Игра в хищника

Дверь раздевалки с грохотом захлопнулась за уходящими старшеклассниками. Их смех ещё долго эхом отзывался в кафельных стенах, но теперь он был направлен не внутрь, а вовне — они унесли его с собой, оставив после себя вакуум тишины, наполненный только звуком капающей воды и тяжёлым дыханием Сон Джуна. Осталась голая, обжигающая ярость, которую ему пришлось сдерживать, прячась от старшего как трус. И весь этот невыплеснутый гнев обрушился теперь на единственное, что осталось в его поле зрения — на Кюджина, который всё ещё стоял, прижатый к стене, мокрый и дрожащий. Сон Джун отшатнулся от него, будто от чего-то заразного. Его глаза, секунду назад игравшие холодную мощь, теперь пылали чистым, неприкрытым бешенством. Этот взгляд говорил: «Из-за тебя. Из-за тебя они смеялись надо мной». — Вон, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, указывая на дверь душевой. Кюджин попытался сделать шаг, но ноги не слушались, подгибаясь. Он поскользнулся на мокром кафеле и неуклюже рухнул вперёд, за пределы кабинки. Падение было несильным, но неудачным — тыльная сторона левой кисти с размаху ударилась об острый металлический угол скамейки для переодевания. Раздался неприятный, сочный звук рвущейся кожи. Острая, яркая боль на секунду перекрыла всё остальное — и страх, и унижение.  Кюджин застонал, сжавшись вокруг раны. По царапине длиной в несколько сантиметров тут же выступили густые капли крови, смешиваясь с водой. Сон Джун наблюдал за этим с высоты своего роста. Ни тени сочувствия. Только глухое, удовлетворённое презрение. Так ему и надо. Хоть какая-то физическая расплата за моральный урон. — Поднимись и исчезни с глаз моих, — прорычал он, уже отворачиваясь, будто самый вид Кюджина вызывал у него тошноту.  Кюджин, стиснув зубы от боли, поднялся, прижимая окровавленную руку к груди. Он прошёл мимо Сон Джуна, не поднимая глаз, выскользнул из раздевалки и, не задерживаясь, почти побежал к основной раздевалке, чтобы переодеться в сухое. Дохён и Бон Иль, стоявшие на страже у выхода, проводили его насмешливыми взглядами, но не тронули. Приказ был выполнен. Следующий урок был математикой. Кюджин сидел за своей партой у окна, стараясь держать раненую руку под столом. Он наскоро промыл её в туалете, но кровь сочилась сквозь тонкую паутинку царапины, окрашивая край рукава школьной рубашки в ржавый цвет. Каждое движение отзывалось жгучей болью. Но эта боль была почти приятной. Она была реальной, понятной, в отличие от смутного ужаса и унижения, которые разъедали его изнутри. Он уткнулся в учебник, делая вид, что конспектирует. Мир вокруг него снова сжался до размеров страницы, до шариковой ручки в здоровой руке. Пока он мог сосредоточиться на этом, он был в безопасности. Тихий скрип стула рядом нарушил хрупкое спокойствие. Кюджин вздрогнул, не поднимая головы. Он почувствовал легкий, едва уловимый аромат — не парфюма, а чего-то чистого, как свежее белье или дорогое мыло. — Пак Кюджин? — прозвучал мягкий, но уверенный женский голос. Он поднял глаза.  Рядом стояла Ли Соён.  Она была из тех, кто существовал в параллельной реальности — небожительница из богатой, уважаемой семьи. Она никогда не участвовала в травле, не смеялась громко, но и не заступалась.  Она просто была.  Стройная, с идеально уложенными волосами, в безукоризненной форме, она казалась существом с другой планеты. И сейчас она смотрела на него не с высокомерным любопытством, а с лёгкой, искренней озабоченностью. — Твоя рука… — она кивнула на его кисть, которую он инстинктивно прикрыл. — Всё в порядке, — пробормотал он, отводя взгляд. — Просто… подскользнулся в душе. Упал. Ничего страшного. Он пытался звучать нормально, но голос предательски дрогнул в конце. Соён не ушла. Она смотрела на него внимательно, её умные глаза скользнули по его мокрым, неаккуратно зачёсанным волосам, по неестественной бледности лица, по тому, как он съёжился. — Ты уверен? — спросила она тихо, так, чтобы не слышали другие. — Это выглядит болезненно. Она не спрашивала про Сон Джуна. Не спрашивала, что случилось на самом деле. Она просто констатировала факт: ему больно. Не дожидаясь ответа, Соён вернулась на своё место, достала из дорогого кожаного рюкзака не просто пластырь, а целую маленькую аптечку в аккуратном футляре. Она взяла антисептическую салфетку и полоску пластыря телесного цвета, подошла снова и, не спрашивая разрешения, опустилась на соседний стул. — Дай я посмотрю, — сказала она уже не вопросом, а мягким, но твёрдым распоряжением. Кюджин замер.  Весь класс, казалось, затаил дыхание. Шёпот стих.  Все смотрели украдкой.  Он почувствовал, как кровь бросается в лицо. От стыда? От неловкости? От неожиданности этого простого человеческого жеста в мире, где люди только отворачивались? Он медленно, почти не дыша, протянул ей руку. Соён аккуратно взяла её своими тонкими, ухоженными пальцами. Её прикосновение было лёгким, профессиональным. Она промокнула царапину антисептиком. Кюджин вздрогнул от жжения, но не отнял руку. Потом она так же аккуратно, стараясь не задеть рану, наклеила пластырь. Всё это заняло не больше минуты. — Не мочи сегодня, — сказала она, поднимая на него глаза. И в её взгляде не было жалости, которая унижает. Была просто… забота. Как о попавшем под дождь щенке. — И если будет болеть сильнее, скажи. — Спасибо, — выдавил он, опуская голову. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Эти противоречивые чувства сводили его с ума. Всё это время из-за своей парты в центре класса за ними следил Сон Джун. Всё его существо, каждая клетка, кричала от бешенства. Он видел, как Соён наклонилась к этому ничтожеству. Видел, как её пальцы касаются его грязной, окровавленной кожи. Видел её сосредоточенное, спокойное лицо — то самое лицо, которое когда-то, три года назад, смотрело на него не с заботой, а с ледяным, презрительным недоумением. Он вспомнил тот день с мучительной ясностью.  Средняя школа.  Он, уже тогда пытавшийся утвердиться, набрался смелости и передал ей записку. Глупую, детскую записку с признанием. Она прочитала её не на перемене, а на глазах у всей параллели, поднявшись с места. И громко, так, чтобы слышали все, сказала: «Кан Сон Джун, ты же знаешь, что мой отец — председатель школьного попечительского совета? Мне некогда разбираться в почерке уборщика».  Хохот стоял стеной. Это был первый и последний раз, когда его публично унизили так, что не осталось никаких путей для мести.  Её статус был неприкосновенен. И теперь эта же девушка, его тихая, неотмщённая обида, его первая и самая болезненная неудача, клеила пластырь этому Чмоджину. Этой мокрой тряпке.  Картина, разворачивающаяся перед ним, казалась кощунственной. Она ломала всё мироустройство, которое он выстроил здесь. В его мире он был на вершине, а Кюджин — в грязи. А она, принцесса из башни из слоновой кости, спускалась в эту грязь не к нему, а к тому, кто был ещё ниже. Его пальцы судорожно сжали ручку, пока белые костяшки пальцев,не побелели до мраморной сухости. Он смотрел в одну точку, и если бы не дрожь в пальцах, можно было бы подумать, что ему всё равно. В висках стучало. Ему хотелось встать, перевернуть парту, с грохотом разнести эту идиллическую сцену на куски. Хотелось вырвать этот пластырь вместе с клочьями кожи и приклеить его к лицу Кюджина. Хотелось крикнуть ей, чтобы она посмотрела, на кого она тратит своё внимание. Но он не двигался. Он даже не моргнул. Его лицо оставалось каменной маской, лишь лёгкая дрожь в скуле выдавала бурю внутри. Он не мог тронуть её. Он не мог даже высказаться. Её защищала невидимая, но несокрушимая стена денег и связей. Любое его действие против неё обернулось бы крахом для него самого. И поэтому вся его ярость, весь этот яд, который не находил выхода, сконцентрировался с новой, утроенной силой на одной-единственной цели. На Пак Кюджине. Он смотрел, как Соён кивает Кюджину и возвращается на своё место. Смотрел, как Кюджин, красный до корней волос, прячет заклеенную руку под парту. В голове Сон Джуна, кристально ясно и холодно, сформировался план. Кофе, унижения, побои — это было слишком мелко. Слишком примитивно. Нужно было что-то большее. Что-то, что не просто сломает этого зайца, а размажет его по стенке так, чтобы даже принцесса в своей башне содрогнулась от брезгливости и больше никогда не посмотрела в его сторону. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Ледяной, безжизненной. Ладно, Чмоджин, — пронеслось в его мыслях. Ты получил немного внимания. Насладись этим. Это будет последняя капля доброты в твоей жалкой жизни. А завтра начнётся настоящее веселье. И он снова уставился в окно, но уже не видел солнечного света. Он видел только то, как рушится созданный им порядок, и строил в уме новый, ещё более жёсткий, где для таких, как Кюджин, не останется даже места в самой глубокой грязи.