Игра в хищника

Следующий день начался неправильно уже с самого утра. Кюджин проснулся раньше будильника — боль в руке пульсировала глухо, тупо, как будто всю ночь кто-то придавливал ему кисть тяжёлым камнем. Он осторожно поднял рукав пижамы: пластырь держался, но под ним расползлось багровое пятно. Он вздохнул. Вчерашний момент с Соён дослуживал странно тёплым эхом в груди… но этот уют быстро развалился от одной мысли: Сегодня он снова увидит Кан Сон Джуна. Это понимание накрыло его как ледяная волна. Он почувствовал, как в животе всё сжалось. Он оделся, стараясь не задевать повязку, и вышел из дома чуть раньше обычного — чтобы прийти в школу, пока коридоры ещё наполовину пустые. Но сегодня, будто назло, старшеклассники кучковались у входа раньше обычного. Смех, хлопки по плечам, громкие голоса — всё это давило на Кюджина с новой силой. Он прошёл мимо, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Но его всё равно заметили. — Эй, смотри, это ж он. — знакомый голос Бон Иля прорезал утреннюю суету. — Живой ещё. — Идём, не тормози, — пробормотал кто-то рядом, но Кюджин уже ускорил шаг, будто мог раствориться, если только доберётся до класса. Он не оборачивался. Не хотел видеть ухмылку Бон Иля, его прищуренные глаза, словно он смотрел на поломанный игрушечный автомобиль, который ещё можно сломать сильнее. Но никто его не остановил. Это было странно. Обычно они хотя бы шепчут гадости или подставляют ногу. Сегодня — тишина. Взвешенная. Сдержанная. Слишком тихая. И от этого становилось только страшнее. ⸻ Первый урок. Класс снова заполнился голосами и хлопками тетрадей. Кюджин старался быть как призрак — сел на своё место, вытянул учебник, прятал руку под партой. Он не искал глазами Соён, но всё равно чувствовал, что она вошла — как будто комната стала светлее на полтона. Она действительно появилась, лёгкая, уверенная, с прямой осанкой. Их взгляды на секунду встретились, и он неловко опустил голову. Она лишь едва заметно улыбнулась и прошла к своему месту. И в этот момент в дверь вошёл Сон Джун. Он не хлопнул дверью. Не бросил взгляд на учителя. Шёл медленно, спокойно, настолько спокойно, что это выглядело ненормально. Вчерашнюю ярость он, казалось, тщательно упаковал в плотную, холодную оболочку. Но едва его шаги коснулись пола, класс будто сжался. Он прошёл мимо грязного пятна. Не остановился. Даже не посмотрел. Но воздух вокруг стал густым, тяжёлым, как перед грозой. Кюджин почувствовал его присутствие кожей, как хищника, который ходит кругами, не нападая, а ожидая подходящего момента. Он сел на место. Достал тетрадь. Улыбнулся себе под нос — улыбкой волка, который уже выбрал жертву. И этого хватило, чтобы все в классе поняли: Сегодня что-то будет. ⸻ Прошёл первый урок. Потом второй. Ничего не происходило. И от этой тишины внутри Кюджина всё выворачивалось. К обеду он уже был на пределе. Боялся выйти в коридор, но остаться в классе было невозможно — учитель выгнал всех на перемену. Он вышел в коридор, держась ближе к стене, и сразу заметил: Сон Джун стоит у окна вместе с Дохёном. Оба повернулись в его сторону. Оба — слишком рано. Слишком синхронно. Кюджин постарался пройти мимо. — Крыс-ка, Кю-джин, — лениво протянул Дохён. — Погоди-ка. Тело Кюджина сжалось, но ноги остановились. Он медленно повернулся. Хищник оттолкнулся от подоконника и подошёл ближе, к своей жертве. Не спешил. Не улыбался. Не строил ухмылок. — Дай руку, — спокойно сказал он. У парня мелькнула паника. — Ка-какую?.. — он попытался прикрыть раненую. Сон Джун взглядом указал вниз. — Эту. Голос был ровным, почти мягким. И от этого стало хуже, чем от крика. Когда Кюджин не двинулся, Сон Джун сам протянул руку — быстро, резко — и перехватил его запястье. Тот вздрогнул от боли. Быстро и без эмоций, он проверил повязку, слегка сдавив место, где было больнее всего. Не жестоко, но достаточно, чтобы Кюджин скривился. — Интересно, — бросил тихо. — И кто же тебя так… разобидел? Голос был пустым. Пугал именно этим. Бон Иль подошёл сзади и присвистнул: — Смотрю, принцесса хорошо поработала. Пластырь — в цвет, салфеточка… словно у корги лапку обработала. — Тссс, — без злости, но резко произнёс Сон Джун. Бон Иль замолчал. Он снова посмотрел на Кюджина. — Ты ведь понимаешь, — сказал Джун так, будто объяснял ребёнку простое правило, — что вчера… это было только начало. Кюджин почувствовал, как внутри всё падает куда-то в глубокий, холодный колодец. Старший отпустил его руку и шагнул назад. А потом, неожиданно тихо, почти ласково, наклонился к нему: — Сегодня после последнего урока. На крыше. Ты придёшь сам. Если не придёшь — я найду тебя. И будет хуже. Сон Джун выпрямился, хлопнул Кюджина по плечу — как будто между ними были приятельские отношения — и ушёл, оставляя за собой удушающую пустоту. Кюджин остался стоять, еле дыша. Он понял: это не про драку. Это про то, что Сон Джун решил окончательно раздавить его. И крыша — лишь место, где никто не услышит. Кюджин провёл два последних урока в состоянии, которое можно было назвать только оцепенением. Он сидел, съёжившись, почти не дыша, и всё его внимание было приковано к единственной мысли: крыша. Его разум метался, пытаясь найти выход, но каждый путь упирался в непробиваемую стену. Пойти к учителю? Бесполезно. Его мучитель всегда найдёт способ отомстить, а учителя сделают вид, что ничего не происходит. Сбежать? Тот бы нашёл его, и тогда, как Сон Джун сам сказал, «будет хуже». Он чувствовал себя загнанным животным, которое уже приняло свою участь. Боль в руке почти не ощущалась на фоне ледяного ужаса. Как только прозвенел спасительный или, наоборот, роковой звонок, возвещающий конец последнего урока, Кюджин собрал свои вещи в полной тишине, избегая смотреть на Соён, которая всё ещё сидела за своей партой. Он попытался прошмыгнуть к двери, но его тут же поджидали. У дверного проёма, широко расставив ноги и загораживая проход, стоял Бон Иль. На его лице не было привычной злорадной усмешки, только глупое, исполнительное выражение. — Пошли, — сухо бросил он, даже не дожидаясь, пока Кюджин подойдёт. — Не заставляй его ждать. Кюджин почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Он мог бы попытаться прорваться, но Бон Иль был крупнее и, кажется, был готов к сопротивлению. Он медленно кивнул, и они вдвоём вышли в уже опустевший коридор. Бон Иль не говорил, лишь подталкивал его в спину, словно пастух. Они прошли мимо лестницы, ведущей к выходу, и направились к старой, мало используемой лестнице, ведущей на верхние этажи. Подъём был долгим, лестница скрипела и пахла пылью. С каждым шагом наверх давление на грудь Кюджина усиливалось. Наконец, они дошли до двери, ведущей на крышу. Она была тяжёлой, металлической, с тусклым стеклом, сквозь которое виднелось лишь серое небо. Бон Иль схватил ручку и толкнул дверь. С глухим скрежетом и лязгом она отворилась. Порыв холодного, пронзительного ветра ударил Кюджину в лицо, заставив его зажмуриться. Крыша была плоской, покрытой грязным рубероидом и обнесённой невысоким ржавым ограждением. Далеко внизу были видны крошечные фигурки учеников, спешащих домой. Кюджин вышел на крышу, и Бон Иль тут же закрыл дверь за ним, отрезая путь к отступлению. Они были не одни. Сон Джун стоял, прислонившись к бетонному парапету, глядя на город. Он был спокоен, невозмутим и почти элегантен. В его руке дымилась сигарета. Он медленно, расслабленно затянулся, и струйка дыма поднялась в холодный воздух. Рядом с ним, чуть позади и в тени, стоял Дохён — высокий, с совершенно пустым взглядом, как верный телохранитель. Кюджин остановился, втянув голову в плечи. Он не мог отвести глаз от сигареты в руке Сон Джуна. Она казалась в этой обстановке символом абсолютной власти и беззакония. Хозяин положения не сразу повернулся. Он сделал последний вдох, потом небрежно бросил окурок на рубероид и раздавил его подошвой. — Пришёл, — спокойно констатировал он, наконец, поворачиваясь. Ни тени радости, лишь абсолютное, полное презрение, которое даже не нуждалось в выражении. Его взгляд медленно опустился на руку Кюджина, которую тот инстинктивно прижимал к телу. — Надеюсь, ты оценил внимание принцессы, — сказал Сон Джун. Голос был тихий, но на ветру звучал жутко ясно. — Потому что это всё. Больше такого не будет. Мучитель сделал шаг назад, отходя от парапета, и широким, царственным жестом указал на ржавое ограждение. Оно было невысоким, всего по пояс, и казалось хлипким. Внизу, за ним, была только пустота и виднелись крошечные парковки, по которым сновали машины. — Встань на парапет. — Приказ был отдан так, будто Сон Джун просил принести воды. Кюджин замер. Ветер трепал его волосы и воротник рубашки. Он не мог понять, шутит ли Сон Джун. Это было слишком. Даже для них. — З-зачем? — прохрипел он. Его ноги приросли к рубероиду. Улыбка Сон Джуна, ледяная и тонкая, как лезвие, стала шире. — Ты не понял? Я сказал: встань. Ты должен почувствовать, насколько ты жалок. Насколько ты близок к тому, чтобы стать просто пятном на асфальте. Это... воспитательный момент. — Пожалуйста.. — начал Кюджин. — Пожалуйста, мне ..страшно. Я... я сделаю что угодно. Я даже... Сон Джун, казалось, даже не услышал его. Он кивнул Дохёну и Бон Илю. — Помогите нашему другу. Он, кажется, стесняется высоты. Те двое двинулись с готовностью. Бон Иль ухватил его за правое плечо, Дохён — за левое. — Ну, пошли, герой, — прохрипел Бон Иль, сдавливая мышцы, — твоё место там. Кюджин задергался, его короткая вспышка сопротивления тут же разбилась о их силу. Он был тонким и лёгким, они оба — крупнее и явно сильнее. Его ноги волочились по крыше, не находя опоры, пока они тащили его к краю. — Нет! Не надо! — теперь он кричал, и голос звучал тонко, истерично, теряясь в ветре. — Я боюсь! Отпустите! Они не отпустили. Они, напротив, рассмеялись. Дохён и Бон Иль словно получили прилив сил от его паники. — Слушай, как он скулит! — взвизгнул Бон Иль, прижимая Кюджина к ограждению. — Слышишь, Чмоджин? Сон Джун тебя не уронит. Если только ты не будешь... плохо себя вести! Они швырнули его к самому краю парапета. Кюджин едва успел схватиться своей незаклеенной правой рукой за холодный, заржавевший металл. От ограждения его отделяло не более тридцати сантиметров свободного падения. — По-жа-луй-ста, — молящие слёзы, смешанные с холодной влагой, потекли по его щекам. Он не видел, что внизу, но чувствовал эту бездонную пропасть, этот конец. — Мне правда страшно! Я не хочу! Один из прихвостей схватил его за воротник и резко дёрнул. Дохён тем временем опустил руку ему на поясницу и с силой надавил. Не сильно, но достаточно, чтобы Кюджин потерял равновесие и всем телом прижался к ограде, с трудом сохраняя баланс, задыхаясь от ужаса. — Ты приполз к краю, как крыса, — сказал Дохён, отпуская, но оставаясь вплотную. — А мы тебя учим летать, мелкий! Смотри, какая красота! Они стояли, упиваясь его ужасом. Он висел на грани, его тело дрожало не только от холода, но и от чистого, животного страха. Инициат этой пытки, наблюдавший за этим в нескольких шагах от них, наконец, подошел. Он был совершенно спокоен. Он посмотрел Кюджину прямо в глаза, которые были полны невыносимого ужаса и мольбы. — Делай что угодно, говоришь? — тихо прошелестел Сон Джун. — Хорошо. Запомни это ощущение. Запомни, что ты готов был сделать всё, чтобы не упасть. И запомни вот что: если я ещё раз увижу, что ты обмениваешься с Ли Соён чем-либо, кроме воздуха, или если хоть слово о ней вылетит из твоего рта, — он наклонился ближе, его голос стал ещё тише, — я тебя не просто скину. Я тебя сначала сам изуродую. Так, чтобы даже она содрогнулась от брезгливости. Он отступил, махнув рукой. — А теперь. Полезай. У тебя пять секунд, чтобы это сделать. Или мы... поможем. Кюджин, с трудом сглотнув, стиснул зубы. Сознание, что он должен сам себя приговорить, было последней каплей. Он, шатаясь, на трясущихся ногах, полез через ограждение, вставая на узкий, мокрый бетонный парапет. Теперь он стоял на самом краю мира, его спина была обращена к пропасти, а перед ним, словно два столпа ненависти, стояли его мучители. Он стоял на самом краю, его ботинки едва держались на узкой, скользкой поверхности парапета. Ветер гудел вокруг, пытаясь оторвать его и унести вниз. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот пробьет рёбра. Мир превратился в размытое пятно: небо, парапет, и три фигуры перед ним. Он смотрел на Сон Джуна, Бон Иля и Дохёна, и в их глазах не было ничего, кроме холодного, абсолютного торжества. — Ну, что, Чмоджин? Каково это? — голос лидера был почти ласковым, но в этой ласке чувствовалась сталь. Он подошел на полшага, сокращая и без того мизерное расстояние между ними. Кюджин попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только сдавленный, нечеловеческий звук, похожий на скулёж. — Ты дрожишь, — заметил Кан, и в его пустом взгляде мелькнуло что-то похожее на скуку. — Разве принцесса не залепила тебе пластырь на лапку, чтобы тебе не было так больно? Его друг громко расхохотался, и звук его смеха, дикий и эхом отдающийся на ветру, окончательно сломал хрупкую психику Кюджина. — Пожалуйста... — он снова попытался умолять, но слова застряли в горле. Он был готов упасть на колени, но не мог, потому что это означало бы упасть навсегда. — Как же ты жалок ,Чмоджин..— медленно, как приговор, произнес Сон Джун, делая акцент на каждом слове. — Ты грязный. Ты слабый. Ты — пустое место. И ты, как грязь, прилип к тому, что должно принадлежать только мне. Сон Джун поднял руку. Кюджин инстинктивно сжался, ожидая удара, который сбросит его вниз. Но Сон Джун просто поправил воротник своей безукоризненной формы. — Мне надоело, — сказал Сон Джун. Это было хуже, чем ярость. Это было полное равнодушие. — Мне надоело играть в игры, которые не заканчиваются. Мне надоело видеть твое лицо. Он снова кивнул своим подручным. И на этот раз в их глазах не было смеха. Была только работа. Бон Иль и Дохён одновременно шагнули вперед, и Кюджин почувствовал, как мир зашатался. — Эй, — тихо произнес Дохён, положив свои большие, сильные руки ему на плечи, — пора уходить. Он не толкал. Он просто держал. И это было страшнее. Он держал его ровно до того момента, пока Кюджин не начал инстинктивно отклоняться назад, пытаясь избежать их прикосновения. — Нет! Не трогайте меня! — закричал Кюджин, его голос сорвался на визг. Крепыш схватил его за тонкую шею. Не душил, но сжал достаточно крепко, чтобы напомнить: он не контролирует даже воздух, которым дышит. — Расслабься, — прорычал он. Дохён резко надавил на плечи. Кюджин потерял точку опоры. Его ноги заскользили. Он дико замахал руками в воздухе, пытаясь ухватиться хоть за что-то, но там была только пустота. — С-Сон Джун! — закричал он, его голос был полон отчаяния, — Сон Джун! Я умоляю! Пожалуйста! Он услышал, как Бон Иль и Дохён громко смеются, а затем почувствовал резкое движение, толчок, от которого его тело наклонилось вперед, к ним, в неправильном направлении. Они играли. Они тянули его к себе, а потом резко толкали от себя, заставляя его колебаться над пропастью, как маятник. Каждый такой толчок отзывался дикой болью в лодыжках, в кистях, в груди, которая, казалось, вот-вот взорвется. — Еще раз! — выдохнул Бон Иль, задыхаясь от смеха. — Давай! Показывай, как ты умеешь летать! Кюджин, полностью потерявший контроль над своим телом, снова начал молить, его голос был едва слышен на фоне ветра и их хохота. —С-Сон..Джун..Пожалуйста! Мне страшно! Я сделаю что угодно. Обещаю! Только... П-пожалста.. Центр этого ада наблюдал, стоя скрестив руки. На его лице не было ничего, только скука, смешанная с отвращением. — Как же ты скучен, Чмоджин, — произнес он, будто комментируя плохой фильм. Он оттолкнулся от стены и неторопливо достал из кармана дорогую, глянцевую трубку — последний флагманский смартфон.  — Надо, чтобы у этого представления была хоть какая-то ценность. Он включил камеру, настроил фокус, целясь на дрожащую, скрюченную фигуру Кюджина на парапете. Светлый экран телефона стал единственным ярким пятном в этом сером кошмаре. — Вы двое, держите его покрепче. — Сон Джун навел камеру на Кюджина, и в глазах последнего отразился яркий объектив. — Смотри в камеру, сука. Твоя мама ведь работает день и ночь? На заводах, лапшичной или где там она пропадает, чтобы ты мог здесь учиться? Кюджин вздрогнул. Упоминание матери ударило больнее, чем любой удар. — Мы отправим ей это видео. Пусть посмотрит, во что вкладывает свои последние деньги. Может, тогда она поймёт, что её труд стоит выбросить на помойку, вместе с тобой. Угроза не побить, не скинуть, а причинить боль ей, его матери, которая и так жила в постоянной тревоге и усталости, окончательно прорвала плотину в сознании Кюджина. — НЕТ! — это был не крик, а надрывный, животный вой. Он задергался, как бьющаяся в силках птица. Его правая нога, инстинктивно ища опору или пытаясь оттолкнуться, сорвалась. Не контролируя движение, он дернул ею вверх и в сторону, совершенно случайно. Нога в грязном ботинке попала точно в руку Сон Джуна, державшую телефон. Удар был несильным, но неожиданным и пришелся прямо по запястью. Сон Джун охнул от внезапной боли. Телефон выскользнул из его пальцев, описал короткую, некрасивую дугу и с глухим, но в то же время резким лязгом упал на рубероид крыши. Раздался звонкий, хрустящий звук разбитого стекла. Экран телефона, гордость Сон Джуна, мгновенно покрылся сетью трещин, а затем, мигнув последний раз, погас. Все замерли. Смех Бон Иля оборвался. Сон Джун медленно опустил глаза на свою пустую руку. Затем на изувеченный черный телефон, лежащий на грязном полу. Разбитый телефон. Его новая, дорогая игрушка, разбитая вдребезги. На крыше воцарилась абсолютная, звенящая тишина. В этот момент Сон Джун забыл о Соён, о моральном унижении и о парапете. Он увидел лишь оскорбление его власти и его собственности, нанесенное этим ничтожеством. Сон Джун поднял взгляд. Его глаза, секунду назад полные скуки, налились густой, черной, персонализированной яростью. Это была уже не игра. — Ты... — прошипел как дьявол и его лицо исказилось за секунду Кюджин, который от толчка и истерики упал с парапета на колени, прикрывал голову руками. Он слышал этот звук и понимал, что произошло нечто непоправимое. Ужас перед Сон Джуном, помноженный на страх за мать, достиг точки кипения. Не сказав больше ни слова, он бросился вперед. Его рука, как клещи, схватила Кюджина за волосы на затылке. Резкая, острая боль пронзила голову. — Ну, всё, сука, — прорычал Сон Джун, дергая его голову вверх, чтобы встретиться с его взглядом, полным слез и ужаса. Он отпустил волосы и схватил Кюджина за воротник, поднимая его, как тряпичную куклу, и волоча его к самому краю крыши, мимо разбитого телефона. — Дохён. Бон Иль. — его голос был низким, ровным, но от этой ровности морозило холодком по спине. — Берёте его. Сейчас. Он сделал шаг вперёд, глядя жертве прямо в глаза: — Мы его скидываем. И если кто-то спросит — он сам пополз к краю. Поскользнулся. Уронил себя. Дохён и Бон Иль, ошарашенные яростью Сон Джуна, но послушные, бросились вперед, чтобы помочь, схватив Кюджина за руки. Кюджин закричал. Это был короткий, оборванный крик. Он знал, что это конец. Они уже стояли у ограждения, Сон Джун готовился перекинуть его через парапет. И тут Сон Джун почувствовал это. Что-то теплое и липкое, что растеклось по его правой брючине. Он остановился, опустил глаза, и его ярость сменилась абсолютным, отвратительным недоумением. Яркое, темно-желтое пятно быстро расплывалось по серому материалу школьных брюк Кюджина, стекая с парапета на рубероид. Кюджин не просто плакал и кричал. В момент абсолютного, неконтролируемого ужаса его тело предало его. Сон Джун замер. Тёплое пятно на его штанине казалось вопиющим оскорблением, грубее любого крика. Ярость в нём схлынула разом, оставив после себя лишь холодную, тошнотворную гадливость. Он смотрел на Кюджина уже не как на добычу, а как на что-то испортившееся, как на биологический сбой. Отпрянул, будто от заразы. — Фу, блять, — выдохнул он без злости, с одним лишь чистым отвращением. — Ты даже страх свой не удержал. Мокрое ничтожество. Всё его желание «поиграть» кончилось. Играть можно с тем, кто сопротивляется. А с этим... только руки пачкать. Красные от напряжения лица Бон Иля и Дохёна, которые держали его, исказились в гримасах. Не гнева, а омерзения. — Ебать... — выдохнул Бон Иль. Он поспешно отпустил руку Кюджина, словно обжегшись. Его глаза, дикие от шока, метнулись к его собственному карману. — Ебать! Это надо заснять! Это должна увидеть вся школа! Он судорожно достал свой телефон. Дохён, удерживая Кюджина за другую руку, отшатнулся на полшага, его губы скривились. — Братан... — Дохён посмотрел на Сон Джуна с искренним, диким восторгом, смешанным с брезгливостью. — Он тебя настолько боится... что сразу помочился! Кюджин стоял, беспомощный и мокрый, его унижение теперь было не только моральным, но и совершенно физическим, публичным. Он чувствовал, как стыд обжигает его лицо, как будто его макнули в кипяток. Он хотел исчезнуть. Пак не осмеливался поднять глаза, но чувствовал на себе взгляды всех троих. Взгляд Сон Джуна прилип к мокрому пятну. Не к ткани — к оскорблению. К финальной, биологической насмешке над всей его силой. Его терпение лопнуло, но ярость была уже ледяной. Его глаза поднялись медленно, с ледяной методичностью, как будто он поднимал лезвие ножа к чьему-то горлу. Когда их взгляды встретились, в лице Сон Джуна что-то щёлкнуло. Улыбка, которая расползлась по его губам, была не улыбкой человека. Это была ухмылка хищника, который наконец-то нашёл момент, когда его добыча перестала сопротивляться и просто лежит, дышит, дрожит. Удовольствие, от которого становится мерзко даже тем, кто стоит рядом. Удовольствие, которое пробирает до костей. — Вот он какой,твой настоящий облик. Не человек — дыра в мире. Пыль, которую даже заметить жалко Бон Иль заржал, держа телефон прямо перед лицом Кюджина. — Суперкадр, братан. Супер. Смотрите на него — Пак Кю-д-жин как дохлая крыса в своей же луже. Этот ролик на всю школу разлетится. О, я уже и название придумал! Кюджин сжался, будто слова были ударами. Горло дернулось. Но он стоял. Стоял, хотя внутри всё уже давно разломали. Сон Джун фыркнул, ухмылка стала ещё шире, мерзее. — Это даже не пахнет страхом, — произнёс он так, будто дегустировал вино. — Это… гниль. Твоя гниль. Ты… вывернутый наизнанку обрубок. Ты даже не пытаешься выглядеть человеком. Он кивнул Бон Илю, словно открывая дверь в игру, где правила ставил только он. На лице промелькнула тонкая, ледяная усмешка — тихое одобрение происходящего. — Снимай. Пусть этот треш не гниёт только у него в голове, а станет достоянием всех. Он указал подбородком на разбитый телефон, валяющийся в пыли. — На колени. Слово упало тяжело, как удар монтировки. Кюджин опустился. Не сразу — будто ноги пытались сопротивляться, но дрожали слишком сильно. Ветер на крыше бил в лицо, одежда была мокрой, холодной, неприятной, но хуже всего было то, как они смотрели на него — сверху вниз, как на мусор, который не жалко пнуть. — Ползи, — приказал Сон Джун. И добавил, тихо, ядовито: — На четвереньках тебе и место. Эти слова ударили сильнее ботинка. Бон Иль прыснул смехом. Дохён даже не скрывал, что снимает на внутреннюю память телефона хоть что-то — звук, момент, унижение. Кюджин пополз. Ладони скользили по шероховатому бетону, в кожу впивались мелкие камешки и пыль. Одежда липла, грязь смешивалась с влажностью, колени обдирало так сильно, будто их сдирали наждаком. Он дополз до телефона. Экран, покрытый трещинами, смотрелся как оскал. Как насмешка. Поднял его осторожно, будто держал собственный приговор, и пополз назад. Сон Джун взял телефон — движение плавное, выверенное. Словно он брал не вещь, а символ. Секунду спустя тяжёлый ботинок опустился на травмированную руку Кюджина. Хруст был громче, чем ветер. Грязный, мерзкий звук, от которого у любого человека внутри что-то сжимается. У Кюджина дыхание сорвалось в рваный, бессильный хрип. Безжалостный Кан давил медленно. Как будто наслаждался каждым миллиметром боли. — Слышишь? — прошептал он. — Это разлетается всё, что у тебя осталось. Твои кости держатся лучше, чем твоя жалкая самооценка. Но и они сломаются. Он убрал ногу резко — и от этого резкого движения Кюджин вскрикнул, инстинктивно прижимая руку к груди. — Этот телефон стоит больше, чем вся твоя грёбаная жизнь, — сказал Сон Джун ровно. — И ты его тронул. Ты его разбил. Ты вообще понимаешь, насколько ты…влип? Он осмотрел его, как мясник смотрит на тушу — без эмоций. — У тебя сутки. 24 часа. Принесёшь новый. Такой же. Запечатанный. С плёнками на всех углах. Если хоть одна царапина — считай, что подписал себе приговор. Бон Иль добавил, усмехаясь: — Он не успеет. Ставлю сотку — завтра он уже будет валяться под партой, как дохлая собака. Сон Джун не реагировал. Тень от него падала прямо на Кюджина. — Если завтра телефона не будет… я покажу тебе ад. Такой, что ты пожалеешь, что у тебя вообще есть глаза, чтобы это видеть. И рот, чтобы кричать. И кости, чтобы ломаться. Он откровенно наслаждался страхом, который исходил от Кюджина, как запах крови. Разбитый телефон он бросил прямо под его ноги — так, будто бросал объедки. — Валим отсюда. Пока он снова не обмачился. Он развернулся, не оборачиваясь. Его походка была неторопливой, уверенной, тяжелой. Бон Иль и Дохён поспешили следом, переглядываясь, словно после удачного шоу. Кюджин остался на крыше один. Ветер бил по лицу. Рука пульсировала горячей, невыносимой болью. Горло сжало, дыхание пропало, и мир вокруг стал маленьким — как коробка. Стены, которые давят. Небо, которое не спасает. Он сидел на коленях, держась за разрушенную кисть и вцепившись взглядом в разбитый телефон, будто в собственные, растрескавшиеся остатки.