Крепость и тень

Лайам взял свое смятое, лежащее на полу, пальто и вышел за дверь ангара. Район оказался ему знакомым, это место находилось в нескольких километрах от его дома. Туман рассеялся. Он быстрыми широкими шагами направлялся в сторону своей квартиры, сдерживая рвущуюся наружу ярость, но уже не на тех людей, а на себя самого. Ночной ветер обдувал его бледное лицо, окончательно высушивая брызги крови. Тьма, освещенная лишь редкими тусклыми фонарями старого парка, старательно укутывала его, скрывая страшные следы мести, окрасившие в алое его стройное тело.   Кассиан появился почти сразу после окончания кровавой сцены. Он громко, яростно и пафосно ворвался в помещение. Его взгляд, привыкший к виду власти и денег, на секунду остекленел от шока. Это был не хаос — это был порядок, ужасающий в своей стройности. Три искалеченных тела. И в центре, на стуле, сидел бледный, связанный, плачущий Адриан. Сердце Кассиана пропустило удар, затем снова, еще и еще, наращивая стремительный темп. Разум помутился от нахлынувших чувств, он возбудился, морально и физически, но не от вида кровавой сцены, а от осознания того, кто эту сцену создал. Он внимательно смотрел на следы крови на полу, ведущие к двери. Он видел картину возмездия и понимал — это сделала не жертва. Это сделал хозяин. Его бешено бьющееся сердце на мгновение сжалось в ледяной ком из ужаса, ярости на себя и...гордости. Безумной, животной гордости за него, гордости и животного наслаждения от того, что этот монстр, скрытый в пучине безразличия, наконец явил себя ему, в самой прекрасной, кровавой сцене. Его экстаз прервал визг Адриана. Тот, увидев в нем спасителя, стал истерически кричать, звать на помощь, моля освободить его.  «Кассиан, ты пришел! Пожалуйста, спаси меня! Он…Он монстр, демон, он убийца, он хочет меня убить, он сказал, что убьет меня! Спаси меня, Кассиан, я…я люблю тебя! Пожалуйста, убей его. Он монстр, монстр, монстр…» – его голос, раньше срывавшийся на крик, теперь затих, повторяя, словно мантру, лишь одно слово. Кассиан испытал отвращение, к Адриану и к себе. Как он вообще мог пустить на свою территорию и в свою постель столь жалкое слабое и грязное существо. При одной мысли о том, что он ласкал и входил в это тело Кассиана пробила дрожь, а желудок свело в немом спазме протеста. Хотелось сейчас же вымыться в спирте, продезинфицировать себя внутри и снаружи, смыть все прошлые следы его связей с недостойными людьми.  «Заткнись»– прорычал он, громко, жестко, сквозь стиснутые от отвращения, зубы. Он резко развернулся и направился к двери, следуя по кровавым следам своего монстра. Верно, теперь Кассиан окончательно признал Лайама своей собственностью. Увидев эту сцену он понял, что никто, больше никто не имеет права находится рядом с ним. Только он, только Лайам, такой же монстр, как и он. Все остальные слишком грязные, слишком пошлые, слишком фальшивые. Он сел в машину, отдав приказ медленно двигаться по направлению к дому Лайама. Кассиан достал телефон и отправил сообщение. Без номера или какого либо индификатора. Ничего лишнего, только сухая строчка из слов, сводящая судьбу человека к равнодушной последовательности букв: «Адриан Питерс. Клиника «Нордвуд». Диагноз — невменяемость.Весь компромат на семью Питерс должен быть собран в кратчайшие сроки и отправлен в полицию и отдел по борьбе с коррупцией» Он отложил телефон, зная, что устранил угрозу и наказал виновных. Кассиан увидел Лайама, шедшего по темной улице. Ровный уверенный шаг, черное пальто, скрывающее следы его кровавой расправы. Приказ остановить машину был отдан громко и резко. Не дожидаясь окончательной остановки, он открыл дверь и вылетел на улицу. Уже не тот гламурный и великий Бог — а дикий зверь, увидевший свою собственность. «Лайам!»– громкий зов, словно лезвие, прорезало ночную гнетущую тишину.  Лайам остановился. Медленно повернулся. Его лицо было скрыто под маской отстранённости. Но в глазах, которые встретились с взглядом Кассиана, бушевала буря из стыда, ярости и разочарования. «Вы очень способный человек, Господин Грейв» – произнёс Лайам, и каждое слово было отточенной стальной иглой, вонзающейся в сердце. «Ваш любовник поистине достоин вас. Прошу, не огорчайте его, и остальных людей, согревающих ваше одеяло, создавая у них иллюзию, что между мной и вами что-то может быть. Для всеобщего спокойствия, предлагаю нам завершить наше сотрудничество. Всего доброго.»  Ровный спокойный голос, такой же, как при первой встрече. Тон и взгляд, которые не просто очерчивают территорию, а отбрасывают как можно дальше, из зоны видимости. Он развернулся и ушёл. Не побежал. Ушёл с достоинством короля, покидающего поле боя, которое недостойно его. Кассиан остался стоять, пронзённый насмерть этой холодной вежливостью. Он понял. Он потерял то хрупкое принятие, царившее между ними. Не потому, что Лайам испугался, а потому что он презирал его. Лайам заперся в своей квартире. Дрожащими руками он скинул окровавленную одежду и сложил её в пакет. Его трясло. Не от страха, а от отвращения. К себе. К своей природе. К той твари, которой он стал, и которую Кассиан, конечно, теперь увидел. Он был уверен — для Кассиана он теперь лишь «испорченный товар», «сломанная игрушка», показавшая своё уродство. Он достал лезвие. Старое, верное. И начал резать. По рукам, по бедрам, добавляя поверх старых белых шрамов новые раны, смешивая свою кровь с кровью своих жертв. Глубоко. Чтобы заглушить душевную боль физической. Чтобы получить искупление за жестокость своей натуры. Чтобы наказать себя за слабость, за то, что позволил себе надеяться. В это время Кассиан стоял под его окнами.Он чувствовал только всепоглощающую пустоту и ярость от того, что все его планы и расчеты снова пошли прахом из-за ошибки одной тупой твари. Он видел, как в окне Лайама погас свет. Его жажда обладать этим человеком снова вышла на новый уровень. Он хотел его всего, хотел его стойкость, жаждал его силы, требовал его безжалостности. Не сломать, не присвоить себе отдельные его части, а обладать всем им. Довести контроль и обладание до абсолюта.   Он снова достал телефон: «Сделайте его пребывание в больнице хуже, чем смерть» Это было его первое, немое покаяние. Не оправдание. Констатация. «Я уничтожил того, кто причинил тебе боль» А потом он пошёл на отчаянный шаг. Он подошел к двери квартиры и позвонил в домофон. Голос Лайама в трубке был безжизненным: «Кто?» «Лайам, это я Кассиан, я не прошу впустить меня, но прошу, выслушай» – его голос был полон мольбы.  Он опустился на колени перед дверью, прямо на грязный пол, пачкая свои дорогие брюки. Не потому, что это был искренний порыв и желание получить прощение. Это была четкая инструкция из детства: встать на колени, когда это необходимо, сказать нужные слова, когда этого требует человек и ситуация.  «Я не прошу прощения. Я его не заслужил. Я прошу только одного... Дай мне шанс... Дай мне шанс смыть эту грязь с себя, стоя рядом с тобой. Не как хозяин… Как... как твой страж. Как твой ученик. Научи меня быть достойным того, кто ты есть. Научи меня... или убей. Но не отворачивайся. Пожалуйста.» Как опытный хищник он притворялся слабым и покорным, чтобы ослабить бдительность противника, чтобы было время найти слабые места и ударить прямо в них, возвращая себе преимущества. Кассиан не слепой гордец, он зверь, хитрый, опытный и достаточно гибкий. Он закончил и опустил голову, ожидая приговора. Он сделал видимость, что затоптал свою гордость перед тем, кого считал сильнее себя. Видимость, что он отдал ему всю власть. Он искусно создал иллюзию того, что теперь его судьба висела на волоске. Тишина длилась вечность. Потом он услышал щелчок дверного замка. Дверь открылась. Это не было приглашением, или уступкой, это было продолжение извращенной игры двух монстров. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая шум с улицы. В прихожей стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Кассиана и тиканьем часов в гостиной. Лайам не смотрел на него. Он стоял спиной, его плечи были напряжены под тонкой тканью серого свитера. Он не предлагал пройти, не предлагал сесть. Сам факт того, что он впустил его, был уже актом колоссальной силы. «Либо говори, что хотел сказать, либо пиздуй подальше отсюда»– голос звучал глухо, без интонации, лишь с едва заметными нотками усталости. «Я не уйду» – не угроза, не приказ, а факт, твердый и неоспоримый.  Лайам медленно повернулся. Его лицо было маской. Но Кассиан, привыкший читать мельчайшие микровыражения, увидел всё: запекшуюся в уголке рта чужую каплю крови, неестественную бледность, тень чудовищной усталости в глазах. И главное — ту самую пустоту, которая бывает только после того, как душа выжгла себя дотла. «Что тебе ещё от меня нужно? Зрелище закончилось. Ты получил своё шоу. Убедился, что я не тот прилизанный питомец, которого ты хотел приручить? Что я — чудовище, которое ты сам и разбудил.» – голос такой же сухой, но теперь сквозь эту сухость пробивается нотки металлического гнева. «Я смотрел не шоу. Я смотрел на произведение искусства. На самую честную и яростную вещь, которую я видел в жизни»– Кассиан сделал маленький шаг навстречу. Не как жест угрозы, а как мягкая просьба, попытка приблизится к сопернику. «Прекрати. Ты ненавидишь беспорядок. А я... я сегодня — сам беспорядок. Грязный, кровавый, неподконтрольный. Ты не вынесешь этого»– горькая усмешка тронула бледные губы Лайама. «Ты ошибаешься. Всю свою жизнь я был окружен стерильным, выверенным, подконтрольным порядком. И я сгнивал заживо от скуки. Ты...» – его голос дрогнул: «Ты первый, кто вдохнул в этот затхлый мир настоящий воздух. Да, он пахнет кровью, мусором, табаком и дешевым кофе. Но это запах жизни и свободы. Моей свободы, которую я нашёл только в тебе»– это были самые правдивые слова Кассиана с тех пор, как он встретил Лайама. Чистая правда без прикрас и без утайки.  «Перестань... не говори так. Не превращай это... в романтичную сказку. Ты видел, на что я способен. Ты видел моё дно». «И я готов спуститься на твоё дно и жить там с тобой. Потому что твоё дно честнее, чем все вершины, которые я покорил. Я не предлагаю тебе подняться в мой мир. Я прошу позволения остаться в твоём». Он, наконец, замолчал, дав своим словам повиснуть в воздухе. Это была его последняя и самая честная ставка. Он не просил прощения. Он просил причастия. Причастия к его тьме. Лайам долго смотрел на него, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, он вот-вот взорвётся криком или вытолкнет Кассиана за дверь. Вместо этого его плечи медленно опустились. Вся борьба, всё напряжение вышли из него, оставив лишь бесконечную усталость. «Я не хочу, чтобы ты меня спасал». «Я и не буду. Спасать — значит считать тебя слабым. Я буду... стоять на страже. Чтобы никто и никогда не посмел снова заставить тебя делать то, что ты сделал сегодня. Чтобы твоя ярость была только твоим выбором, а не необходимостью»– он говорил тихо, с нажимом, требуя принятия и веры.  В словах Кассиана не было полной искренности, и оба это прекрасно понимали, как понимали и то, что ничто не сможет помешать Кассиану остаться в этой квартире. Лайам закрыл глаза. Он сделал шаг назад и, не глядя, махнул рукой в сторону гостиной. «Делай что хочешь» – не уступка, но компромисс.  Лайам, измученный чередой сегодняшних событий и пустых откровений, впустил другого зверя на свою территорию, понимая, что он не сможет победить равного ему по силе. «Спасибо» Для Кассиана это было не просто приглашение, это была одна из величайших побед в их противостоянии. Он проник на территорию противника, теперь ему открывались возможности для более детального, глубокого изучения и поиска возможности для контратаки. Их борьба вышла на новый уровень.