Ошибка выжившего

Габриэль было двенадцать, но внутренне она ощущала себя гораздо старше, как человек, который прожил не одну жизнь. Школа была крайне скучным для нее местом, ведь в точных и естественных науках ей не было равных, а сама она даже задумалась об использовании своих обширных знаний о технологиях будущего для успешной карьеры, которая вытянет ее семью из нищеты. Что-то новое она могла слышать только на географии Штатов или же истории, что подтверждало то, что когда-то она жила именно в Европе. Некоторые одноклассники ее побаивались, остальные уважали за силу, которую она не стеснялась проявлять. У нее все еще были проблемы с выражением эмоций: Габриэль могла смотреть слишком пристально, говорить слишком прямолинейно или вовсе молчать, уходя в себя на несколько часов. Если кто-то пытался дразнить, она не плакала, как обычные девчонки. Она спокойно смотрела на обидчика, а потом резко хватала за руку — и на мгновение мир для него вспыхивал белым туманом. Слепота длилась секунду, но этого было достаточно, чтобы хулиган отшатнулся, выругался и больше не подходил. После школы она почти всегда шла в библиотеку. В помещении пахло пылью и бумагой, и это было лучшее место, чтобы восполнять свои знания о мире, а также черпать информацию по строению тела. Да, одно дело чувствовать и повиноваться инстинкту своей способности, а другое — понимать, как сращивать те или иные мышцы. Её способности требовали энергии, а значит много сна или же еды. Поэтому ее маленькие эксперименты на лягушках или прочих зверушках в местных парках были не особо длительными по времени. Она никого не мучала, только изучала свое ощущение от живых существ и исправляла повреждения органов. Травмы живых существ раззадоривали силу внутри нее, которая хотела вернуть все к правильному состоянию.

***

Дома становилось всё хуже. Отец всё чаще брал заказы на контрабанду для мафии. Он не был жестоким человеком — просто запутавшимся. У их семьи было много долгов, а у него только бесперспективная работа на заводе. — Как ты можешь такое предлагать? - шипела мать, дрожа от злости. — Она ребёнок, Джейсон. Ребёнок! — А что нам жрать? — отвечал отец, не повышая голоса. Он говорил тихо, устало, ведь сам был не в восторге от собственного предложения. — Она может помочь. И они платят. — Платят, — горько повторяла мать. — За опасность. За кровь. За… это!

***

В тот вечер отец впервые привёл её к Нине, главе местной русской мафии. Подвал встретил её густым запахом металла, старой крови и перегретой электроники, которая гудела под потолком. Свет мигал, оставляя углы в полумраке. На металлическом столе лежал мужчина лет под сорок в пропитанной кровью рубашке, прилипшей к коже. Кровь лилась из раны, а мужик постепенно бледнел. Похоже, пуля прошла наискосок, разорвав сосуды и мышцу изнутри. Он дышал рывками, будто за каждый вдох приходилось бороться. — Это она? — Нина приподняла бровь, оглядывая Габриэль словно товар. — Она, — ответил он и пробормотал дочери, почти неслышно, — не подведи. Нина щёлкнула языком. — Милая, — протянула она, обращаясь к ней на русском, — сможешь спасти? Времени мало. Габриэль не ответила сразу. Тело дрожало от странного предвкушения. Она никогда еще не использовала способности на людях, только смотрела или же “чинила” животных. А тут перед ней живой человек…пока еще живой. На фоне играло радио и создавало немного абсурдную атмосферу для тех кто понимал текст: Что ж ты, фраер, сдал назад Не по масти я тебе Ты смотри в мои глаза Брось трепаться о судьбе Габриэль слабо улыбнулась, будто раньше уже слышала эту песню и подошла к столу. Мужчина смотрел на нее мутным взглядом, но его тело пахло для девочки страхом смерти. — Я… я не хочу… - прохрипел он. — Тише, — произнесла Габриэль спокойным голосом. Внутри ее трясло от новизны ощущений. Она положила ладонь на грудь мужчины — кожа была горячей, липкой. В тот же миг чужая боль ударила в неё так резко, что ноги подкосились. Ей показалось, что она падает куда-то во тьму. — Эй. Эй-эй, petite, — раздалось откуда-то сбоку. Ее подхватил парнишка лет семнадцати, худощавый, но со слишком серьезным взглядом для своих лет. Габриэль оперлась на парнишку и выровняла выровняла дыхание. Потом пальцем свободной руки начала выстукивать ритм играющей песни. Помню, как ты подошёл Как поскрипывал паркет Как поставил на мой стол Чайных роз большой букет И позволила силе пройти. Почувствовала, как под пальцами плоть поддаётся. Волокна мышц тянутся друг к другу, словно пытаясь снова стать цельными. Сосуды ищут свои половинки, находят — щёлк — соединяются. Кровь перестаёт течь наружу, возвращаясь в привычный поток. Пуля была глубже. Она почувствовала её сквозь кожу. Маленький чёрный кусочек металла, застрявший в мышце. Чужеродный. Неправильный. Его надо убрать. Она сосредоточилась, чувствуя, как уходит сила. Металл толкнулся наружу — аккуратно, точно. Пуля выскользнула из ткани и мягко ударилась о стол, звякнув едва слышно. — Oh mon Dieu…— пораженно выдохнул парнишка рядом с ней. Габриэль понимала, что работа еще не окончена. Сердце мужчины билось часто, сбивчиво, но неравномерно. Она провела ладонями вверх к ране. Все постепенно затягивалось, а дыхание мужчины, выравнивалось. Когда работа была окончена, девочка снова покачнулась, но парнишка держал ее. — Petite… Посмотри на меня. Ты молодец. Слышишь? Мо-ло-дец. Она не отвечала. Просто смотрела смотрела на свои руки — грязные, в чужой крови — и пыталась понять, чувствует ли что-нибудь. Радио всё ещё играло: Как узнали, что ты мент Кипишнулся в бар Исток Все растаяли в момент Вдруг облава и гоп-стоп После этого всё стало только хуже. В другой день привели мужчину с вырезанным глазом. — Попробуешь, милая? — спросила Нина. Она относилась к девочке как к инструменту и Габриэль это понимала. Поэтому старалась быть полезной. Пока что ей нечего противопоставить этой женщине. Она вдохнула, снова вслушиваясь в музыку по радио. Габриэль положила руку на лицо мужчины. Чувствовала его ужас и тяжелое дыхание. И процесс пошел. Новый глаз — точная копия старого — рос из его тканей. Белок наполнялся, сосуды проступали, радужка окрашивалась в нужный цвет. С каждым разом у нее получалось все лучше. Когда она закончила, Габриэль рухнула на стул, пытаясь отдышаться. К ней подошел Сергей или как он просил к себе обращаться - Серж. Он протянул ей шоколадку. — Tiens. На, — сказал он. — Сахар поможет. Она не знала, зачем он это делает. Но впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на тепло.

***

Габриэль росла, и вместе с ней росла её сила. В школе она быстро стала лучшей ученицей. Учителя ценили её за собранность и острый ум. Одноклассники относились настороженно: она была слишком тихой, слишком внимательной и слишком надменной по отношению к ним. Сверстники казались ей шумными и предсказуемыми; она чувствовала, как внутри них бушуют гормоны — грубые, хаотичные, мешающие думать. Свои собственные всплески эмоций она могла подавлять за секунду, как будто щёлкала выключателем. При этом её вид никак не вписывался в образ “примерной отличницы”. Она ходила с насыщенным зелёным цветом волос, слегка неоновым у кончиков. Учителя вздыхали, одноклассники шептались, но ей было всё равно. Для нее это было единственным выражением подросткового бунта и отдушиной. Путь, который она выбрала, был ясен давно: школа — гранты — большой университет — успешная карьера и финансовая независимость. Габриэль понимала, что ей лучше всего подойдёт работа, где нужны мозги, системность и упорство. Она знала, как будут развиваться технологии, — где рынок рухнет, что станет трендом, какие специальности исчезнут. Это давало ей преимущество. К пятнадцати годам она уже участвовала в нескольких соревнованиях по программированию, выигрывала небольшие гранты, собирала портфолио, писала простые, но полезные утилиты для местных магазинов и сервисов. Все заработанные деньги она откладывала - на поступление в будущий университет. Она изучала списки университетов, требования, проходные баллы, смотрела открытые лекции профессоров, читала про кафедры, исследовательские лаборатории и заранее решала, на какой факультет подаст документы. А по ночам всё менялось — и от жизни отличницы не оставалось ни следа. Подвал. Запах железа и машинного масла. Раненые мафиози, которых привозили к ней полумертвыми и разорванными, с раздробленными костями и недостающими конечностями. И каша из языков в её голове. За годы она установила: стабильно и чётко она понимает только русский и французский. Говорить — сложнее. Русские окончания путались, французское "r" давалось тяжело. И каждый раз она слышала свой собственный акцент, и он был не её. Будто говорил кто-то другой. Музыка стала её своеобразным спасением. Точнее — русская и французская попса, дурацкие, липкие мелодии, которые играли на радио мафиози. Ещё в детстве эти песни казались ей странно знакомыми: как будто она уже слышала их когда-то, в другой жизни, на другом конце мира. Они успокаивали, выравнивали её дыхание, давали опору. Английскую музыку она слушала реже - не потому что не любила, а потому что не чувствовала с ней той же странной внутренней связи. Подпольное лечение постепенно стало основным источником дохода семьи. Раньше родители считали каждую копейку. Теперь стало немного легче: хватало на нормальную еду, на оплату коммуналки, на ремонт старой стиральной машины, которая ломалась каждый год. Отец перестал брать авансы у работодателей. Но именно это облегчение и стало причиной вечных ссор. — Ты относишься к ней как к инструменту, — мать говорила всё тише, но злее. — Она ребёнок и должна веселиться со сверстникам, а не находиться среди убийц и бандитов. — Она помогает людям, — отец сжимал кулаки. — И без неё нас бы уже выкинули на улицу. Или ты предпочтешь снова продать ее Vought?

***

И ещё был Серж. Он появлялся почти каждый раз, когда она заканчивала очередную работу: прислонившись к стене, с её любимой шоколадкой в руках. — Ты выглядишь так, будто тебе нужно сахара, petite, — говорил он, улыбаясь. — Voilà. Как же тебе повезло, что у тебя есть я. Он был старше, нахальнее, болтливее и обожал рассказывать ей истории, которые подростки её возраста не должны были слышать. Про свои смешные и неловкие отношения с друзьями и знакомыми, про свою подругу Шери, с которой у них «секс по дружбе». Про мечту — выбраться из этого дерьма и жить обычной, свободной жизнью. Она смеялась, закатывала глаза, ругала его за тупые шутки, а потом лечила его, не требуя платы взамен. Порезы, ушибы, растянутые связки — всё уходило под её руками, а он сидел рядом и терпеливо ждал, иногда шутя, что заставляло ее улыбаться. Их сближало еще одно: её понимание французского. Он говорил быстро, как носитель, со сленгом и упрощениями, и она понимала всё. Он исправлял её произношение и объяснял мелкие тонкости языка. Через эти уроки, шутки и споры между собой они понимали друг друга глубже, чем кто-либо ещё. Только ему Габриэль удалось рассказать о странном ощущении: будто она когда-то уже жила, видела вещи и места, которых не могла знать. И он поверил.

***

И вот однажды вечером, когда родители снова ругались — громко, обсасывая одни и те же темы по кругу, как всегда, — Габриэль просто вышла из дома. Она не хлопнула дверью, не бросила взгляд назад. Просто хотела немного тишины. Район она знала до последнего мусорного бака. Знала, где можно ходить, а где лучше не задерживаться. Знала, что после заката здесь лучше не расслабляться… но всё равно расслабилась. Русская мафия держала этот квартал, и она была для них «своей». Шаги она услышала слишком поздно. Спина ударилась о стену так резко, что воздух вылетел из груди. Чужая рука вцепилась в её волосы, запрокидывая голову назад так, что шея болезненно хрустнула. — Тихо, детка… тихо, не дёргайся, — выдохнул кто-то ей прямо в ухо, — Тебе понравится. Их было трое. Один прижимал её к стене своим телом. Двое держали за руки. От них пахло перегаром, потом и дешёвыми сигаретами. Их пальцы были липкими, грязными, цепкими. Сквозь прикосновение Габриэль могла ощутить все болезни, которые скрывались в теле нападающего и некоторые их них были венерическими. Она попыталась вырвать руки, ударить, стукнуть — бесполезно. Они были взрослыми мужчинами, сильными, натренированными. Она — только подросток, без особой физической подготовки. Тогда Габриэль впервые в жизни ощутила неконтролируемый гнев. Как этим уродам вообще могла прийти такая мысль в голову? Габриэль не хотела никого убивать. Она просто хотела, чтобы они отпустили. Хотела вырваться. Добежать до угла улицы. Дышать. Жить. Но сила не знала полумер. Первым был тот, кто держал её за волосы. Его пальцы все еще были сжаты, когда его грудная клетка выгнулась под невозможным углом. Кожа на его туловище натянулась, а затем разорвалась под давлением собственных костей. Рёбра вывернуло наружу — они вспороли плоть и вышли наружу вместе с жалким криком. Он осел на землю, захлёбываясь собственной кровью. Двое других успели отпустить её руки, но не успели убежать. Второму переломило позвоночник. Это произошло быстро — будто кто-то ударил его невидимым молотом между лопаток. Тело выгнулось, ноги подломились, а изо рта хлынула кровь. Он упал лицом вниз и больше не шевельнулся. Третий развернулся, попытался бежать. Несколько метров он преодолел почти рывком - прежде чем его собственные кости раскрошились внутри. Он рухнул на асфальт, громко, тяжело, а потом начал дергаться как в припадке, пока сердце не дрогнуло в последний раз. Габриэль стояла среди трёх тел, которые уже не дышали. На её руках — бордовые следы, на одежде — брызги крови, на лице — что-то тёплое, ещё живое. Она смотрела, не веря, не понимая, как всё это произошло. Потом развернулась и побежала — быстро, без оглядки.

***

Кровь была везде . Габриэль ворвалась в логово мафии, дрожа, в состоянии тихой истерики. Каждое движение отдавалось болью в руках и груди, но это была не физическая боль, а ощущение пустоты, истощённости, как будто кто-то вытянул из неё воздух вместе с энергией. Она не могла открыть кран, чтобы промыть руки. - Écoute… ты чего?.. — Серж вынырнул из тени, едва успев заметить её. В его голосе не осталось ни капли бравады, только тревога. - Petite, tu es blessée? Габриэль отрицательно мотнула головой. Она была слишком потрясена, чтобы говорить. Серж взял чистую тряпку, смочил её в воде, и медленно стал протирать её руки, смывая кровь с кожи и с ткани куртки. Каждое движение было мягким, внимательным — он боялся причинить ещё хоть малейшую боль. — Tiens, doucement, petite… — говорил он тихо, поглаживая её руки. — Ça va aller, je suis là. Габриэль молчала, позволяя ему прикасаться к себе. Её тело все ещё дрожало. В этот момент вошла Шери. Она принесла чистую одежду, и произнесла почти шепотом: — Tiens, change-toi vite, ça sent pas très bon, mais… — Она протянула Габриэль футболку и штаны. — Давай, я помогу. Габриэль с трудом переоделась, трясясь от усталости и остаточного ужаса. — Je t’ai dit, petite… — начал он снова, когда она села на диван, накрывшись курткой. — Tu es vivante. Et ça… c’est tout ce qui compte maintenant. — Я… — наконец прорвалось тихое, едва слышное: — Я не хотела…но они... Серж кивнул, мягко коснувшись её плеча: — Je sais. Je sais… — Он задержал взгляд на её лице, оценивая состояние. — Mais il faut être prudente. Très prudente, tu comprends? Шери села рядом, положила руку ей на колено, мягко, как подруга: — On s’en sortira, d’accord? Габриэль кивнула, дрожь ещё не уходила, но она чувствовала, что рядом есть люди, которые её поддержат. Серж всё время шептал: — Respire… doucement… ça va aller. Убийцу так и не нашли. А Габриэль сидела между Сержем и Шери, ощущая странное спокойствие и уверенность, что здесь её поймут и помогут, даже если никто больше не узнает о том, что произошло.