Ошибка выжившего

К семнадцати Габриэль ругается как сапожник на помеси трех языков и совершенно не боится крови. Она не знает скольких людей уже вытащила с того света и не собирается считать. Ей нравится пользоваться собственными способностями, но по ночам она мечтает о том, как поступит в университет и уедет от всего этого кошмара. Заживет нормальной жизнью, станет на ноги и поможет родителям с их долгами. Когда ей исполняется восемнадцать и приходит то самое письмо — настоящее, плотное, с гербом университета в Кентукки, — Габриэль разворачивает его дрожащими пальцами и сначала просто смотрит на строчки, не понимая, что они означают; а потом, будто кто-то прорвал плотину внутри неё, она начинает плакать — урывисто, хрипло, беззвучно, прижимая бумагу к груди, потому что впервые за много лет чувствует: она вырвалась. Она действительно вырвалась. Но у всего есть обратная сторона. Ей придется попрощаться с родными и близкими людьми и это тяжело. С Сержем и Шери — особенно. К тому моменту отношения русской мафии с соседними группировками кипят, как перегретая кастрюля, готовая взорваться. Серж стоит, прислонившись к стене, и впервые за всё время он не улыбается. Выглядит слишком уставшим и нервным. — Мы уезжаем, petite, — говорит он. — Я обязательно с тобой свяжусь. А ты не пропадай, уезжай в университет и шли всех нахер. И он обнимает её — крепко, так крепко, будто боится, что она сейчас исчезнет; держит долго, грея ее своим теплом. Все эти годы он был ее защитником, единственным взрослым, который когда-то увидел в ней не инструмент, а ребенка. Шери тоже обнимает — быстро, неловко, но искренне; потом суёт в рюкзак две её любимые шоколадки, пачку жвачки, перцовый балончик и произносит: — На память. Не забудь повернуть его правильной стороной. И улыбается, хотя в уголках глаз блестят слезы. Они исчезают буквально за пару дней — как будто их и не было. А Габриэль садится в автобус, и когда город остаётся позади, она смотрит в окно на размытые огни и думает о том, что в её жизни всегда было много крови, шума, боли… но вот это чувство — когда перед тобой дорога, длинная и чужая, и нет никого, кто держит тебя за руку — пугает её куда сильнее.

***

Университет накрывает её волной — не сбивает с ног, а подхватывает и уносит туда, где она уже будто бы когда то была. В первый же день, не распаковав чемодан, она идёт в ближайший магазин, покупает синюю краску для волос и часами стоит в душевой общежития, превращая свои тусклые зеленые пряди в яркий, дерзкий, почти неоновый цвет. В зеркале на неё смотрит новая версия себя — громкая, смелая, свободная. Она изображает улыбку в ответ. Учеба поглощает ее целиком и полностью, она может применять свои знания о будущем, оптимизировать алгоритмы и проверять гипотезы. На первом курсе она начинает писать научные работ с несколькими профессорами и не собирается останавливаться. Читерство ли это? Конечно, но Габриэль привыкла выжимать максимум из имеющихся обстоятельств. Спать она почти перестаёт, но от этого жажда знаний и развития разгорается только сильнее. И да — алкоголь. Травка. Тусовки. То, что раньше казалось ей дурацкой подростковой тратой времени, теперь становится частью новой жизни. Её впервые тащат на вечеринку в старый дом с колоннами, где в подвале играет музыка так громко, что вибрируют стены. Она сначала стоит в углу, наблюдая за чужой беззаботностью, а потом кто-то вручает ей пластиковый стакан, кто-то — бонг, кто-то — косяк, и через час она уже смеётся так громко, как никогда до этого. Утром же весь курс умирает от похмелья, а она — единственная, кто бодро открывает дверь и объявляет: — Так, блять, слушайте, я вам сейчас замучу похмельное зелье и сразу полегчает. Естественно эти знания приходят к ней будто из прошлого. Через неделю у перваков появляется легенда: «Если умираешь после тусовки — иди к синеволосой девчонке из сто пятьдесят шестой». Габриэль снова приобретает репутацию умной девчонки, которая держится в топе курса по успеваемости и успевает на многие тусовки. Да и выглядит своеобразно. Синие волосы, татуировки и пирсинг в ушах. За всем этим фасадом Габриэль скрывает свои проблемы с проявлением эмоций и суперсилу. Максимум, где она может себя проявить это облегчить кому то похмелье или остановить паническую атаку. Плюс она воздействует на свое тело, чтобы вывозить нагрузку, которую на себя взвалила. Отношения тоже приходят в ее жизнь и она неосознанно вспоминает истории Сержа, с которыми они переписываются по возможности. Сначала это милые, почти наивные попытки сблизиться со стороны тех, кто видит в ней что-то загадочное и интересное. Некий приз, который надо заполучить. Они думают, что хотят её, что смогут понять её, но это длится ровно до того момента, когда они оказываются достаточно близко, чтобы почувствовать ледяную пустоту, скрытую под её приветливостью. Габриэль умеет быть яркой — но как только кто-то пытается дотянуться до тех мест внутри неё, куда нельзя никого пускать, её будто выворачивает. Она чувствует, как внутри мгновенно поднимается паника: тяжёлая, давящая, похожая на удушье. Она не может объяснить им, почему вдруг отстраняется. Не может сказать, что если откроется хоть чуть-чуть, то придётся рассказать не только о том, как выросла, но и о том, кто умер у неё на руках или по ее вине. Несколько раз ей кажется, что может получиться что-то серьёзное — что кто-то наконец-то говорит с ней на одном языке, слышит её. Но проходят месяцы и она ловит себя на том, что буквально задыхается: что ей нужно пространство, ночь в одиночестве, чуть больше свободы, чем ей дают. Она чувствует, что ей нужен кто то более сумасшедший. Габриэль не видит себя верной женой, ждущей мужа после работы. Перед глазами встает образ матери, которая каждый день ругается с отцом. Девушка мотает головой, чтобы выбросить из головы этот образ.

***

Vought каждый год устраивает охоту за самыми одарёнными студентами: приезжают с презентациями, обещают золотые горы, крутят ролики о перспективах и возможностях. Для многих это — мечта, билет в лучшее будущее. Для неё это — кошмар на яву. Она помнит женщину, которая приходила к ним домой и свои ощущения. Габриэль даже не нужно проходить собеседование: её бы взяли автоматически. У неё одни из самых высоких баллов на курсе, она выигрывает научные конкурсы, и преподаватели открыто говорят: «Если ты отправишь заявку, её даже смотреть не будут — просто подпишут оффер.» Но каждый раз, когда она видит логотип Vought, у неё внутри будто что-то сводит судорогой. Никакого рационального объяснения. Но интуиция шипит: «Беги». Она получает письмо с приглашением на стажировку: официальное, вежливое, с корпоративными фразами и обещанием карьерного рост. Она открывает его, перечитывает, ощущая, как между лопаток проходит холодок — и нажимает удалить. Потом закрывает ноутбук, глубоко дыша, будто только что сбежала от хищника. Вместо этого она идёт туда, где безопасно. Маленькая, амбициозная IT-компания, которой пока что нет на обложках журналов, но в воздухе вокруг неё чувствуется что-то живое, честное. Габриэль делает для них прототипы, строит архитектуру, принимает решения в обсуждениях, к которым обычно не допускают студентов. Она прогрессирует быстрее, чем может осознать, и уже через год понимает, что эти наработки однажды превратят компанию в одного из гигантов в своей сфере. А пока — она спокойно работает, получает зарплату и большую часть отправляет домой. Маме — чтобы у неё были лекарства и еда. Отцу — просто потому, что так правильно. Он редко благодарит, но она знает: напряжение в доме падает, когда приходят деньги. И на фоне всего этого тихого, почти нормального взросления — в мире сияют суперы. Пока она сидит ночью в офисе, окружённая мониторами и шумом кондиционера, где-то в новостях Хоумлендер снова спасает школьные автобусе с детьми. Интернет пестрит сливами про Семёрку: мемы, фейки, утечки, разоблачения — и никто не знает, что из этого правда, а что — вымысел. После выпуска у неё всё складывалось почти идеально, так, как тысячи студентов могли лишь мечтать: высокооплачиваемая работа, где берут не по резюме, а по рекомендациям, с проектами, которые заставляют мозг работать на пределе; квартира — просторная и светлая, с хорошей шумоизоляцией, ровными полами и окнами, через которые видно, как город медленно погружается в сумерки, и жизнь кажется стабильной, аккуратной, ровной, почти идеально устроенной, такой, которая снилась ей в детстве. Но внутри неё рос непрекращающийся зуд, острый и колкий, как ток под кожей, который невозможно отключить; тело требовало кровавой, напряжённой практики, которой не давала офисная рутина, а мозг, хоть и насыщен проектами и вычислениями, не мог заглушить старые ощущения. Она работала головой и делала это блестяще: строила сложную программную архитектуру, разрабатывала алгоритмы, спорила с менеджерами, но каждая минута, проведённая за компьютером, оставляла внутри пустоту, которую никакие деньги и престиж не могли заполнить. Сила, которую она всю жизнь скрывала, простаивала, и это чувство раздражало её сильнее любого стресса на работе; руки помнили, как держать раненого, чтобы тот не захлебнулся собственной кровью, пальцы могли в точности повторить каждое движение, которыми она извлекала металл из кожи, а мозг мечтал снова ощутить тот адреналин, который возникал от осознания того, что чья то жизнь в твоих руках. И вот она стоит сейчас у посудомоечной машины и загружает в нее грязную посуду, и это маленькое, бытовое действие вызывает тихое, сдержанное бешенство: её ум и тело требуют интенсивную деятельность, движение, а не монотонный комфорт; она чувствует, что снова хочет пальцами чувствовать жизнь, которую только она может вернуть, что руки начинают чесаться, словно помня прошлое, словно требуют того, ради чего всё это время существовала её сила.

***

И однажды, проснувшись в своей идеальной квартире, Габриэль поняла, что если она не вернётся к своему старому ремеслу, она просто сойдет с ума от скуки, растворится в офисном коконе и корпоративных интригах. Возвращение началось тихо. Она нашла подвальчик — убогий, пыльный, тёмный, но сухой, с низким потолком, где никто не задаёт вопросов. Девушка поменяла замки, провела интернет, установила шифрование, купила сервер и шкаф с аптечкой, где аккуратно разложила всё необходимое: стерильные инструменты, бинты, шприцы, антисептики, а за углом поставила старую металлическую полку, на которой стояли бутылки с крепким алкоголем, во основном, виски и джином — для себя, для пациентов, которые нуждались в успокоении после лечения, и для того, чтобы иногда отключить мозг и сбросить тяжесть происходящего. Она включила старое радио, и кабинет заполнили ритмы далёкой иностранной попсы, французской и русской, которые никто не слушал и никто не понимал полностью; соседи, проходящие мимо, считали это ещё одним из её странных «бзиков», но для неё эта музыка стала необходимым элементом рабочего процесса. Старые криминальные связи, которые она считала мёртвыми, ожили одним лишь звонком, парой сообщений, намёком; многие вспомнили про девочку, которая многих достала с того света. Через месяц её новая клиника, полуподпольная и полутеневая, ожила как организм, дышащий ночью и принимающий всё, что приносит город: ножевые, огнестрельные, сломанные кости, выбитые зубы, раздробленные пальцы, раны, оставленные суперами; к ней шли все — мексиканцы, русские, чёрные, азиаты, просто местные банды. Кто-то приносил деньги, кто-то золото, кто-то траву, кто-то фрукты, но она никогда не просила слишком много: практика была важнее платы, а каждая спасённая жизнь возвращала ей ощущение себя. Правило было одно: клиника — нейтральная территория. Оружие оставлялось у входа, враги сидели на соседних стульях, смотрели в пол и не подавали виду, что готовы придушить друг друга. Габриэль не спрашивала имён, не расспрашивала истории, не интересовалась, кто виноват, она просто работала, собирала людей по кусочкам, и с каждым новым пациентом ощущала, как снова наполняется силой, а адреналин, который бежал по венам, сохранял её бодрой, позволяя спать меньше и делать больше, ощущать жизнь в каждом прикосновении. Красный цвет волос стал новой переменой в её жизни — она просто перекрасила их, оставив синий период позади. Красный был ярким, насыщенным, живым, как сама она сейчас, как её ночи в клинике, которые делали ее снова живой.

***

Они с Сержем снова оказались в одном городе и это стало неожиданным облегчением: снова рядом был друг, которому можно было рассказать что-то без утайки. Он стал навещать её регулярно, появляясь с лёгкой улыбкой и ее любимой шоколадкой в руках, они болтали, смеялись, напивались вместе, иногда кричали песни на французском, иногда молчали, полностью понимая друг друга. Постепенно их дружба оживала, медленно, осторожно, но уверенно — те годы, что они провели порознь, не стерли доверия, а это главное. Через пару месяцев Серж вдруг появился в её клинике с совершенно необычным грузом: полумёртвый мужчина в потрёпанном пальто, с бородой и огромным ожогом на груди, его лицо было бледным, кожа покрыта тёмными волдырями, он еле дышал, а вся одежда была пропитана потом, кровью и гарью. Рядом был ее друк, который почти сразу начал объясняться: — Putain de merde, petite, ты не поверишь, что произошло! Он пытался схватить супера, который управляет огнём, и, блядь, его поджарило. Габриэль удивленно открыла рот и произнесла: — С кем, блять? Суперами? Вы совсем ебнутые?— и глядя на Сержа, прошипела — Vous êtes fous, sérieux. Она уже собирала всё необходимое, работая молча, но мысленно перебирала все известные ей матерные слова. Серж пытался помочь, но она мягко отодвинула его, объясняя почти шёпотом: — Не трогай его, просто следи, чтобы не дергался. Всё остальное — моя работа. Темнокожий мужчина, который сопровождал их, стоял в стороне, оценивая её уверенные движения и точность каждого касания, и чуть наклонил голову, как будто удивляясь, что такая хрупкая девушка может так контролировать ситуацию. ММ и Серж переглянулись, слегка улыбнувшись, а Габриэль уже начала готовить необходимые перевязочные принадлежности, не глядя на их реакции. Она знала: пока они стоят рядом, нужно действовать чётко и без эмоций. И пусть эти трое сумасшедших узнают, что такое настоящая работа. — Petite, я не могу поверить, что снова это увижу — пробормотал Французик, едва сдерживая смесь восхищения и ужаса. — Не пизди под руку, — резко ответила Габриэль, не поднимая глаз, — и успокойся, если не хочешь, чтобы я ругалась ещё громче. Она начала работать, погружаясь полностью: стабилизировала дыхание, выпрямляла рёбра, аккуратно восстанавливала кровоток, очищала ожоги и раны. Французик молчал, поддерживал её присутствием и тихими комментариями, иногда бросая взгляд на темнокожего мужчину, который всё ещё не мог скрыть восхищения её способностями. Когда мужчина наконец перестал задыхаться и начал стабильно дышать, Габриэль лишь слегка выдохнула, оставаясь сосредоточенной, а Французик, наконец, расслабился рядом, положив руку на её плечо в знак доверия и благодарности. — Я знаю, что это выглядит безумно, — вздохнул Серж, — но спасибо тебе. Он мой друг. Я не мог просто оставить его. — Но вы все еще полные идиоты. Пока они болтали и знакомились, Бутчер медленно поднял голову, хрипя и тяжело глотая, каждый вздох давался ему с усилием. Его взгляд блуждал по комнате, натыкаясь на инструменты, интерьер подвала, и наконец останавливался на Габриэль. Он скривился, с трудом пытаясь сесть, и пробормотал с хрипом: — Что за крашенная баба? Куда вы меня притащили— его голос дрожал от усталости, но в глазах уже мелькало возмущение. Мужчина осмотрел себя, замечая что на нем нет ни одного ожога. Его глаза слегка расширились от удивления. Он попытался дёрнуться, чтобы посмотреть на себя получше, но силы едва хватало, и он снова оперся на руки, тяжело вздыхая. Габриэль не отводила глаз, поправляла перевязки и коротко сказала, холодно и прямо, но с едкой ноткой сарказма: — А ты у нас значится мудила. Бутчер моргнул, пытаясь переварить услышанное, и его губы шевельнулись в попытке что-то сказать, но едва выходило: — Ты… ты блядский супер… Габриэль фыркнула и резко ответила, почти шёпотом, но с ледяной точностью: — Именно так, и только что я спасла твою жизнь. Он тяжело выдохнул, зажмурился, плечи медленно опустились, пока тело ещё пыталось восстановить силы; для полноценного недовольства не было ни сил, ни энергии. Серж стоял рядом, слегка склонив голову, тихо наблюдая и сдержанно улыбаясь сквозь напряжение, а ММ, скрестив руки, едва заметно выстукивал носком туфли какой-то ритм.