Игра в хищника

Ветер на крыше продолжал выть, но Кюджин его уже не слышал. В ушах стоял лишь хруст костей и тот спокойный, деловитый голос, требующий невозможного. Двадцать четыре часа. Он не знал, сколько времени просидел так, сгорбившись, прижимая к груди раздавленную руку. Холод бетонных плит просочился сквозь мокрую ткань брюк, заставляя тело бить крупная дрожь. Стыд, липкий и горячий, смешивался с физической болью, создавая коктейль, от которого хотелось выблевать собственные внутренности. Наконец, он заставил себя пошевелиться. Он медленно, как старик, поднялся. Ноги не держали, колени горели огнём — кожа была содрана о бетон. Подобрал разбитый телефон — чёрный, глянцевый осколок чужой богатой жизни, который теперь стал его смертным приговором. Сунул его в карман, ощущая тяжесть, будто положил туда камень, который утянет его на дно. Спуск по лестнице был пыткой. Каждый шаг отдавался в ушибленной руке. Он прислушивался к каждому шороху, молясь всем богам, чтобы в коридорах никого не было. Если кто-то увидит его сейчас — грязного, хромающего, с мокрым пятном на брюках, — это будет конец. Он просто не выдержит ещё одного взгляда. Ему повезло. Школа была почти пуста. Пак выскользнул через заднюю дверь, ту, что возле столовой, и, прижимая школьную сумку к бедру, чтобы прикрыть позорное пятно, побрёл домой. Путь, который обычно занимал двадцать минут, растянулся в вечность. Он шёл переулками, прячась в тени домов, вздрагивая от звука проезжающих машин. Ему казалось, что на лбу у него выжжено слово «ничтожество», и каждый прохожий это видит. Когда подошёл к своему дому — старому, обшарпанному многоквартирному зданию в бедном районе, — солнце уже начало садиться, окрашивая небо в грязно-багровые тона. Кюджин остановился перед дверью квартиры 304. Его рука потянулась к ручке, но замерла. Сердце заколотилось с новой силой. Там была мама. Она не должна знать. Ни про крышу. Ни про унижение. Ни про долг, который превышал её зарплату за несколько месяцев. Если она узнает… Сон Джун выполнит угрозу. Он уничтожит не только его, но и её. Кюджин набрал в грудь воздуха, пытаясь унять дрожь, вытер мокрое от слёз и грязи лицо рукавом и открыл дверь. В нос сразу ударил запах жареного кунжутного масла и варёного риса. Запах дома. Запах бедности, но уютной, безопасной бедности, которая до сегодняшнего дня была его единственным убежищем. Теперь же этот запах вызывал тошноту. — Кюджин-а? Это ты? Голос мамы прозвучал с кухни. Усталый, но тёплый. В нём была та мягкость, которая обычно успокаивала, но сейчас резала по живому, как лезвие. Он быстро, стараясь не шуметь, стянул ботинки. Рука болела нестерпимо, пульсировала так, что перед глазами плыли цветные круги. — Да, мам, — выдавил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Ты поздно сегодня. — Она вышла в коридор, вытирая руки о передник. Сын вжался в стену, инстинктивно прикрывая сумкой нижнюю часть тела и пряча травмированную руку за спину. Мама выглядела ещё более уставшей, чем обычно. Под глазами залегли тени, в волосах прибавилось седины. Она работала на двух работах, чтобы оплачивать это жильё и его учёбу. И верила, что у него всё хорошо. Её взгляд скользнул по нему, и брови слегка нахмурились. — Ты какой-то бледный, сынок. И… — она принюхалась, её лицо дрогнуло. — Боже, ты весь в пыли! Где ты был? Она сделала шаг к нему, протягивая руку, чтобы отряхнуть его плечо. — Не надо! — выкрикнул он. Слишком резко. Слишком громко. Мама замерла, её рука повисла в воздухе. В её глазах мелькнуло удивление, сменившееся тревогой. — Прости… — пробормотал он, отступая в тень прихожей. — Я просто… Я упал. На физкультуре. Мы играли в футбол, и я поскользнулся на гравии. Ложь была жалкой, липкой, как и он сам. — Упал? — переспросила она, осматривая его с ног до головы. — Сильно ушибся? Дай посмотреть. — Нет! — он снова отшатнулся, едва не ударившись спиной о полку для обуви. — Всё нормально. Просто грязный. Я пойду в душ. Мне нужно… мне нужно помыться. Он видел, как в её глазах зарождается подозрение. Она была уставшей, но не глупой. Она видела его трясущиеся губы, его неестественную позу, его загнанный взгляд. — Кюджин, — её голос стал тише, серьёзнее. — В школе… всё в порядке? Никто тебя не обижает? Этот вопрос ударил в грудь сильнее, чем удар Джуна. Перед глазами всплыла картина: он на коленях, мокрый, жалкий, а камера телефона смотрит ему прямо в душу. «Мы отправим ей это видео...» — Всё хорошо, мам, — прошептал он, чувствуя, как к горлу подкатывает истерика. — Всё отлично. Я просто устал. И хочу есть. Я сейчас… я быстро. Не дожидаясь ответа, юркнул в ванную и защёлкнул замок. Только оказавшись за закрытой дверью, он позволил себе сползти по кафельной стене на пол. Сумка упала рядом. В маленькой ванной было душно. Бедный смотрел на свои руки. Правая кисть распухла и начала синеть. Нога, на которую наступил Сон Джун, ныла. Но страшнее всего было ощущение грязи. Грязи снаружи и внутри. Дрожащими пальцами достал из кармана разбитый телефон. Экран был чёрен и мёртв, покрыт паутиной трещин. Новый. Такой же. Запечатанный. Цена такого телефона была равна нескольким месяцам маминой работы без еды и оплаты счетов. За дверью послышались тяжёлые шаги мамы, удаляющиеся на кухню. Звук звякающей посуды. Она готовила ему ужин. Она не знала, что через двадцать четыре часа её мир может рухнуть из-за него. Кюджин сунул кулак в рот и со всей силы укусил себя за костяшки пальцев, чтобы не закричать. Слёзы, которые он сдерживал при ней, брызнули из глаз. Он был в ловушке. В собственной квартире, рядом с самым близким человеком, был абсолютно, безнадёжно один. А таймер уже тикал. Вода шумела, заглушая его рваное дыхание.Мальчик стоял под душем, включив воду настолько горячую, насколько мог терпеть. Пар наполнял тесную кабинку, но холод внутри не уходил. Он тёр кожу мочалкой — остервенело, до красноты, словно пытаясь содрать с себя не только грязь и засохший пот, но и прикосновения их рук. Струи воды, стекающие к стоку, были мутными. Парнишка смотрел, как грязь исчезает в водостоке, и мечтал исчезнуть так же. Когда он добрался до правой руки, пришлось остановиться. Кисть распухла и напоминала синюшную подушку. Пальцы едва сгибались. Каждое прикосновение воды отзывалось пульсацией, доходящей до плеча. Осторожно смыл засохшую кровь с костяшек — следы своих же зубов. Выйдя из душа, он избегал смотреть в зеркало. Ведь знал, что увидит там: затравленного зверька с пустыми глазами. Быстро оделся в домашнюю одежду — мешковатую футболку и спортивные штаны, чтобы скрыть худобу и дрожь. Руку замотал эластичным бинтом, который нашёл в аптечке, стараясь делать это так, чтобы выглядело как обычное растяжение, а не перелом. — Кюджин-а! Ужин готов! — донёсся голос мамы. Он замер. Желудок сжался в тугой узел. Есть не хотелось. От одной мысли о еде подступала тошнота. Но не выйти было нельзя — это вызвало бы вопросы. Он вошёл на кухню. Маленький стол был накрыт. В центре стояла кастрюля с кимчи-ччиге — острым супом, пар от которого поднимался вверх, смешиваясь с запахом жареной рыбы. Это была еда, которую они позволяли себе нечасто, только когда маме удавалось получить премию или подработать лишние часы. Мама сидела напротив, накладывая ему рис. — Садись, сынок. Ты сегодня такой бледный, тебе нужно поесть горячего. Кюджин сел, пряча больную руку под стол. Взял ложку левой рукой. — Я… я немного потянул правую руку на тренировке, — соврал он, глядя в тарелку. — Болит, если двигать. Мама вздохнула, её лицо омрачилось тревогой. — Ох, Кюджин… Осторожнее надо быть. Может, сходим к врачу? У нас отложены деньги на «черный день», если нужно сделать снимок… — Нет! — он чуть не поперхнулся воздухом. — Нет, мам, правда. Просто ушиб. За пару дней пройдёт. Не трать деньги. Упоминание денег обожгло его. Он начал есть, механически глотая рис, который казался вкусом как пенопласт. Мама смотрела на него с любовью и усталостью. — Знаешь, — сказала она вдруг, улыбнувшись уголками глаз. — Я сегодня видела в магазине ту куртку, о которой ты говорил зимой. Подумала, может, в следующем месяце, если сэкономим на отоплении, сможем её купить. Ты ведь вырос из старой. Ложка замерла у его рта. Куртка. Она думала о куртке. Она планировала экономить на тепле, чтобы купить ему одежду. А он сидел здесь, с долгом, который стоил как десять таких курток. Как аренда их квартиры за полгода. — Не надо, мам, — тихо сказал,чувствуя, как глаза щиплет. — Мне… мне нравится старая. — Глупости. Ты должен выглядеть прилично. Ты же старшеклассник. Она положила лучший кусок рыбы в его тарелку. — Ешь. Тебе нужны силы. Кюджин опустил голову, чтобы она не увидела слёз, которые предательски скопились в уголках глаз. Он запихнул в рот рис, давясь им, проталкивая ком в горле. Каждая секунда за этим столом была пыткой. Её забота убивала его вернее, чем жестокость его мучителя. Тот просто ломал его тело, а мама, сама того не ведая, ломала ему сердце. Как только ужин закончился,он помог убрать со стола — одной рукой, неловко — и сослался на то, что ему нужно делать уроки. — Иди, иди, — кивнула она. — Я сама домою. Не нагружай руку. Парнишка закрылся в своей крошечной комнате. Здесь, в темноте, освещаемой только светом уличного фонаря из окна, реальность навалилась на него всей тяжестью.Он включил настольную лампу и вытащил из кармана штанов то, что осталось от телефона обидчика. Он положил его на стол. Чёрный монолит с паутиной трещин. Дрожащей левой рукой включил свой старый, тормозящий компьютер. Загудел кулер. Кюджин открыл браузер и вбил модель телефона. Когда на экране высветилась цена, он перестал дышать. Цифры. Много нулей. Цена была даже выше, чем предполагал. Это была последняя модель, с максимальным объемом памяти, в эксклюзивном цвете. Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как холодеют конечности. Два миллиона вон. С лишним. Где школьник из бедной семьи может взять два миллиона вон за одну ночь? Пак начал лихорадочно соображать. Продать что-то? Он оглядел комнату. Старый компьютер, который едва тянул текстовые редакторы. Книги. Поношенная одежда. Его собственный телефон — дешевая модель трехлетней давности с трещиной на корпусе. Всё это вместе не стоило и десятой части суммы. Занять? У кого? У таких же бедных одноклассников, которые сами боятся Сон Джуна? Украсть? Взгляд упал на дверь. Там, в гостиной, в старом серванте, мама хранила конверт с накоплениями. "На черный день". Или на его университет. Кюджин встал, его ноги дрожали. Приоткрыл дверь. В квартире было тихо, только бормотал телевизор — мама смотрела вечернюю дораму и, кажется, задремала. Он на цыпочках прокрался в гостиную. Сердце колотилось так громко, что казалось, оно разбудит соседей. Осторожно дошёл к серванту. Мама спала на диване, укрывшись пледом, её натруженные руки лежали поверх одеяла. Кюджин открыл ящик. Вот он, конверт. Он взял его. Тонкий. Пугающе тонкий. Заглянул внутрь, не доставая купюры. Пересчитал на глаз. Там было от силы тысяч триста. Этого хватит, чтобы покрыть ремонт экрана, может быть. Но Джун сказал ясно: «Новый. Запечатанный». Кюджин положил конверт обратно. Он не мог. Даже если бы там была вся сумма... украсть у неё эти деньги означало бы убить её надежды. Это было бы предательством страшнее, чем любой удар. Так же тихо вернулся в комнату и сполз по стене на пол. Выхода не было. Стрелки часов на столе тикали. 21:00. Прошло уже несколько часов. Осталось меньше суток. Он обхватил голову руками. Боль в сломанной кисти пульсировала в такт мыслям. «Я покажу тебе ад...» В голове представил лицо мамы, когда ей придёт видео. Видео, где её сын, её гордость, ползает в собственной моче, скулит и умоляет. — Нет... — прошептал он в пустоту. — Только не это. Он снова сел за компьютер. Пальцы левой руки хаотично бегали по клавиатуре. «Быстрый займ». «Кредит без документов». «Продать почку». Поисковая выдача пестрела мошенническими сайтами и жуткими форумами. Он понимал, что это бред. Никто не даст школьнику такую сумму без поручителей. А продажа органов — это билет в один конец. Отчаяние сменилось глухой, чёрной апатией. Выключил монитор. Комната снова погрузилась в полумрак. Его взгляд упал на канцелярский нож, лежащий на столе. Лезвие блеснуло в свете фонаря. Мысль пришла мгновенно. Холодная и соблазнительная. Если его не будет... то и позора не будет? Если он исчезнет, его мучитель не сможет ничего ему сделать. Мама поплачет... да, она будет страдать. Но она никогда не увидит того видео. Она запомнит его просто как несчастный случай. Или как слабака, который сдался, но сохранил остатки достоинства. Тишина в квартире давила на уши, звеня тонким, невыносимым писком. Вдруг телефон — его собственный, старый и побитый — завибрировал на кровати, сбивая ритм его мрачных мыслей,заставив вздрогнуть. Он посмотрел на экран. Ён Дон. Кюджин колебался. Ему хотелось только одного — провалиться в небытие. Но палец сам потянулся к кнопке принятия вызова. —Алло? — его голос прозвучал сипло. — Кюджин! Ты дома? — голос Ён Дона был необычно оживлённым, в нём чувствовалось нервное возбуждение. — Дома. Что? — Слушай, сидеть там в четырёх стенах — с ума сойдёшь. Выходи. Давай куда-нибудь сходим. Просто погуляем. Кюджин засмеялся — коротким, сухим, безрадостным звуком. — Гулять.С моим лицом? Я как экспонат из кунсткамеры. — Да всем плевать! — настаивал Ён Дон. — На улице темнеет. Да и люди сейчас сами по себе. Выходи. Мне… мне просто нужно куда-то выйти. А одному скучно. В последней фразе прозвучала такая искренняя, такая знакомая тоска, что Кюджин сдался. Ён Дон был прав. Сидеть в этой клетке с мыслями о завтрашнем дне — это медленное самоубийство. — Ладно, — сдался он. — Где встречаемся? Кюджин и Ён Дон встретились у старого фонтана, который уже не работал. Ён Дон, увидев вблизи лицо друга, присвистнул. —Блин…они тебя… — Не надо,— отрезал Кюджин. — Куда идём? Ён Дон махнул рукой в сторону длинной, ярко освещённой пешеходной аллеи — главной артерии их района по вечерам. — Туда. Просто пройдёмся. Там народу… ну, ты сам увидишь. Они зашагали по широкому тротуару. Ён Дон был прав — людей было много. Парочки, семьи с детьми, компании подростков, уличные музыканты. Яркие вывески кафе, магазинов одежды, электроники, сувенирных лавок мигали неоновыми огнями, отражаясь в лужах и витринах. Воздух был наполнен смесью запахов: жареного миндаля, кофе, парфюма, выхлопных газов. Звуки сливались в сплошной, живой гул: смех, разговоры, музыка из наушников, ритмичные биты из открытых дверей клубов. Кюджин шёл, засунув руки в карманы, стараясь идти в тени, пряча лицо. Но скоро он понял, что Ён Дон снова был прав. Никому не было до него дела. В этом потоке людей он был просто ещё одним пятном. Его синяк, его сгорбленные плечи никого не интересовали. Здесь он не был «Чмоджином», жертвой Сон Джуна. Здесь он был никем. И в этом была своя, странная свобода. Они прошли мимо ряда уличных художников, продающих портреты, мимо лотков с дешёвой бижутерией. Ён Дон что-то болтал о новой игре, о том, что в школе отменили контрольную. Кюджин почти не слушал, просто погружаясь в этот шумный, безразличный поток. Его нервы, сжатые в тугой комок за весь день, понемногу начали расслабляться. Здесь не было Сон Джуна. Не было школы. Не было материнских глаз, полных немого вопроса. — О, смотри! — Ён Дон вдруг дернул его за рукав, указывая на яркую, мигающую синими и красными огнями вывеску чуть впереди. — Лазертаг-Арена: Новое открытие! Стрельба по мишеням, симуляторы! Давай зайдём! Кюджин посмотрел на вывеску. Из открытых дверей доносился приглушённый звук электронных выстрелов и весёлые крики. Что-то в нём дрогнуло. — Ладно, — он кивнул. — Но ненадолго. Новый тир Внутри «Лазертаг-Арены» было шумно, но по-другому, чем на улице. Здесь шум был целенаправленным, наполненным азартом. Гул голосов, щелчки и писки оружия, звуковые эффекты попаданий, ликующие возгласы. Стены были оформлены под футуристический полигон, везде мигали светодиодные ленты. Было несколько зон: собственно лазертаг-лабиринт, симуляторы виртуальной реальности и ряд тиров — как классических, с механическими мишенями, так и высокотехнологичных, с проекционными экранами. Ён Дон, загоревшись, почти побежал к кассе. Вернулся с двумя пластиковыми карточками, дававшими доступ к тирам на полчаса. — Давай на тот,— указал он на самый дальний, с огромным HD-экраном, на котором двигались реалистичные трехмерные мишени — банки, тарелочки, силуэты. — Там самые крутые призы! Они подошли к стойке, взяли два лазерных пистолета, похожих на бластеры из фантастических фильмов. Пистолеты были лёгкими, но хорошо лежали в руке. Инструкция на экране была простой: прицелься, нажми на спуск, набери очки. —Начинай!» — крикнул Ён Дон и начал палить во всё, что двигалось. Кюджин поднял пистолет. Он прицелился в банку, плывущую слева направо. Нажал на спуск. Из пистолета вырвался тонкий красный луч и щелчок. На экране рядом с банкой вспыхнуло сообщение: «Промах». Он попробовал ещё раз. Снова промах. Ещё раз. Мимо. Рядом Ён Дон хохотал, без особого искусства поливая экран лучами и изредка попадая. — Да ты чего, Кюджин? Целься лучше! Кюджин стиснул зубы. Казалось бы, ерунда. Детская игра. Но эта последовательность промахов, эта неудача даже в таком простом деле, навалилась на него тяжёлым грузом. Он не мог сделать ничего правильно. Ни в жизни, ни даже в игре. Его руки дрожали — от усталости, от скрытого напряжения. Он видел перекрестие прицела на экране, видел цель, но между глазом, рукой и спусковым крючком была какая-то роковая рассогласованность. Он снова выстрелил. Снова мимо. — Расслабься, парень. Ты слишком зажат. Голос прозвучал сбоку, спокойный, низкий, без тени насмешки. Кюджин обернулся. Рядом, прислонившись к стойке с рекламными буклетами, стоял мужчина. Высокий, спортивного сложения, в тёмной удобной куртке и простых джинсах. Лет на тридцать, не больше. У него было открытое, симпатичное лицо с внимательными, спокойными глазами. Он не улыбался, но его выражение было доброжелательным, нейтральным. В его позе не было угрозы, только лёгкая наблюдательность. — Ты смотришь на цель, но забываешь про себя, — продолжил мужчина, не дожидаясь ответа. Его голос был таким же ровным, инструктирующим. — Дыхание сбито, плечи вверх. Игровое оружие — оно всё про ощущение. Нужно почувствовать его продолжением руки. Кюджин смотрел на него, не зная, что сказать. Ён Дон затих, наблюдав за происходящим с любопытством. — Вот, давай попробуем, — мужчина сделал лёгкий шаг вперёд, но не нарушая личного пространства. — Поставь ноги чуть шире плеч. Колени мягкие, не блокируй. Вот так. Теперь возьми пистолет… не сжимай его как молоток. Обхвати рукоять, но пусть ладонь остаётся свободной. Указательный палец на спуске, но не дави. Просто положи. Кюджин, почти на автомате, повторил движения. Это было странно — слушаться незнакомца. Но в голосе мужчины была такая уверенная, профессиональная интонация, что не возникало сомнений. — Теперь дыхание, — продолжал мужчина. — Выдохни. Полностью. И в момент, когда лёгкие почти пусты, задержи дыхание на секунду. Именно тогда ты наиболее устойчив. Теперь прицелься. Не торопись. Пусть перекрестие “догонит” цель, а не ты за ней гонишься. Плавно, на выдохе… сожми спусковой крючок. Не дёргай. Сожми. Кюджин сделал вдох. Выдох. Задержал дыхание. Перекрестие на экране поймало плывущую тарелку. Он плавно, почти незаметно для себя, надавил на спуск. Красный луч метнулся вперёд. На экране тарелка разлетелась на виртуальные осколки. Яркая надпись «ПОПАДАНИЕ! +100 очков» вспыхнула сбоку. Кюджин выдохнул воздух, которого не замечал, что задерживал. Он попал. С первого раза после инструкции. — Вот видишь, — мужчина кивнул, и в уголках его глаз обозначились лучики лёгких морщинок — подобие улыбки. — Всё дело в контроле. Контроле над телом, над дыханием, над нервами. Оружие, даже игрушечное, не терпит суеты. Ему нужна ясность. — Эй, а меня научишь? — вмешался Ён Дон, впечатлённый. Мужчина взглянул на него, и его взгляд стал чуть более оценивающим. — Твоя проблема не в прицеливании,а в избытке энтузиазма, — сказал он без обиняков. — Ты стреляешь, чтобы стрелять. Замедлись. Каждый выстрел должен быть осознанным. Попробуй сделать не десять быстрых, а три точных. Он снова повернулся к Кюджину. — Попробуй ещё. Помни про дыхание. Про стойку. Ты не просто нажимаешь на кнопку. Ты совершаешь действие. Цельное. Цельное как придурки кучкуются. Резко образовалась тишина. Мужчина напрягся, а затем засмеялся. — Шучу я, шучу. Кюджин кивнул. Сосредоточился. Он снова прицелился. Дыхание. Выдох. Задержка. Плавное сжатие. Выстрел. Ещё одна тарелка разбилась. Потом банка. Потом движущаяся фигурка. Он попадал. Не каждый раз, но чаще, чем промахивался. И с каждым удачным выстрелом внутри него что-то… выравнивалось. Сбивчивый ритм паники и боли сменялся чётким, контролируемым ритмом: вдох — выдох — цель — выстрел. Это было медитативно. Очищающе. — Хорошо, — одобрительно произнёс мужчина, наблюдая за его серией. — У тебя есть потенциал. Ты способен концентрироваться, когда тебе дают правильный вектор. Жаль, что здесь только игра. Он взглянул на часы. — Мне пора. Удачи тебе, Пак Кюджин . И помните — в стрельбе, как и в жизни, главное не сила, а точность. И умение вовремя сделать выдох. Ён Дон не думая, крикнул мужчине в след: — А как... как зовут вас? — его голос дрогнул, от пересыхания в горле. Мужчина развернулся и ярко заулыбался, словно ничего не происходит. — Мун Бэк, просто Мун Бэк. После чего он кивнул им на прощание и растворился в толпе у выхода. Кюджин и Ён Дон стояли, глядя ему вслед. — Крутой чувак,— выдохнул Ён Дон. — Как будто спецагент или инструктор какой. — Да,— тихо согласился Кюджин, ещё чувствуя в руке призрачное воспоминание о правильном хвате пистолета. Он посмотрел на экран со своими очками. Их было не так много, но они были честно заработаны. Контролируемо. По правилам, которые ему только что показали. Они доиграли свои полчаса. Кюджин уже не добился такого идеального результата, но промахов было гораздо меньше. Он не просто стрелял. Он целился. И это маленькое отличие делало всю разницу. Когда они вышли на улицу, уже довольно поздно, Кюджин чувствовал себя… не лучше. Боль никуда не делась. Страх перед завтрашним днём тоже. Но появилось что-то ещё. Смутное, неуловимое. Как будто в его внутреннем хаосе появилась одна чёткая, прямая линия. Линия прицела. И знание, что для того, чтобы попасть в цель, нужно не метаться, а выдохнуть, задержаться и плавно нажать на спуск. — Спасибо, что позвал, — сказал он Ён Дону, когда они прощались у остановки. — Да не за что,— отмахнулся друг. — Завтра… ну, ты держись. Если что, я… я попробую что-нибудь придумать. Кюджин кивнул. Он сел в автобус и смотрел в тёмное окно, где отражалось его избитое лицо. Но теперь в глазах, среди боли и усталости, горела крошечная, новая искра. Искра понимания. — Погодите... От куда он знает моё имя? Мысль пронзила его уже на полпути домой, заставив оторваться от мутного отражения в стекле. Почему этот мужчина Мун Бэк, обращался к Ён Дону иначе, по обстоятельствам. А к нему — «парень», «ты». Ни разу не назвал по имени. Но как он узнал? Может, просто совпадение? Или... он слышал, как Ён Дон его называл? Это было вероятно. Да, наверняка так. На шумном тире, пока Ён Дон что-то кричал. Но рациональное объяснение не до конца успокоило его. Было что-то в том спокойном, глубоком взгляде. Не любопытство постороннего, а осознанное наблюдение. Как будто тот мужчина разглядывал не просто двух подростков в игровом центре, а нечто конкретное. Его. И его проблему, написанную на лице. Слова мужчины начали прокручиваться в голове уже не как общие советы, а как личное послание, отточенное и многогранное. «Оружие, даже игрушечное, не терпит суеты. Ему нужна ясность». Это было про пистолет. Но разве это не было про жизнь? Его жизнь была суетой страха и реакции. Никакой ясности. «Главное — контроль. Контроль над телом, над дыханием, над нервами». Именно этого ему не хватало. Полного, абсолютного срыва контроля он испытал на крыше. И в спортзале. Его нервы были оголёнными проводами. «Жаль, что здесь только игра». Фраза, оброненная почти с сожалением. Как будто мужчина видел потенциал для чего-то большего. Для чего? Настоящей стрельбы? Самообороны? Возможности ответить? Именно тогда, в грохочущем салоне автобуса, к Кюджину пришла мысль. Не внезапная вспышка, а тихая, подкрадывающаяся, как тень. Мысль об оружии. Настоящем. Не о лазерном бластере из тира и не о металлической линейке в руках Сон Джуна. О чём-то, что уравняло бы шансы. Что дало бы ему ту самую точность и контроль на расстоянии. Что превратило бы его из загнанной дичи в... в кого? В охотника? Нет, это было слишком громко, слишком страшно. Он представлял это смутно. Пистолет? Где он его возьмёт? Это же нелепо, невозможно, преступно. Но мысль, раз возникнув, не уходила. Она пустила корни в самом тёмном, отчаявшемся уголке его сознания. Она шептала: Ты не должен позволять им ломать тебя. Ты должен найти способ защитить себя. Любой способ. Пак Кюджин нахмурил лоб от таких мыслей и замахал перед собой рукой, отгоняя прочь мысли. Но отогнал ли он и вправду?