Ошибка выжившего

Импровизированная штаб-квартира «Пацанов» жила своей странной, хаотичной жизнью. В воздухе стояла тяжёлая смесь запахов: фастфуд из вчерашних коробок, бензин, дешёвый кофе, оружейная смазка и что-то неопределимо металлическое — будто сам воздух натёрли ржавым железом. На стенах висели старые карты, фотографии, карандашные пометки Бутчера; на столах — кружки, планшеты, коробки из-под лапши и бургеров, свернутые схемы и поцарапанные флешки. В углу гудел холодильник, в котором веками жил одинокий, мумифицированный лимон — реликт, к которому никто даже не пытался прикасаться. ММ сидел у своего стола и методично перекладывал содержимое аптечки в новый контейнер: бинты, стерильные салфетки, ампулы с обезболивающим, шприцы, антисептики. Он перебирал всё со своей обычной дотошностью, перепроверяя все по несколько раз. Французик, насвистывая тихую мелодию — то ли французскую попсу, то ли расплывчатый мотив из детства, — возился с самодельной взрывчаткой. Платы, провода, металлические цилиндры, кусачки — его стол выглядел как уголок сумасшедшего. Если дернуть не тот рычаг, комната действительно могла превратиться в место бойни. Он работал прищурившись, облокотившись одной рукой о стол, иногда тихо матерясь по-французски, когда провод упрямо не хотел садиться в разъём. А Габриэль сидела за единственным относительно чистым столом — у компьютера. Экран был завален документами по предстоящей миссии: схемы здания, распечатки техдоков, списки персонала, уровень охраны, временные окна. Она прокручивала страницы быстро, ритмично, но не могла сосредоточиться полностью. В комнате ощущалось явное немое напряжение. Бутчер сидел за главным столом и был источником напряжения. Лицо заросло щетиной, под глазами — глубокие тени, а впечатление складывалось такое, будто он вот-вот проломит кулаком стену, только чтобы заглушить собственные мысли. На столе перед ним лежала кипа материалов: папки с логотипом Vought, распечатки, фотографии, видео с камер, а в центре — огромный портрет Хоумлендера, изрисованный стрелками, пометками, обведенный красным кругами. Габриэль пыталась делать вид, что всматривается в цифры на экране. Пыталась игнорировать напряжение. Достаточно было одного слова, одного лишнего резкого вдоха — и всё взорвалось бы. Бутчер хлопнул ладонью по столу так резко, что Французик непроизвольно вздрогнул. — Значит так, — его голос был низким, почти рычащим. — У нас появился шанс подобраться к Хоумлендеру. И мы его используем. ММ поднял голову, нахмурившись, будто почувствовал надвигающуюся мигрень. — Пожалуйста, скажи, что это не очередная твоя суицидальная идея. — А что, блядь, ещё остаётся? — рявкнул Бутчер. Он ткнул пальцем в карту. — Вот. Его маршрут. Его график. Через два дня он будет на этом ебанном мероприятии. За пределами башни. Один. Габриэль оторвалась от монитора, бросив на карту короткий взгляд. — Там будут дети, — произнесла она ровно. — И не факт, что никого больше из семерки не будет. — Чёрт с ними, — отмахнулся он. — Главное — Хоумлендер будет там. И мы тоже. Французик тихо, едва слышно присвистнул. ММ вздохнул, как человек, которому сообщили, что ему предстоит оперировать слона ложкой. Но Габриэль терпеть такое не была намерена. — Ты ебанулся, — сказала она, — Абсолютно. Без остатка. Бутчер резко повернулся к ней. — Что? Страшно стало? — Страшно? — ее холодные карие глаза встретились с его. — Нет. Просто ты ведёшь себя как человек, который давно выбрал смерть, и просто пытаешься утащить всех остальных с собой. Французик втянул голову в плечи, понимая к чему приведут такие слова. ММ закрыл глаза на секунду, молясь чтобы они не поубивали друг друга. — Ты хочешь подойти к Хоумлендеру вот сюда, с этим… — она кивнула на коробку с чертежами Французика, — и на что надеяться? Французик открыл рот: — Эй, это достаточно мощное взрывное устройство. — Но этого недостаточно, чтобы даже ранить его. И мы все это понимаем. — Ради чего-то надо рисковать, — процедил Бутчер. — Ради чего-то — да. Ради твоей маниакальной жажды отомстить — нет. — Ты не знаешь, что это такое, не знать что случилось с твоим любимым человеком. Бекка.., — выдохнул он злобно. Её взгляд стал ледяным. — Зато я знаю, что такое быть инструментом. Быть тем, кого не спрашивают. Кого используют как расходник. И именно это ты сейчас делаешь со своей командой. Хочешь помереть? Сделай это в одиночку. Взгляд Бутчера стал бешеным. — А ну-ка повтори. — Ты ведёшь себя как эгоистичный кусок дерьма, — холодно произнесла Габриэль. Он бесил ее своей зацикленностью на Хоумлендере и в целой на теме с суперами, — который готов запихнуть всех в мясорубку, лишь бы заглушить собственную боль. Это хуйня, а не план. Мелори вообще слышала об этом? Габриэль взяла рюкзак, закидывая его себе на плечо. — Это твой личный крестовый поход. А помирать ради благих целей я не собираюсь. Бутчер дёрнулся по направлению к ней, но тут же погасил порыв. Но она это заметила. Мужчина рявкнул: — Если ты не хочешь быть частью команды — дверь знаешь, где! — Прекрасно. — Она развернулась. — Единственное твое здравое предложение за сегодня. — Petite… — тихо позвал Французик. — Не сейчас, Серж, — её голос был холоднее обычного. Она вышла, даже не хлопнув дверью. — Вот ты и допизделся, Бутчер, — ММ устало покачал головой. — Да ну вас всех нахуй, — бросил Бутчер, но голос дрогнул. — Tu es un idiot… un grand idiot. Ты просто боишься, что она была права.

***

Телефон завибрировал у нее в кармане. Габриэль раздражена, и если это звонит Бутчер то ей совсем не хочется продолжать ссору. Пусть делает, что хочет. Но на экране высвечивается контакт, который редко звонил первым — “Мать”. Холодок прошёл по спине. У матери никогда не дрожал голос, но в этот раз было слышно что она плакала. — Габри? — голос мамы был хрипловат. — У твоего отца… инфаркт. Он в больнице. Приезжай, пожалуйста. Пару секунд потребовалось на осознание сказанного. Допился все-таки. — Выезжаю. Скоро буду, — ответила она коротко. Габриэль закрыла лицо руками и глубоко выдохнула. Выдох — не от боли, не от утраты, а от того странного, пустого состояния, где эмоции ещё не уложены в голове. Как будто всё внутри застыло. Две секунды — и пальцы уже печатают сообщение: “Уезжаю. Надо кое с чем разобраться. Недели на две”. Через минуту приходит ответ от Сержa: смайлик в виде сердечка. Ничего лишнего. Потом позвонила на работу и попросила отпуск по семейным обстоятельствам.

***

Поездка была спокойной: мотор работал почти беззвучно, а по радио Габриэль слушала свои любимые песни, чтобы отвлечься от мыслей. Её машина — гладкая, новая, спортивная, с мягким ускорением и чёткой управляемостью — скользила по шоссе, будто плыла. Салон пах дорогой кожей и остатками её духов, а приборная панель светилась спокойным, холодным светом. Она провела пальцем по рулю и, сама того не желая, вспомнила Бутчера — его вечные споры о том, что её «стерильная пластиковая коробка» никогда не заменит нормальную машину. Её бесили его насмешки, а его — её отказ признать, что его старый, тяжёлый кадилак хоть чем-то лучше. «Винтажный, мать его», — говорил он, хлопая по капоту. А она фыркала, что в любом другом штате эту рухлядь бы давно списали. Мысль об этом оставила неприятный привкус злости. Она резко выдохнула и покачала головой, будто стряхивая образ этого упрямого идиота. Сосредоточься. Не о нём сейчас. Пригородные пейзажи начинали меняться: знакомые насыпи вдоль дороги, облезлые заборы, одинокий магазин с выцветшей вывеской, почтовые ящики, покосившиеся от возраста и ржавчины. Мир, из которого она когда-то ушла, теперь снова разворачивался под колесами машины. Больничные двери скрипнули, когда она их толкнула, и резкий запах хлорки ударил в нос — слишком чистый, слишком холодный. Коридор был длинным и пустым, освещенный тусклым светом ламп на потолке. Мать ждала её в конце коридора, и Габриэль увидела всё сразу: как дрожат пальцы, как она прикусывает губу, как старается держаться, но проваливается в собственную тревогу. Сердце у матери колотилось часто, судорожно — так, что Габриэль почти почувствовала этот ритм кожей. — Он… — мать пыталась говорить, но слова будто застревали. Слёзы катились по щекам тонкими, неровными дорожками. — Он просто… Габри, я… я так раскаиваюсь. Мы… мы были плохими родителями. Габриэль не ответила. Её лицо оставалось спокойным, собранным. Она знала: если дать себе слабину сейчас, если позволить эмоциям прорваться — она развалится. А она не может развалиться. Внутри — тишина. Её эмоции придут позже, когда будет можно. Когда не нужно будет держать на себе мать, дом, похороны, ответственность.

***

Отец лежал неподвижно. На лице — безжизненная бледность, губы слегка разомкнуты, словно он хотел что-то сказать, но не успел. Руки — большие, тёплые когда-то, сильные — теперь лежали вдоль тела, неподвижные. В палате пахло стерильностью, неестественной чистотой — как будто всё человеческое отсюда вымыли вместе с жизнью. И ещё — под всем этим — Габриэль чувствовала другое. Жжение. Тонкое, ползучее, словно под кожей загорается слабый ток. Она редко оказывалась рядом с мертвыми и каждый раз отбрасывала это ощущение. Её сила откликалась, тянулась — как будто зверь внутри пытался распознать объект, попробовать, прикоснуться и вернуть к жизни. Желание включить способность было тихим, но настойчивым, почти автоматическим. Габриэль игнорировала этот зов. Просто выровняла дыхание и подавила импульс так, как всегда. Мать стояла на коленях рядом с отцом, держала его ладонь в обеих руках, будто пытаясь согреть её своим теплом. Плечи дрожали. Голос был низким, сломанным. — Прости меня… — прошептала она. — Мы… мы хотели как лучше. Мы пытались быть нормальной семьёй… правда пытались… Габриэль слушала её, и слова матери пробуждали внутри что-то старое, почти забытое. Воспоминания поднимались одно за другим: воскресные обеды, где все ставили одинаковые тарелки и делали вид, что это семейная традиция, а не попытка удержать распадающееся. Отец, возящийся в гараже, учащий ее возиться с механизмами. Мать, собирающая рецепты из старых журналов, пытающаяся приготовить «как в ресторане». Они действительно старались. Но это были попытки двух взрослых, которые сами с трудом понимали, что значит «нормально». Мать подняла на неё заплаканные глаза. — Мы… мы заставляли тебя работать… — всхлипывала она. — Я видела, как ты становилась другой. Жёсткой. И думала… что это ради нас. Прости, что не защитила тебя. Габриэль опустилась на корточки рядом, положила руку матери на плечо. Коротко, спокойно — но с такой устойчивой уверенностью, что мать сразу чуть обмякла. — Вы делали то, что могли. А я…знала, на что шла. Это было правдой. Габриэль никогда не винила их за то, что они были несовершенны. Она сама — с рождения — была чужой. Слишком взрослой для своего возраста. С уже заложенными в голову неясными воспоминаниями. Сила появилась рано. И страх в глазах родителей — тоже. Они просто пытались быть семьёй. С ней — ребёнком, который не всегда чувствовал себя ребёнком. Могли ли они быть счастливой семьей? Могло ли все сложиться иначе? Никто уже не узнает. — Нужно решить вопрос с похоронами, — сказала Габриэль ровно. — Я займусь этим. Мы всё организуем правильно. — Дом нужно продать, — продолжила она после паузы. — В нем слишком много плохих воспоминаний и тебе будет тяжело там одной. Куплю тебе новый. В хорошем районе. С садом, как ты всегда хотела. Мать потрясённо замотала головой. — Нет… нет, Габри… этот дом… он… это его дом… — Этот дом давно превратился в клетку, — мягко поправила Габриэль. — Я помогу тебе переехать. Все оплачу. Не спорь. Мать закрыла лицо руками, и слёзы прорвались ещё сильнее — как будто кто-то только сейчас разрешил ей их выпустить. Она обняла Габриэль — неожиданно, крепко, отчаянно. — Моя дорогая девочка… — сказала она, почти неразборчиво. — Ты… ты снова меня спасаешь.. Габриэль стояла, принимая объятие, и пыталась понять, что чувствует.

***

Похороны прошли сухо. Люди перешёптывались, обмениваясь короткими фразами, смотрели на неё украдкой, будто пытаясь вспомнить, когда в последний раз видели её в городке. Габриэль не обращала на это никакого внимания, механически отвечая на соболезнования. Она обменивалась звонками, координировала бюро, решала вопросы с документами, подтверждениями, доставкой, оформлением участка на кладбище — всё быстро, корректно, без задержек. Там, где обычно надо ждать неделями, всё шло за сутки. Потому что она использовала свои связи. Несколько звонков и вуаля — документы уже у нее в руках. Когда пришёл момент прощания, она подошла к гробу без спешки. Смотрела на лицо отца — спокойное, бледное, чужое — и внутри поднялась короткая, резкая боль, будто сердце на секунду сжали в тиски. Не истерика. Не паника. Просто один удар — и всё. Продажа дома стала следующей задачей. Она сделала десятки звонков — риэлторам, оценщикам, юристам. Назначала встречи, проводила по комнатам людей, делала фотографии, проверяла договоры. Все спокойно и без лишних эмоций. Но стоило ей зайти в комнату в одиночестве — воспоминания всплывали в голове. Царапины на письменном столе — их она сделала сама, когда пыталась в первый раз написать своё имя. Окно на кухне, где она сидела на подоконнике, наблюдая за улицей и мечтая о лучшей жизни. За несколько дней до передачи ключей она вышла во двор. Трава была неухоженной, а в углу всё ещё висели старые качели на верёвке. Она коснулась холодной краски. И на мгновение вспомнила: маленькая девочка, ноги болтаются в воздухе, а отец стоит позади, смеётся и толкает её выше. Ветер тогда бил в лицо, и мир казался огромным. Переезд матери занял две недели. Новый дом был небольшой, но уютный, с аккуратным внутренним двориком. Там был небольшой садик и два дерева. И она смотрела на них так, как человек смотрит на что-то впервые принадлежащее только ему. Первые дни она ещё иногда тихо вздыхала, вспоминая старый дом. Но её походка стала легче. В голосе появилась энергия, которой не было годами. И иногда, когда мать брала её за руку, Габриэль понимала: иногда достаточно просто начать заново.

***

Бутчер был один в штаб-квартире. Остальные были заняты своими делами: Французик пропадал где-то со своими друзьями наркоманами, а ММ был со своей женой. Лампочка над главным столом мигала, а воздух стоял вязкий от запахов: виски, пота и дешёвого пива. Он сидел сгорбившись, опершись локтями о стол, перед глазами — разложенные на столе бумаги и фотографии. Руки дрожали чуть заметно. Он пил долго, пытаясь заглушить внутреннюю пустоту. Дверь приоткрылась и кто-то зашел. Бутчер поднял голову на звук и увидел Габриэль. Он встал, шатаясь, и сразу спросил: — Где ты шлялась? В словах лежало не только любопытство — в них прятался гнев и обвинение, смешанные с вялой надеждой, что её отсутствие объяснимо, что всё не так плохо, как кажется. Она стояла спокойно и устало разглядывала его, подмечая изменения. — Не отвечала на звонки. Я думал, ты…, — не договорил он, сделав еще один шаг вперед. — Я не обязана перед тобой отчитываться, — ответила она без раздражения, скорее констатировав факт. Он приблизился ещё на полшага. Тон стал злее: — Ты часть команды, чёрт побери. — В последнюю нашу встречу ты меня выгнал. И я не твоя собака, чтобы прибегать по каждому зову. Между ними снова было напряжение, словно она и не пропадала на две недели. Они смотрели друг другу прямо в глаза, не отводя взгляд, будто играя в гляделки. В комнате было настолько тихо, что можно было услышать слабый гул холодильника и чужое дыхание. Она говорила тихо, и слова были как удар ножом: — Я ездила организовывать похороны отца. Его лицо изменилось. Сначала — удивление, потом резкий взрыв эмоций, которых он обычно не показывал. Внутри него что-то дрогнула, и на лице нарисовалась не злость, а настоящее удивление. — Так ты не… из-за того… — он не смог закончить. Голос треснул. Он пошатнулся. Ещё секунда — и он терял равновесие. Она резко подхватила его, удерживая на ногах. Бутчер наклонил голову. Неосознанно, автоматически, как человек, который тянется к чему-то приятному. Его лицо приблизилось к её волосам. Он глубоко вдохнул. — Ты пахнешь… ебучей краской и мятой, — прошептал он, и в его голосе не было пошлости, было что-то уязвимое и пугающее одновременно. Она оцепенела на долю секунды. Не сразу поняла, почему это задело. Её первая реакция — раздражение; потом — растерянность; затем — небольшая неловкость, которая у неё почти никогда не возникала. Ей не было неприятно; внутри сжался странный узел из чувств, который трудно было сразу разобрать. Бутчер прикрыл глаза и, не удержавшись, осел на диван. Вскоре его тело расслабилось, грудь перестала дергаться, дыхание стало ровным. Мужчина погрузился в пьяный сон. Габриэль стояла и смотрела на него. Мысли приходили последовательно: раздражение, жалость, недоумение. Рука ещё держала его за рубашку. Габриэль аккуратно подтянула его ноги на диван и подложила под голову подушку. Потом чертыхнулась, на всякий случай проверила его дыхание и укрыла пледом. Потом порылась по шкафам и оставила на соседнем столике бутылку воды и аспирин. Потом Габриэль остановилась на минуту, вглядываясь в его лицо. В нём не было боли. Только бесконечная усталость. Он пытался произнести что-то, слова были невнятны, но кажется девушка расслышала обрывок фразы: — Самоуверенная… дура… Габриэль вздрогнула. Возможно речь шла именно о ней. Сердце у неё сжалось, и на миг она почувствовала жар в груди, который не был просто раздражением или усталостью. Она отступила, собрала сумку и тихо закрыла за собой дверь. На лестнице её шаги звучали ровно, а внутри — странное, новое ощущение, которое она не могла описать. Жар в груди ещё долго не утихал.