Крепость и тень

После яростного признания все, казалось, осталось прежним, но одновременно вместе с этим все поменялось. Они делали все то же самое, так же пили кофе, курили на светлой мансарде, обнимались, целовались, занимались сексом, но все было не так. Легче, ближе, свободнее. Словно последние, почти невидимые, но тяжелые оковы с дребезгом и шумом разбились. Они стали все сильнее отдаляться от внешнего мира, оставив только необходимые контакты. Все сильнее замыкались в собственной экосистеме. Они не принимали мир, а мир не мог принять их. Они оба понимали, что для мира их любовь извращенная, ненормальная, слишком мрачная и непонятная. За днями шли недели, за ними тянулись месяцы, казалось, что судьба дала им уже все испытания, которые могла, а теперь просто оставила спокойно строить свой мир, огораживая его прочными стенами. Оба сбросили груз сомнений, признались друг другу во всем, отбросили все стеснения и недомолвки. Лайам теперь в моменты сильной усталости после долгой изнурительной работы мог просто протянуть руки к Кассиану, позволяя тому раздевать его, купать, одевать в пижаму и просто долго-долго ходить по квартире с ним на руках. После всех этих страхов и сомнений, стен и защит он просто позволял себе быть хрупким и слабым, только с ним, только потому что он может стать опорой, когда Лайам просто физически и психологически истощался. Кассиан теперь мог позволять себе быть капризным, за едой он мог просто отодвинуть от себя тарелку и признаться, что больше не может есть, что его тошнит. И он точно знал, что после этого Лайам спокойно заварит ему некрепкий чай, чтобы унять тошноту и раздражение в желудке. Один раз они лежали на кровати перед сном, Кассиан читал книгу вслух, а Лайам лежал головой у него на животе, руками обнимая за талию. Раздался звонок телефона, Кассиан дочитал предложение, взял телефон и ответил на звонок. Тут же раздался громкий крик: «Кассиан, сучонок! Ты думал, что, если сменишь номер, я тебя не найду? Ты предатель, последний человек! Слушай меня, ты сейчас же вернешься в семью и перестанешь тратить все наши усилия впустую, слышишь меня?» – звонил дедушка Кассиана, Господин Грейв, Кассиан отодвинул трубку подальше от уха, из которой до сих пор звучала гневная тирада старика. Он сжал переносицу большим и указательным пальцами, нахмурив брови. Начинала болеть голова, как инстинктивная реакция тела на призраков прошлой жизни. Лайам видел состояние Кассиана и слышал гневную речь его деда. Он нахмурил брови и протянул руку, давая знак передать ему трубку. И Кассиан передал, без сомнений и без вопросов. Он коснулся его головы рукой, ища облегчения и успокоения. Лайам включил громкую связь, а затем прервал поток гневных слов: «Ты закончил?» – весомый, грубый, холодный голос, который заставил Кассиана открыть глаза и удивленно посмотреть на него, приподняв брови. «Ты кто такой? Какое право ты имеешь так со мной говорить!?» – Лайам, услышав этот вопрос, посмотрел на Кассиана и хитро улыбнулся. «Я тот, кто имеет уникальное право говорить за Кассиана Грейва» – Кассиан, увидев его улыбку, а затем, услышав его слова, откинул голову на подушку и тихо, но счастливо рассмеялся. «Ха, так ты та самая грязная шлюха, которая раздвигает ноги перед моим внуком…» – Лайам перебил его, не желая терпеть его оскорбления и парировал: «Ну я уж точно лучше, чем твоя жена, которая после того, как ты ее трахал, еще несколько часов блевала в сторонке от отвращения» «Ты…ты…ты, как ты смеешь… К-как…» – было слышно, что старик, всю жизнь привыкший быть выше всех, просто не знал, что ответить на такую грубость. «Да я. А теперь слушай внимательно и запоминай. Кассиан больше не имеет к тебе никакого отношения, и ему и мне на тебя плевать, так что нет смысла звонить и кричать. Поэтому, дедуля, советую тебе заткнуться и спокойно ждать свою смерть. Я что прослежу, чтобы Кассиан, как хороший внук, обеспечил тебе могилу на кладбище. На роскошь не рассчитывай, но тебе будет достаточно.» – не дожидаясь ответа старика, он повесил трубку и заблокировал номер. Он смотрел на Кассиана, который раньше сдерживал смех, чтобы не портить атмосферу его гневной тирады, а теперь смеялся в голос. Громко и торжествующе. Лайам просто улыбнулся, смотря на него. Затем, когда он успокоился, просто протянул ему телефон и принял предыдущую позу, ложась головой на его все еще сотрясающийся от смеха живот. Кассиан отложил телефон и, все еще ярко улыбаясь, погладил его по голове. «Мне кажется, что у старика, после таких слов прихватит сердце» «Хм. Значит, умрет быстрее» «Ха-ха-ха…» – Кассиан снова разразился смехом, не от оскорбления старика, а от того, что Лайам так просто и так виртуозно смог победить человека, который все детство вселял в него страх. «Тебе запрещено слушать эти бредни. Если позвонит снова, сразу бросай трубку и блокируй номер. Будет доставать – запихни в дом престарелых.» «Слушаюсь, мой Господин» – Лайам после этих слов гневно взглянул на него и ущипнул за бок, вызывая тем самым новый приступ громкого смеха. Пришла зима. В этот раз Лайам встретил холодную погоду намного легче, чем раньше. Благодаря правильному уходу и медицинским процедурам его суставы окрепли, уже не было той неприятной скованности в теле и тупой боли, которые неизменно приходили к нему вместе с холодами. Прошел почти год с момента их встречи. Но это не вызывало у Лайама радости, или предвкушения. Приближалась годовщина смерти его сестры, самое тяжелое время, когда он вспоминает весь ужас прошлого и часто вредит себе. Но теперь. Лайам долго стоял в ванной и смотрел на острое лезвие одноразовой бритвы, в голове проносились картинки того, как лезвие скользит по коже, как за ним тянется дорожка алой крови, в груди нарастала тяжесть. Каждый раз в это время он возвращается туда, в ту мерзлую темную ночь, когда его сестру убили и осквернили у него на глазах, когда он потерял то единственное, что могло держать его на плаву, когда он был вынужден плыть по течению и играть по жестоким правилам мира, стараясь выжить, без цели, просто потому что надо было зачем-то жить. Лайам сжал руку, сломав пластиковую ручку бритвы, пластик впился в кожу, причиняя боль. Лайам очнулся, сломанная бритва со звоном упала в раковину. Он вышел из ванной, окинул взглядом квартиру, глаза зацепились за него, он тихо сидел в кресле у окна и читал книгу, солнце освещало его золотистые волосы, которые уже можно собрать в маленький хвост на затылке, зеленые глаза скользили по страницам книги. Словно картина, такая светлая и яркая, такая отличная от того, что творилось сейчас внутри Лайама. Он сделал шаг к этому свету, который не был светом, он сделал шаг в другую, их общую тьму, он впервые в жизни сам решил найти защиту. Шаг, шаг, шаг... Сердце отдавалось глухими ударами в груди, все смешалось, страх, волнение, жажда, надежда, ненависть, отвращение, тепло, нежность, картины прошлого и картины настоящего. Все это сплеталось в клубок, лишало всех мыслей, делало взгляд пустым. Он шел на автомате к той единственной возможной точке опоры, которую признал. Он остановился у кресла, смотря пустым взглядом на Кассиана. Кассиан заметил это и понял, что с ним что-то не так, в груди вспыхнул страх и тревога, в голове возникли образы той самой, уже далекой, но неизменно яркой, кровавой сцены. Он отложил книгу и развел руки в сторону, приглашая в свои объятия. Не потому, что знал, что так нужно, а потому что надеялся, что имеет право это сделать. Он боялся, волновался, что его отвергнут, боялся, что так и не заслужил быть рядом в этот самый страшный момент для Лайама, когда он уходит в себя, в свое прошлое и боль, когда он больше не может видеть ничего и когда его единственным путем становится причинить себе боль, чтобы вернуться в реальность. И Лайам подошел, одним рывком, как животное запрыгивает в безопасную нору после долгого бегства от смерти. Он сел ему на колени, поставив ноги по обе стороны от его ног и прижался к Кассиану всем телом, ощущая новую точку опоры, которая могла удержать его в реальности. Она не причиняла боли, а согревала, давала тепло, надежду и безопасность. Давала то самое и давно потерянное чувство смысла существования. Он обнял Кассиана за шею и уткнулся носом в плечо. А Кассиан просто обнял его в ответ, утешающе гладя его по спине. Внутри все ликовало и наполнялось удовлетворением от того, что он заслужил быть рядом с ним, сейчас, именно в этот момент. Кассиан знал, что близится годовщина смерти его сестры, знал и старался быть дома, быть рядом. Он не упускал его из виду больше чем на 5 минут, не уезжал из дома, поручив все дела своим заместителям, это выматывало, но это для был него единственный возможный выход. Но теперь Лайам сам пришел к нему, давая понять, что все не зря, что он заслужил, что его окончательно приняли и впустили в самое сокровенное и потаенное место мира Лайама. Они долго сидели в тишине, пока Лайам не пришел в себя. Он глубоко вдохнул, чувствуя уже такой привычный и родной запах Кассиана. «Касс...» «Хм» «Ты... Ты сходишь со мной к сестре?» «Да, конечно.» Лайам смотрел на надгробную плиту, красивую, из белого камня, под ней лежал букет красивых розовых гвоздик. Лайам не помнил, какие цветы она любила, или вообще никогда этого не знал. Но ему казалось, что ей бы понравились такие нежные розовые бутоны. Просто потому, что девочкам, наверное, нравится розовый. Белая плита отражала мягкий зимний солнечный свет, становясь ярким белым пятном в этом городе смерти и покоя. Он установил его всего несколько лет назад, после того как очень долго искал могилу сестры. Ее похоронили за государственный счет, мать тогда не захотела забирать ее тело и заниматься ее погребением. Много лет у этой смелой и любящей девочки был только номер могилы, без имени и без тех, кто мог бы ее навестить в этом холодном месте. И теперь Лайам смотрел на плиту с высеченном на ней именем и двумя датами, без фото, потому что их не осталось. Рядом с ним стоял Кассиан и просто держал его за руку. Но тут Кассиан сделал то, чего он никак не ожидал от него. Кассиан поклонился надгробному камню и прошептал: «Спасибо» – тихая искренняя благодарность, в голосе слышались тепло и искренность, словно перед ним был не мертвый мрамор, а реальный живой человек. Кассиан выпрямился и увидел непонимающий взгляд Лайама. «Она спасла тебя, тем самым спасла и меня, подарив мне встречу с тобой. Она хотела, чтобы ты жил и хотела, чтобы ты не испытывал боли, я тоже этого хочу, значит, это твоя обязанность. Перед ней и передо мной» Кассиан не врал и не говорил эти слова для показухи или убеждения. Он действительно так думал. Он точно знал, что не встреть он тогда Лайама, что не сломай он свои убеждения о его твердую волю, он бы окончательно превратился в тех, кого презирал и ненавидел. Он стал бы таким же как его дед и отец. Женился бы на той, кого выбрали родители, потому что это выгодно и потому, что ему было бы все равно, сделал бы наследника, который был бы для него не важнее, чем мебель, менял бы любовников и просто жил в этой потускневшей черно-белой фотографии, без смысла, без чувств и без оттенков. Лайам сжал его руку и улыбнулся, смотря на надгробие. Он повторил его движения и сказал то, что не мог сказать долгие годы: «Спасибо» – одно тихое слово благодарности, которое запоздало на несколько лет, наконец-то сорвалось с его губ. Лайам не перестал винить себя, тот день до конца жизни будет приходить к нему в кошмарах, но он больше не извинялся. И теперь у него есть тот, кто проснется посреди ночи и успокоит его, обнимая и помогая почувствовать себя в безопасности. Они ушли, зная, что будут просто жить. Боясь и тревожась, радуясь и смеясь, они будут жить той самой жизнью, не идеальной, непонятной никому другому, в их собственном темном и грязном мире, где они нашли ту единственную истину, которую они могли бы принять и понять. Но они вернутся сюда снова к этой маленькой смелой девочке, которая своей любовью дала им шанс обрести что-то новое, что-то, что теперь полностью принадлежит им. Конец.