадающими рукавами. Поверх платья — накидка из того же шелка, отделанная по краям сложным узором из серебряных нитей, напоминающим распахнутые крылья. На ногах были мягкие кожаные туфли без каблука. С ее темными волосами и пронзительными голубыми глазами этот наряд на ней казался особенно очаровательным и изящным. В школе Эбигейл часто путали с вейлой, коих было много в Шармбатоне, несмотря на то, что она была обычной маглорожденной волшебницей. Колонну замыкал Уилл, который вез за собой огромный, обтянутый кожей чемодан. Он недовольно хмурил брови, предпочитая смотреть в безупречную спину Ганнибала, чем по сторонам. Утром Ганнибал все-таки уложил ему волосы мягкой волной, открывая лоб, и заставил переодеться в рубашку из тонкого льна глубокого синего оттенка, чтобы они все трое были одеты в одну цветовую гамму. К облегчению Уилла, доходить до стеклянного купола, где толпилась основная масса туристов, им было не нужно. Они свернули раньше, подходя к Львиным воротам. Это были массивные кованые ворота из почерневшего от времени железа, украшенные витиеватым, почти живым орнаментом. В центре каждой створки красовались рельефные головы львов с широко раскрытыми пастями, их глаза поблескивали и внимательно следили за каждым приходящим. Для обычных посетителей эти ворота всегда были наглухо закрыты, но не для волшебников. Первой сквозь ворота прошла Эбигейл, исчезая, словно растворяясь в воздухе. Затем Ганнибал, положив руку на поясницу Уилла, мягко, но настойчиво направил его вперед и прошел сквозь створки следом. Все трое оказались в небольшом, тускло освещенном проеме. С одной его стороны располагались огромные, резные двери, ранее служившие входом для особых посетителей, с другой — глухая каменная стена, источающая легкую прохладу. Ганнибал ободряюще улыбнулся Эбигейл, прежде чем они в том же порядке прошли сквозь стену, словно сквозь легкий туман, оказываясь в просторном, уже наполненном волшебниками помещении. Комната была огромной, с высоким куполообразным потолком, на котором живописно развернулась вся история волшебной Франции, мерцающая и переливающаяся. Под самым потолком, словно живые звезды, летали небольшие серебряные птички, чьи крылья светились ярким, теплым светом, мягко освещая все вокруг. По левую руку вдоль всей стены тянулись вереницы ярко-фиолетовых и синих порталов, пульсирующих тусклым светом. Рядом с каждым стояли по два эльфа, одетых в аккуратные, самые простые белые костюмы и платьица, больше напоминавшие древние простыни, но сидевшие на них безупречно. Одни эльфы, не поднимая глаз, принимали громоздкие чемоданы, другие — клетки с магическими животными. Уилл забрал у Ганнибала клетку с совой и направился к ним, пока Ганнибал, все еще держа Эбигейл за руку, прошел вглубь помещения, чтобы с кем-то поздороваться. Сначала Уилл подошел к одной из очередей у синих порталов. Эльфийка с вежливой улыбкой, застенчиво опуская глаза, приняла его клетку. Ловким движением она передала ее рядом стоящему эльфу, который быстро исчез сквозь мерцающий портал, унося животное, и уже спустя мгновение появился вновь, готовый принять новую клетку у следующего волшебника. Уилл направился чуть вглубь комнаты, где было несколько очередей у фиолетовых порталов. Точно так же, с легкой душевной тяжестью, он передал чемодан Эбигейл. Когда он закончил, Ганнибал и Эбигейл уже ждали его в конце зала. Там располагались восемь огромных —намного больше, чем для вещей —порталов, каждый из которых простирался в ширину и длину, уходя своей верхушкой прямо в купол потолка. Уилл взял Эбигейл за руку, и они втроем шагнули сквозь мерцающую завесу. На мгновение перед глазами полыхнула темнота, а затем они вышли в пышный, залитый солнцем парк. Парк встретил их свежим ароматом цветов. Земля под ногами была усыпана мелким, блестящим на солнце гравием, хрустевшим под ботинками. По обе стороны от аллеи, по которой они шли, тянулись ухоженные клумбы, щедро усыпанные цветами всех оттенков радуги: от ярко-алых маков до нежных сиреневых колокольчиков. Над ними порхали гигантские бабочки с крыльями, сияющими всеми цветами радуги. Слева от них, на идеально подстриженном газоне, величественно возвышались классические статуи античных богов и героев, их мраморные лица казались живыми под золотом утреннего света. Повсюду искрились фонтаны, выбрасывая в воздух тонкие струи воды, которые ловили солнечные блики, создавая крошечные радуги. В воздухе раздавалось мелодичное пение птиц, переплетающееся с тихим плеском воды. По мере того как они продвигались вглубь парка, аллея становилась шире, а по бокам начали появляться изящные кованые скамейки, увитые ароматными плетистыми розами. Звуки становились громче, а воздух — плотнее от запахов цветов и земли. В центре этого великолепия, где аллея расширялась в просторную площадку, возвышалась величественная, богато украшенная карета. Или, скорее, это был целый ансамбль карет, соединенных вместе, образующих подобие элегантного небесного дирижабля, отделанного позолотой и сияющим лаком, запряженного множеством белоснежных единорогов. Рядом с этим чудом стояла гигантская, почти живая статуя, выкованная из бронзы и стекла. Ее распростертые руки держали пылающее солнце — огромные часы, что неспешно отсчитывали время до отправления. Оставалось всего пять минут. Вокруг уже столпилось множество студентов и их родителей, воздух звенел от последних напутственных слов и обещаний. Эбигейл стала еще более радостной, нетерпеливо вытягивая шею, чтобы высмотреть своих друзей среди толпы. Когда они подошли достаточно близко к роскошным каретам, она развернулась перед отцами. — Мне уже пора, — сказала Эбигейл, и ее голос дрогнул от предвкушения. Она подошла к Ганнибалу, встала на носочки и быстро, но крепко поцеловала его в щеку. Затем она остановилась перед Уиллом, мягко вздыхая. На ее губах появилась нежная, понимающая улыбка. — Я обязательно буду писать каждые выходные. И мы скоро увидимся, так что не скучай слишком сильно. Уилл опустил голову, подставляя щеку. Эбигейл быстро чмокнула его. — Будь осторожна, — прошептал Уилл, его голос был глухим и чуть надломленным. — Обязательно! — Эбигейл окинула отцов быстрым, лукавым взглядом и убежала к карете, едва успев бросить через плечо — Люблю вас, папы! Уилл проследил, как Эбигейл ловко садится в карету, уже успев заговорить с какой-то девочкой со смешными косичками. Его плечи слегка поникли, он тяжело вздохнул, и в тот же миг почувствовал мягкое, но уверенное прикосновение к пояснице. — Пойдем, — сказал Ганнибал, аккуратно направляя Уилла обратно, в сторону выхода из парка. До самой площади они шли в молчании. Уилл смотрел куда-то вперед, в пустоту, полностью доверившись направляющим рукам Ганнибала, который изредка бросал на него беспокойные, оценивающие взгляды. В первые дни после отъезда Эбигейл Уилл всегда погружался в особенную, тягучую грусть. — Не хочешь пройтись до сада Тюильри? Сейчас замечательная погода, и там нет такой суеты — Голос Ганнибала был мягким, как бы предлагающим выбор, но его рука на пояснице Уилла не оставляла сомнений. Уилл неопределенно кивнул. Весь путь до сада, который находился прямо рядом с Лувром, Ганнибал безостановочно закидывал его историческими справками и занимательными фактами обо всем, что видел вокруг, словно пытаясь заполнить звенящую тишину в голове Уилла. По саду они шли неспешно, и постепенно Уилл почувствовал, как напряжение медленно отступает. Он остановился, вдыхая прохладный воздух и наслаждаясь откровенной красотой пейзажей. Туристов здесь было по-прежнему много, но их шум казался более приглушенным. — Ты чего? — удивленно выдохнул Уилл, когда Ганнибал вдруг остановился, притянул его ближе и властно поцеловал в щеку. — Прости, — прошептал Ганнибал, его голос был низким и полным скрытой страсти, — Сложно удержаться. Ты невероятно привлекателен даже в самых отвратительных условиях. Прости, что напоминаю, но ты был само очарование, несмотря на прогнившие стены тюремной камеры. А сейчас, когда я вижу тебя, красивого словно божество, на фоне такого великолепия, я не могу... Ганнибал не успел договорить. Внезапно случилось нечто весьма неожиданное и удивительное, то, чего он никак не мог ожидать. Прямо между ними, словно выпущенная пуля, пролетел совсем маленький мальчуган, плечом врезаясь ровно в ногу Уилла. От такого неожиданного и мощного столкновения спустя пару шагов ребенок потерял равновесие и на бегу рухнул на асфальт, всем телом проезжаясь по нему еще на какое-то расстояние, поднимая клубы пыли. Очки с его глаз слетели, надламываясь в переносице с тихим хрустом. Мальчик быстро перевернулся на спину, усаживаясь на попу. Уилл удивленно выдохнул. Сердце ухнуло в груди, и он почти подорвался, чтобы помочь беспомощно сидящему ребенку, как между ними тяжелым, переваливающимся бегом пронесся еще один мальчик. Он был намного крупнее и выше, едва ли не на голову превосходя того мальчугана. Весь в слезах и в истерике, он опустился рядом с упавшим, с силой толкая его в грудь, а затем принялся без разбора лупить кулачищами по лицу, по рукам, везде, куда мог попасть, издавая возмущенные вопли. Уилл замер, ошеломленно переглядываясь с Ганнибалом. Тот, сцепив руки в замок, с абсолютным спокойствием и почти клинической оценкой наблюдал за развернувшейся картиной, иногда с интересом поглядывая на реакцию Уилла, словно на занимательный эксперимент. Сзади них послышался громкий и басистый голос, полный негодования. — Я говорил тебе, Петунья, что не нужно было брать его с собой! Он испортит нам весь отдых! — Это был низкий, тучный мужчина с отвратительными усами, чье лицо уже покрылось багровыми пятнами от гнева, а по толстой шее стекали капельки пота. Он буквально пыхтел от ярости, и его английская речь резко выдавала в нем иностранца. — Нам не с кем было его оставить, — пропищала женщина, идущая рядом. Худая и с неестественно длинной шеей, она выглядела скорее растерянной и испуганной, чем злой. — Значит, надо было сдать его в детдом на это время! — почти прокричал мужчина, его голос эхом разнесся по аллее. Они прошли мимо Уилла и Ганнибала, не замечая их, и резко остановились возле дерущихся мальчиков. Увидев маму, толстый мальчик вскочил на ноги, подбежал к ней и крепко обнял, когда она присела на корточки. Ее лицо тут же стало приторно-сладким. — Ничего страшного, Дадличек, мой хороший, пойдем, мы купим тебе новое мороженое, — сказала она голосом, приторным до тошноты, от которого Уилл невольно скривился. — Да, парень, не расстраивайся так. Мы купим тебе столько мороженого, сколько ты захочешь. Пойдем, — голос мужчины, только что гремевший от злости, вдруг стал совсем мягким, не выдавая и тени предыдущего негодования. Мужчина подхватил плачущего ребенка на руки и оглянулся на маленького мальчика, который все еще тихо сидел на асфальте, внимательно оглядывая свои сломанные очки. — А ты посиди пока на лавке,— резко бросил он, указывая на скамейку поблизости — Не смей вытворять глупостей и уходить, пока мы не вернемся за тобой. Родители с ребенком снова прошли мимо Уилла и Ганнибала, уходя вглубь парка. Толстый мальчик по-прежнему истерически хныкал, пока отец обещал ему все больше новых игрушек и сладостей. Мальчик на земле медленно поднялся. Он нацепил на нос покосившиеся, сломанные очки и яростно, с каким-то отчаянным упрямством, принялся отряхивать свою одежду, словно с нее можно было стряхнуть само унижение. Только сейчас Уилл по-настоящему разглядел его наряд — жалкую пародию на детство. Огромные, бесформенные штаны едва держались на худеньких бедрах благодаря толстому ремню, а в них была заправлена растянувшаяся, местами потрепанная футболка. Отряхнувшись, мальчик послушно, сгорбившись, поплелся к скамейке, едва сумев на нее забраться, и уселся, невидяще уставившись в свои разодранные в кровь ладони. Уилл почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Его чуткий, эмпатичный разум мгновенно впитал в себя всю картину: не просто грязного, неуклюжего ребенка, а маленького человечка, обреченного на унижение, на невидимость, на жестокость и самое горькое – на одиночество. Сердце сжималось от глухой, почти физической боли. Это была несправедливость в чистом виде, несправедливость, которую Уилл всегда ощущал как личное оскорбление. Его взгляд, немой вопрос, скользнул к Ганнибалу, чье лицо оставалось невозмутимым. В этом отстраненном спокойствии не было ни тени осуждения, ни намека на сочувствие – лишь холодное, аналитическое любопытство, и это молчание Ганнибала было для Уилла почти таким же невыносимым, как и вид окровавленных детских ладоней. Уилл медленно подошёл к скамейке и осторожно присел на самой край, не желая спугнуть ребёнка. Ганнибал последовал за ним, становясь напротив ребенка и загораживая его от случайных прохожих своей высокой фигурой. —Привет, —поздоровался Уилл, стараясь звучать мягко и доброжелательно,—Тебе нужна помощь? Мальчик лихорадочно замотал головой, съеживаясь. Щеки его все еще пылали багровыми пятнами, а грязные, исполосованные царапинами руки мелко дрожали. —Ты знаешь тех людей? Того мальчика? Гарри бросил на него быстрый, исподлобья взгляд — слишком взрослый, слишком настороженный для столь малого возраста, — и кивнул, снова уткнувшись взглядом в колени. —Они твои родители? —Нет, — его голос был тихий, на грани шепота, и очень застенчивый, —Я один … без мамы и папы. Что-то острое и холодное кольнуло Уилла под ребра. Губы его сжались в белую нитку. Он бросил взгляд на Ганнибала – тот выглядел задумчивым; на мгновение Уиллу показалось, что его губы дрогнули, а глазах мелькнуло что-то отдаленно напоминающее понимание и сочувствие, насколько это было возможно для Ганнибала. Уилл посмотрел на мальчика ещё раз — такой же маленький, худенький с растрёпанными тёмными волосами и в замусоленной одежде — в нём ожили старые, давно забытые отражения собственного детства. — Давай починим твои очки, — предложил Уилл, пытаясь растянуть губы в подобие улыбки. — Я в этом деле спец. Он протянул руку, наклонившись так, чтобы оказаться на уровне этих огромных, прячущихся глаз. Мальчик замер, затем, после мучительной паузы, аккуратно снял очки и передал их, словно вручая последнее свое достояние. — Молодец, — тихо похвалил Уилл, сомкнув ладони над хрупкой конструкцией. Теплая, едва уловимая волна магии пробежала по его пальцам, наполнив чашечки ладоней мягким золотистым сиянием. Когда он разжал руки, стекла заблестели кристально, оправа выровнялась, словно и не была сломана. Мальчик изумленно распахнул свои огромные изумрудные глаза. Он неуверенно принял очки и стал жадно рассматривать их. А потом аккуратно, словно боясь уронить их и расстроить мужчину, надел на нос. —Спасибо, —едва слышно пролепетал он. — Как тебя зовут? — раздался голос Ганнибала, бархатный и ровный, без повышения тона, но от этого звучащий как официальный запрос. Мальчик вздрогнул всем телом. Он резко поднял голову, и его взгляд — теперь ясный, изумрудно-зеленый, невероятно живой — утонул в темных, непроницаемых глазах Ганнибала, изучая, сканируя. — Гарри, — выдавил он, поеживаясь и усаживаясь поглубже на скамейке. — Хорошее имя, Гарри, — улыбнулся Уилл и кивнул в сторону Ганнибала. — Это дядя Ганнибал, он врач. Он может посмотреть твои ручки, ладно? —Ганнибал,—Уилл бросил на него многозначительный взгляд, выражая в нем просьбу. Ганнибал кивнул, присаживаясь на корточки перед Гарри, сравняв их взгляды. — Это не больно, — пообещал он, и в его тихом голосе была неоспоримая убедительность истины. Большие, ухоженные руки Ганнибала, способные с виртуозной нежностью расчленять плоть, с той же хирургической точностью обхватили детскую ладонь. Кончики его пальцев скользнули по царапинам, и за ними, как невидимая нить, потянулось тусклое, перламутровое сияние. Кожа затягивалась, смыкаясь без следа. Гарри замер, завороженный: сначала одна рука, потом другая. Боль ушла, оставив после себя лишь странное, щекочущее тепло. — Вот и все. Ты очень стойкий, Гарри. Болит что-нибудь еще? Мальчик замотал головой. Колени ныли предательски, но эти незнакомцы уже сделали для него больше, чем кто-либо за всю его жизнь. Требовать большего было бы неправильно. Ганнибал легко, почти невесомо погладил его по голове, поднимаясь. Гарри, окончательно сбитый с толку и от этого еще более настороженный, метал взгляд от одного мужчины к другому; ему было непривычно, что кто‑то проявляет столько внимания и доброты. — А я… — голос дрожал, — я думал, вы хотите меня убить… Ганнибал рассмеялся тихо, почти ласково. — Какая нелепая мысль, Гарри. С какой стати нам вредить такому интересному мальчику? Гарри смущённо опустил голову. Ганнибал перевёл взгляд на Уилла; он стал серьёзнее. — Уилл, — произнёс он спокойно, — я понимаю, что ты чувствуешь сейчас, но нам надо идти. Его опекуны вот‑вот вернутся. Вряд ли они подумают о чем-то хорошем, увидев ребёнка в компании двух взрослых мужчин. Их реакция на наше общество будет примитивной и шумной. В нашем положении лучше обойтись без полиции. Уилл с трудом, будто против силы тяжести, поднялся. Он попытался смягчить гримасу внутренней боли во что-то, отдаленно напоминающее прощальную улыбку для Гарри, и почувствовал, как пальцы Ганнибала твердо и властно сомкнулись вокруг его запястья. — До встречи, Гарри, — сказал Ганнибал, и на его губах застыла та самая улыбка — загадочная, многослойная, обещающая и предостерегающая одновременно. Спустя пару метров Уилл резко вырвал свою руку из захвата, оборачиваясь на Гарри, все еще сидящего на скамейки. Гарри, несмело оглядываясь по сторонам, снял очки и принялся с изумлением их осматривать. — Погоди, Ганнибал — прорычал Уилл, выдыхая и отстраняясь от объятий, которые были скорее смирительной рубашкой, чем утешением. — Давай убедимся, что за ним вернутся. Не хочу всю ночь метаться в мыслях, представляя, как он сидит здесь один дотемна. Или того хуже. Уилл сверлил глазами спину мальчика, пока Ганнибал терпеливо ждал рядом, задумчиво постукивая подушечками пальцев по собственному бедру. Спустя несколько минут показались его опекуны. Мужчина шел, отдуваясь, то и дело вытирая широкой ладонью пот с шеи. На его руках, как трофей, восседал второй мальчик, с особым, демонстративным остервенением поедавший новое мороженое. Женщина суетилась рядом, беспрестанно подтирая ему рот платочком. — Они отвратительны, — сквозь зубы процедил Уилл, чувствуя, как по спине бегут мурашки от брезгливости. — Наиболее примитивные представители человечества, — согласился Ганнибал, и в его тоне звучала не столько критика, сколько констатация биологического факта. Уилл почувствовал на своем плече железную хватку Ганнибала, когда он инстинктивно дернулся вперед, сжав кулаки до побеления костяшек. Толстяк остановился напротив Гарри и разразился громовой тирадой, тыча в него колбасоподобным пальцем. До Уилла долетали лишь обрывки фраз, лишенные смысла – что-то о плохом поведении и уродстве. А потом он услышал о наказании – мальчик оставался без обеда и, возможно, без ужина. Уилл мгновенно повернулся к Ганнибалу, предвидя его реакцию. Лишение еды было для Ганнибала не проступком, а кощунством. Детский голод, который он сам когда-то испытал, застыл в нем вечным холодком. Он его не прощал. Никогда. Лицо Ганнибала не исказилось — оно окаменело. Глаза потемнели и сверкнули ледяным, безличным блеском. Скулы заострились, линия челюсти напряглась, словно перед укусом. — Очень вульгарно — повышать голос в общественном месте, — зазвучал его голос, тихий и ровный, но каждый слог в нем был отточен, как лезвие бритвы. — И непростительно глупо — демонстрировать свою власть, отнимая у ребенка пищу. Это не воспитание. Это примитивная жестокость слабого существа. К этому времени долговязая женщина, словно угадывая невидимую, но нарастающую угрозу, уже уводила бурчащего мужа из парка. Гарри, неловко сползший со скамейки, уныло поплелся следом. — Мы не можем их убить, — выдохнул Уилл, констатируя это больше для себя. Он почувствовал, как знакомая, теплая и неумолимая ладонь Ганнибала легла ему на поясницу, снова направляя, ведя прочь. —Почему нет? – спросил Ганнибал. Спокойно. Как будто спрашивал о погоде. — Потому что у них ребенок, Ганнибал, — Уилл повернулся к нему, заставляя встретиться взглядами. — Мы не станем убивать детей. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. — Нам и не нужно убивать ребенка, — отозвался Ганнибал, и в его ровном голосе слышалось легкое недоумение от необходимости это объяснять. — Если его родители… исчезнут, о нем позаботятся социальные службы. Вполне цивилизованное решение. — Да? — голос Уилла срезал воздух с внезапной резкостью. — И что ты предлагаешь, Ганнибал? Забрать Гарри к себе, а второго мальчика оставить сиротой? Он не виноват в идиотизме своих родителей и не заслуживает такой участи. Он просто продукт своей среды. Кроме того, Гарри - просто ребенок. Он не убийца и, скорее всего, даже не волшебник. А оставлять Гарри на произвол судьбы я не хочу. Я… Я был внутри его головы. Он глубоко несчастен и очень одинок, Ганнибал. Считает себя никому ненужным уродом и … —Успокойся, Уилл, — Ганнибал водил ладонью по его спине, крупными, умиротворяющими кругами, словно усмиряя бушующее животное. Территория парка медленно оставалась позади. — Он не такой уж и простой мальчик, как ты полагаешь. — Что ты имеешь в виду? — Ты обратил внимание на его совершенно очаровательный шрам в виде молнии? — Ганнибал позволил лёгкой заинтересованности окрасить голос. — Я не уверен, пока, но мне показалось, я уловил от него… вибрацию. Что-то выходящее за рамки обычной физиологии. И вообще, страх в его запахе, конечно, доминировал, но сквозь него… пробивался тонкий, почти эфирный шлейф. Не маггловский. Что-то напоминающее … - Ганнибал, не продолжай, я не хочу слышать о том, как ты вынюхивал ребенка, - оборвал его Уилл, усмехаясь. Вдруг он резко обернулся, внимательно вглядываясь вдаль, лихорадочно пробегаясь глазами по толпе туристов. — Что такое, Уилл? — спросил Ганнибал мгновенно, фокусируя на нем все свое внимание. Он наблюдал, как сводятся брови мужчины, как его плечи напрягаются, улавливая невидимую угрозу. — Не знаю, — прошептал он, не отрывая взгляда. — Просто… плохое предчувствие. Словно за нами следят. — Пойдем,— Ганнибал нежно взял его под локоть и повел к массивным дверям ближайшего здания. Им оказалась одна из галерей, примыкавшая к саду Тюильри. Уилл то и дело оглядывался и сдавленным голосом описывал Ганнибалу все, что успел почувствовать в голове ребенка: тесную каморку, взгляды, полные презрения, гнетущее одиночество. Он сводил челюсти и сжимал кулаки, пока Ганнибал неспешно проходил мимо полотен, изредка бросая заинтересованные взгляды к Уиллу и кивая в знак того, что он внимательно слушает. Его внимание, казалось, было разделено между внутренней бурей Уилла и холодной гармонией классической живописи. Уилл не смотрел на полотна. Он был поглощен чужой болью, которая жгла его изнутри. И даже не спросил, зачем Ганнибал привел его именно сюда. Он давно привык к его странностям. Но с каждым новым залом тревога нарастала. И сквозь нее его внимательный ум, выхватывающий паттерны, начал отмечать деталь: один и тот же мужчина. Высокий, в черной футболке, со шрамом-расщелиной на губе. Он появлялся в том же зале, всегда чуть позже них. Раз – случайность, два – совпадение, но три – закономерность. Ганнибал, казалось, ничего не замечал. Наконец, он с видом человека, полностью отдавшегося моменту, грациозно опустился на одну из бархатных скамей в центре зала. Уилл рухнул рядом и впился пальцами в его предплечье. — Теперь я совершенно уверен. За нами следят, — прошипел Уилл, не двигая губами. — Высокий мужчина, черная футболка. Расщелина на губе. Прямо позади нас у «Коронации Наполеона». — С чего ты решил, что его интерес адресован именно нам, Уилл? — Ганнибал медленно повернул к нему голову. — Черт возьми, потому что он ходит за нами по пятам уже полчаса! — Уилл едва сдерживал голос, от чего он звучал еще более напряженно. — Здесь множество людей, и все они движутся по схожему маршруту, наслаждаясь одними и теми же шедеврами. — Я сейчас не наслаждаюсь никакими шедеврами! — Уилл бросил на него взгляд, полный ярости и немого вопроса: «Как ты можешь быть так спокоен?» — Печально, —тихо вздохнул Ганнибал, его губы разочарованно дрогнули. — Прошу, просто поверь мне. Давай уйдем отсюда сейчас же и аппарируем домой. — Мой дорогой Уилл, я всегда тебе верю. Если тебе будет спокойнее уйти - конечно, пойдем. Слишком много… впечатлений для одного утра. Уилл вскочил мгновенно, как будто его отбросило пружиной, и зашагал к выходу из зала. Он не видел, как Ганнибал медленно поднялся со скамьи. Не видел, как его пальцы, будто нечаянно, провели по бархату сиденья, оставив там маленький, почти невесомый прямоугольник из тонкого картона. Обычная визитка. Без имени, без титула. Только номер телефона, выгравированный элегантным шрифтом. Она пролежала на темно-бордовом бархате лишь мгновение — ровно до тех пор, пока фигуры двух мужчин не растворились в дверном проеме. Широкая, грубая ладонь в кожаной перчатке резко накрыла карточку, словно хищная птица хватает добычу. Пальцы сжали ее, смяв тонкий картон. Незнакомец знал, что это было. Приглашение.

***

Весь оставшийся день Уилл провёл в одиночестве в своём сарае — большом, пахнущем маслом и деревом ­— где он мог оставаться наедине с собой и методично, почти медитативно совершенствовать свои любимые моторы с помощью магии. Но сегодня магия была грубой, а мысли — хмурыми и навязчивыми. Сначала уехала Эбигейл, потом этот беззащитный мальчик с грустными глазами. И эта слежка, навязчивая, как зуд под кожей. К вечеру, когда Ганнибал надоел ему особенно сильно, настойчиво стуча в дверь с предложениями о еде, Уилл наконец вышел, перемазанный в грязи и масле, но слегка успокоившийся от монотонности физического труда. После горячего душа, смывшего с него и грязь, и часть напряжения, и после плотного ужина — который Ганнибал, видимо, задумал как компенсацию за пропущенный обед и весь тяжёлый день — Уилл размяк. Он дремал на диване, закинув ноги на колени сидевшего рядом Ганнибала, полностью расслабленный жаром от камина и сытостью. Ганнибал с тихим, сосредоточенным интересом перечитывал газету, которую Уилл показал ему ещё вчера. Статья предупреждала о новом серийном убийце, предположительно перебравшемся из Америки во Францию, и призывала читателей к бдительности. Сознание Уилла, ускользающее ко сну, беспокойно дёргалось на грани: Ганнибал ничего не перечитывает, у него отличная память. — Занимательная статья, Уилл, — нарушил тишину Ганнибал. Второй рукой он бездумно, почти автоматически поглаживал его по голени, пальцы время от времени находили зажим в мышцах и мягко разминали его. — Теперь во Франции на одного серийного убийцу больше. Кажется, мы невольно задали моду. Или, быть может, определённый тип психики просто тяготеет к местам, где искусство уже оценено по достоинству. Уилл что-то неразборчиво промычал, балансируя на самой грани сна. Ганнибал улыбнулся, задерживая взгляд на его лице — умиротворённом, с румянцем от огня на щеках. Такая картина была редкой и бесценной. Спокойный Уилл был самым хрупким и самым прекрасным его произведением. Ближе к полуночи, когда Ганнибал читал уже другую книгу, не переставая мягко поглаживать ноги Уилла, лежащий рядом телефон громко завибрировал. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев, звук был оглушительным. Ресницы Уилла затрепетали, он сонно приоткрыл глаза как раз в тот момент, когда Ганнибал аккуратно, боясь разбудить, перекладывал его ноги с колен на диван. Ничего не сказав, лишь на мгновение коснувшись взглядом его полуспящего лица, Ганнибал взял телефон и вышел из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. В голове Уилла, ещё мутной от сна, тут же зашевелилась тревожная мысль: кто может звонить Ганнибалу? У того был номер Уилла, номер Эбигейл. И всё. Пообещав себе разобраться утром, измученный тревогами прошедшего дня, Уилл снова закрыл глаза, засыпая.