Игра в хищника

Вип-зал тонул в пульсирующем мареве неонового индиго и ядовитой фуксии. Тяжелый бас из колонок вибрировал в грудной клетке, а воздух, пропитанный ароматом ягодного кальяна и дорогих спиртов, казался почти осязаемым. Джун сидел, глубоко откинувшись на спинку кожаного дивана. Черная шелковая рубашка, которую он надел вместо школьной формы, идеально облегала его плечи, а расстегнутые верхние пуговицы открывали ключицы. На фоне угольно-черной ткани жесткий пластик черного ортеза на правой руке больше не выглядел как медицинский аксессуар — теперь он казался частью какого-то футуристического, темного доспеха. Он медленно поднес стакан к губам. Янтарная жидкость мягко плеснула о грани льда. Он пил виски мелкими, сосредоточенными глотками, чувствуя, как обжигающая волна постепенно притупляет остроту мыслей, но не дает желанного забвения. Мина, выждав момент, когда взгляд лидера станет чуть более затуманенным, грациозно опустилась на диван рядом с ним. Она была в ультракоротком черном платье, которое при каждом мимолетном движении едва прикрывало границы дозволенного. Девушка действовала крайне осторожно: она не пыталась сразу коснуться его, понимая, что в таком состоянии Сонджун похож на спящего хищника — одно неверное движение, и он оскалится. — Этот сорт виски слишком резкий, если пить его в одиночестве, — вкрадчиво произнесла она, понизив голос так, чтобы он не терялся в шуме караоке. Она чуть склонила голову, позволяя тяжелому каскаду волос рассыпаться по плечу. — Тебе не кажется, что этот вечер заслуживает более... плавного ритма? Джун медленно повернул голову. Алкоголь уже начал действовать, делая его движения тягучими, а взгляд — пугающе расфокусированным. Он обвел её фигуру ленивым, тяжелым взором, задержавшись на критически коротком подоле её платья, но в его глазах не было и тени восхищения. Только холодная, гнетущая пустота. — Как тебя там?.. — его голос прозвучал низко и хрипло, перекрывая мелодию, которую Бон Иль как раз пытался вытянуть на сцене. Мина затаила дыхание, подаваясь чуть вперед. — Мина, — выдохнула она, блеснув глазами. — Слушай, Мина, — парень снова приложился к стакану, не сводя с неё своих потемневших глаз. — Ты слишком много болтаешь. И твой голос... он вибрирует в моей голове так же раздражающе, как этот чертов динамик. Девушка на мгновение застыла, её заготовленная кокетливая фраза застряла в горле. Она ожидала грубости, даже ждала её — это было частью игры, — но то, с каким ледяным безразличием тот произнес эти слова, заставило её почувствовать себя абсолютно прозрачной. Парень тем временем поставил пустой стакан на стол с тяжелым стуком. Его взгляд снова уплыл куда-то сквозь неоновые стены зала. Он вдруг понял, что даже в этом пьяном мареве, окруженный подчеркнуто доступными телами и сладкими речами, он продолжает искать глазами тот самый серый оверсайз, который так нелепо смотрелся на его хрупких плечах в раздевалке. Он резко поднялся с дивана, проигнорировав растерянный взгляд девушки и её застывшую в воздухе руку. Алкоголь мягко ударил в голову, когда он выпрямился, но это лишь усилило его глухое раздражение. Зал стал казаться ему слишком маленьким, стены — слишком яркими, а запах дешевого женского счастья, исходящий от девушек из параллельного, — невыносимым. — Джун, ты куда? Мы только заказали вторую бутылку! — крикнул Бон Иль, отрываясь от микрофона. Но он не ответил. Он на ходу поправил манжет черной шелковой рубашки, скрывая край ортеза, и вышел из душного вип-зала. На улице воздух был по-ночному резким и влажным. На парковке перед караоке-баром было почти пусто, лишь несколько машин поблескивали полированными боками под светом высоких фонарей. Джун отошел в тень, к самому краю бетонного парапета, и достал пачку сигарет. Он долго пытался зажечь зажигалку левой рукой, чертыхаясь про себя, пока наконец слабый огонек не лизнул табак. Первый же затяг принес секундное облегчение. Он стоял, прислонившись здоровым плечом к холодной колонне, и смотрел на пустую дорогу. Здесь, в тишине, его не покидало ощущение, что он совершил какую-то ошибку. Весь этот фарс в баре, полуголая девчонка, пытающаяся залезть к нему в голову, виски... Всё это было попыткой смыть с себя тот короткий миг в раздевалке. Но вместо того чтобы исчезнуть, образ мальчика , склонившего голову перед ним, стал только отчетливее. Парень вспомнил, как мальчик коснулся его спины. Без вызова, без кокетства. Просто помог. И это «просто» бесило его больше всего на свете. В его мире никто ничего не делал «просто так». Он выпустил густую струю дыма, глядя на свои пальцы. Ему хотелось прямо сейчас вернуться в школу, выломать дверь в художественный класс и заставить мальчишку признать, что тот боится его. Или что тот ненавидит его. Что угодно, лишь бы не это тихое, бережное сострадание, которое хищник не заслужил и не знал, что с ним делать. Он щелчком отправил окурок в полет. Искра описала дугу в темноте и погасла на асфальте. — Жалкое зрелище, Кан, — прошептал он сам себе, чувствуя, как хмель начинает выветриваться, оставляя после себя только тяжелую, свинцовую злость. Он еще долго стоял на парковке, пока ночной холод окончательно не вытеснил хмель из его головы. Он уже собирался вернуться, чтобы забрать вещи и закончить этот бессмысленный вечер, когда из открытых дверей караоке-бара долетел шум. Это не был смех или пьяное пение — это были резкие, полные гонора голоса, от которых воздух вокруг мгновенно наэлектризовался. Парень не спеша вошел внутрь. Возле их вип-зала было тесно. Тхэ О, капитан баскетбольной команды 2-Б, стоял в окружении четверых своих «шавок», которые скалились, пытаясь выглядеть угрожающе. Иль уже успел вскочить, сжимая кулаки, а Дохён медленно поднимался с места, его взгляд стал пугающе неподвижным. — О, а вот и герой дня, — процедил тот, завидев его. — Решил, что если забил случайный мяч, то можешь забирать наших девчонок и праздновать тут победу? Джун даже не замедлил шаг. Он прошел мимо Тхэ О так, словно тот был деталью интерьера. На Мину, которая испуганно прижалась к стене, он даже не взглянул. Ему было абсолютно плевать на их «телок» и на эти дешевые разборки за территорию. Он подошел к дивану, подцепил здоровой рукой свой пиджак и набросил его на плечо. — Пошли, — коротко бросил он двоим своим приятелям, кивнув на выход. — Здесь стало слишком вонять дешевым пафосом. Он уже почти миновал соперника по баскетболу, когда тот, взбешенный полным игнорированием, выплюнул в спину: — Конечно, Кан, вали. Тебе же теперь не до девчонок, да? Говорят, ты нашел себе игрушку поинтереснее. Как там зовут этого твоего… Пака? Видел я, как он перед тобой на коленях ползал в раздевалке. Что, Кан Сонджун, неужели этот нищий художник так хорошо умеет работать ртом, раз ты ради него даже от нормальных баб отказываешься? Джун замер. Время в коридоре словно превратилось в густой, черный сироп. Бон Иль и Дохён застыли, понимая, что тот только что перешел черту, за которой начинается территория смерти. Хищник медленно, очень медленно обернулся. Его лицо не изменилось, но в глазах вспыхнула та самая первобытная тьма, которая делала его самым опасным человеком в школе. Он сделал шаг к говорящему , и те самые «шавки» инстинктивно попятились. — Повтори, — негромко произнес он, и его голос был похож на хруст ломающегося льда. — Повтори еще раз, что именно ты видел. Он медленно, почти лениво сократил дистанцию. Взгляд его потемневших глаз замер на перекошенном лице стоящего напротив . В пустом коридоре караоке-бара повисла такая тишина, что было слышно, как в вип-зале захлебывается очередная поп-песня. — Ты, кажется, забыл, с кем пасть открываешь, кусок дерьма, — прошептал Джун. Тот не успел даже моргнуть,как хищник резко, наотмашь, ударил его здоровой левой рукой прямо в челюсть. Глухой звук удара плоти о кость стал сигналом. Тхэ О отлетел к стене, сшибая висящую картину, и тут же «шавки» из 2-Б сорвались с мест. — Сука, валите их! — взревел отлетевший, вытирая кровь с губы. Бон Иль, который только и ждал повода выпустить пар, с диким оскалом впечатал кулак в живот ближайшему противнику. — Иди сюда, ублюдок! — рычал он, подминая под себя одного из парней. Дохён действовал иначе. Он был как холодная машина: точные, выверенные удары по коленям, в печень, в кадык. Несмотря на то что их было больше, он держал двоих, не давая им приблизиться к лидеру . Но в тесном коридоре завязалась настоящая свалка. Слышались ругательства, треск рвущейся ткани и грохот переворачиваемой мебели. Хищник зажал того наглеца в углу. Тот, понимая, что в честном бою не выстоит, вцепился в его ортез , пытаясь выломать травмированную руку. — Что, больно, мажор хренов?! — прохрипел он. Джун оскалился, игнорируя вспышку боли в плече, и нанес короткий удар лбом в переносицу соперника. Хруст сломанного хряща был отчетливым. Тот взвыл, отшатнулся и, нащупав на столике рядом разбитый стакан, в безумном порыве полоснул острым краем по предплечью соперника. Стекло вспороло кожу чуть выше края ортеза. Хищник Кан зашипел, чувствуя, как горячая кровь мгновенно пропитывает шелк черной рубашки. Боль была тупой, пульсирующей, отдающей прямо в покалеченный палец. — Сдохни, мразь! — тот снова замахнулся «розочкой», но он, перехватив его руку, с такой силой впечатал его затылком в стену, что парень обмяк и сполз на пол. В этот момент на улице завыла сирена. Голубые и красные отблески замигали в окнах холла. — Копы! Валим! — заорал  Иль, отпихивая от себя избитого противника. Его лицо было в ссадинах, рубашка разорвана, но в глазах горел безумный азарт. Дохён перехватил лидера за плечо, не давая ему нанести последний удар уже бессознательному наглецу. — Джун, уходим. Сейчас! Через кухню! Они рванули через черный ход, тяжело дыша и спотыкаясь о ящики с пустой тарой. Выскочив в узкий переулок, заваленный мусором, они пробежали еще два квартала, пока шум сирен не стал отдаленным эхом. Джун остановился у кирпичной стены, тяжело опираясь на неё здоровой рукой. Его черная рубашка почернела еще сильнее от крови, которая продолжала капать на асфальт. — Суки... — выплюнул он, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Джун, тебе надо в больницу, — Дохён шагнул ближе, его взгляд был прикован к глубокому порезу над ортезом. — Рука совсем плоха, кровь хлещет. — К черту больницу, — отрезал он, вытирая лицо тыльной стороной ладони, размазывая чужую кровь по скуле. Взгляд его окончательно остекленел, превратившись в два ледяных осколка. — Разъезжаемся. Дохён, забирай Иля и проваливайте отсюда, пока копы не перекрыли район. Подвези его, он еле на ногах стоит. Болтливый приятель, тяжело дыша и вытирая разбитый в кровь нос краем разорванной рубашки, согласно кивнул: — Ладно, бро. Отпишись, как доедешь. Мы этих ублюдков знатно приложили, Тхэ О завтра только в реанимации глаза продрать сможет. Дохён коротко кивнул лидеру, понимая, что сейчас спорить бесполезно, и, подхватив пошатывающегося приятеля под локоть, быстро повел его в сторону припаркованного байка. Их лидер шел к своей машине через темные подворотни, стараясь не попадать под свет фонарей. Боль в руке теперь была не просто невыносимой — она стала пульсирующим центром его вселенной, заглушая липкие мысли и странную, сосущую пустоту внутри. Сев в салон, он с силой захлопнул дверь и завел мотор. Рев двигателя наполнил тесное пространство. Мельком взглянул на свое отражение в зеркале заднего вида: растрепанные волосы, порванная у воротника черная шелковая рубашка и мертвенная бледность лица. Тяжелая капля крови сорвалась с его предплечья и упала прямо на светлую кожу сиденья, оставляя уродливое пятно. Он вцепился левой рукой в руль так, что костяшки побелели и затрещали. В голове стоял гул, а перед глазами все еще стояло лицо соперника в тот момент, когда тот произнес имя Пака. Он нажал на газ, и машина со свистом сорвалась с места, унося его прочь от разбитого караоке-бара в глубь ночного города. Машина неслась по ночным улицам Сеула, превращая огни города в длинные, размытые полосы. Он вел левой рукой, едва чувствуя пальцы. Каждое движение руля отзывалось вспышкой боли в предплечье, где из разрезанной кожи продолжала сочиться кровь, пачкая черную ткань рубашки и кожаную обивку салона. Он не планировал ехать домой . Ноги и руки словно сами, подчиняясь какому-то болезненному инстинкту, вели его через переплетения переулков к тому самому району, где жил «он». Затормозил в тени старого платана, в паре десятков метров от обшарпанного подъезда. Он выключил фары и заглушил мотор. В салоне воцарилась давящая, звонкая тишина, прерываемая только его тяжелым, рваным дыханием. Откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Виски пульсировали. Боль в руке стала тупой и тягучей, и вместе с ней пришло странное оцепенение. Перед глазами плыли круги — кажется, он потерял больше крови, чем рассчитывал. Посмотрел на окно на втором этаже, где все еще горел тусклый желтоватый свет. Он знал, что мальчик сейчас там. Скорее всего, сидит над своими рисунками, склонившись так низко, что челка закрывает глаза, и даже не подозревает, что прямо под его окнами в темноте медленно теряет сознание человек, который превратил его жизнь в ад. — Придурок... — прошептал он, и его голос был едва слышен. Ему стоило бы уехать. Позвонить личному врачу, зашить эту чертову рану и забыть сегодняшний вечер как дурной сон. Но он не мог пошевелиться. Его словно примагнитило к этому грязному двору. Кровь на предплечье начала подсыхать, стягивая кожу, а сознание становилось путанным. В какой-то момент ему показалось, что он снова в той раздевалке, и теплые руки мальчика аккуратно расправляют складки его футболки. Этот фантомный жест был единственным, что сейчас удерживало его от падения в темноту. Он потянулся к телефону, лежавшему на пассажирском сиденье, но рука соскользнула. Сил почти не осталось. Он просто смотрел на горящее окно, чувствуя, как холод медленно забирается под его дорогую рубашку. Кюджин вышел из подъезда, кутаясь в растянутый домашний худи. В руках он держал пакет с мусором, а в голове всё еще крутились наброски к новому заданию по композиции. Ночной воздух был промозглым, и парень мечтал поскорее вернуться в тепло своей тесной, но уютной комнаты. Он уже дошел до баков, когда краем глаза уловил знакомый силуэт. В тени раскидистого платана стоял автомобиль, который невозможно было перепутать ни с каким другим в этом бедном районе. Иссиня-черный корпус, хищные обводы кузова — Порше хищника смотрелся здесь как инопланетный корабль, совершивший аварийную посадку. Мальчик замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Зачем он здесь? Снова хочет поиздеваться? Вытащить его на ночную трассу? — Кан Сонджун? — тихо позвал он, делая осторожный шаг к машине. Ответа не последовало. Фары были погашены, но в салоне едва заметно светилась приборная панель. Он подошел ближе и заглянул через стекло водительской двери. То, что он увидел, заставило его выронить мусорный пакет. Старший полулежал в кресле, его голова была неестественно откинута назад. В слабом свете приборов его лицо казалось мертвенно-бледным, почти восковым. Черная шелковая рубашка была расстегнута и буквально пропитана чем-то темным и блестящим. На подлокотнике и светлой обшивке двери виднелись густые мазки крови. — Боже... Сонджун! — мальчик рванул ручку двери. Та оказалась не заперта. В нос тут же ударил тяжелый, металлический запах крови вперемешку с ароматом дорогого виски и сигаретного дыма. — Эй, очнись! Сонджун! — младший схватил его за здоровое плечо, легонько встряхивая. Тот едва заметно шевельнулся. Его веки дрогнули, и он с трудом приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, блуждающим, лишенным привычной остроты и злобы. — Пак?.. — его голос был тихим шелестом. — Ты... что ты тут делаешь? — Это ты что тут делаешь?! Ты весь в крови! — Мальчик в ужасе смотрел на глубокий порез над черным ортезом, из которого всё еще медленно сочилась жизнь. Джун попытался криво усмехнуться, но губы его не слушались. Он прикрыл глаза, чувствуя, как реальность окончательно ускользает. — Просто... проезжал мимо... — пробормотал он, и его голова бессильно склонилась к плечу младшего . Кюджин почувствовал жар, исходящий от его тела, и липкую влагу крови, мгновенно пропитавшую его собственный рукав. Ему нужно было вызвать скорую, но он знал, что для семьи Кан огласка в такой ситуации — приговор. Он посмотрел на бледное лицо человека, который мучил его годами, и понял, что не может оставить его здесь умирать в этой дорогой железной коробке. Он действовал на чистом адреналине, который вытеснил привычный парализующий страх. Мамы не было — она ушла на двойную смену, и эта тишина в пустой квартире сейчас была его единственным союзником. Подхватив старшего под здоровую руку, он едва не рухнул на асфальт. Кан был выше, шире в плечах и теперь казался неподъемным, словно отлитым из свинца. Его тело обмякло, превратившись в инертный груз, который тянул мелкого вниз, к грязному бетону. — Давай же, Кан Сон Джун, переставляй ноги, — хрипел мальчик, задыхаясь от натуги. — Не смей здесь отключаться. Тот что-то невнятно прохрипел, его кроссовки бессмысленно шаркали по ступеням подъезда. Младший чувствовал, как его собственное домашнее худи пропитывается чужой, пугающе горячей кровью, а густой запах виски и табака, исходящий от врага, кружил голову. Кое-как преодолев лестничный пролет, он ввалился в квартиру, буквально затаскивая «короля» внутрь. Он дотащил его до своей комнаты и уронил на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Джун глухо застонал, его лицо в свете настольной лампы выглядело маской из белого воска. Мальчик , не теряя ни секунды, бросился в ванную за аптечкой. Когда он вернулся, тот полулежал на подушках, его левая рука судорожно сжимала клетчатое покрывало. Он опустился перед ним на колени. Пальцы дрожали, когда начал расстегивать пуговицы черной шелковой рубашки. Дорогой шелк намертво присох к коже, и парню пришлось буквально отдирать ткань от раны. — Ш-ш-ш..... сейчас, потерпи, — прошептал , доставая перекись. На предплечье старшего, прямо над жестким краем черного ортеза, зиял рваный порез. Края раны были неровными, и багровая кровь продолжала медленно вытекать, пачкая простыни. Пак дрожащей рукой вылил антисептик прямо на разрыв. Жидкость зашипела, вскипая белой пеной. Старший резко выгнулся всем телом, его левая ладонь с силой впилась в плечо младшего. Пальцы лидера сжались так крепко, что мальчик почти вскрикнул от боли, но не отстранился. Сквозь плотно стиснутые зубы хищника вырвался гортанный, звериный рык. — Твою ж мать... — выдохнул он, его лоб мгновенно покрылся крупным градом пота. — Осади... Горит, как будто кислотой. — Терпи, если жить хочешь, — прижал к ране марлевый тампон, пытаясь остановить ток жизни. — Тебя чуть не распороли, а ты всё еще пытаешься командовать. Кто это сделал?  Джун не ответил. Он смотрел на мальчика снизу вверх сквозь спутанные, влажные от пота волосы. В этом взгляде больше не было ледяного превосходства или издевки. Только оголенная, первобытная уязвимость хищника, угодившего в капкан. Его зрачки были расширены на весь ирис, а дыхание — рваным и поверхностным. Кюджин сосредоточенно накладывал тугую повязку; его пальцы, привыкшие к тонкой штриховке карандашом, теперь аккуратно бинтовали израненное тело врага. Когда последний узел на бинте был затянут, он бессильно опустился на пол прямо у кровати. Его ладони были испачканы в красном, в комнате стоял тяжелый металлический запах. Джун лежал неподвижно, и в полумраке комнаты его глубокое, сиплое дыхание казалось единственным живым звуком. Взгляд его, обычно острый и режущий, теперь бесцельно блуждал по потолку, цепляясь за причудливые тени, которые отбрасывала настольная лампа. Тишина в квартире стала настолько плотной и вязкой, что мерное, сухое тиканье старых часов в коридоре начало бить по ушам, словно метроном. Прошло несколько минут гнетущего молчания. Кюджин сидел на полу, не в силах отвести взгляда от своих рук — пальцы были испачканы в чужой, подсыхающей крови. Ему казалось, что тот уже провалился в беспамятство, но вдруг тишину вспорол его голос. — Почему ты не сдал меня?  Голос был тусклым, лишенным привычной стали и высокомерия, почти неузнаваемым. — Один звонок... и копы оформили бы меня прямо в той тачке. Ты бы избавился от меня раз и навсегда. Получил бы свою тихую жизнь обратно. Кюджин медленно поднял голову. В желтом, теплом свете лампы хищник , затянутый в бинты, в этой расхристанной черной рубашке, выглядел до пугающе человечным. Вся его непобедимость осыпалась, как старая краска. Мальчик почувствовал, как внутри закипает горькая, ядовитая усталость. — И лишить себя такого удовольствия? — язвительно бросил он, сузив глаза. — Если бы тебя забрали копы, я бы никогда не увидел тебя таким уязвимым . Смотреть, как «король школы» истекает кровью на моей дешевой простыне и не может даже слова вымолвить без одышки... Знаешь,Кан Сон Джун, это зрелище стоит того, чтобы рискнуть. Наверное, я просто хотел насладиться моментом, когда ты наконец-то от меня зависишь. Тот издал слабый, надтреснутый смешок, который тут же захлебнулся в болезненном вздохе. Он не разозлился. Кажется, у него просто не осталось сил на гнев. Он медленно, с видимым трудом повернул голову в сторону парня. Его губы, побелевшие от потери крови и покрывшиеся мелкими трещинками, едва шевельнулись. — Справедливо... — выдохнул он, и его взгляд на мгновение стал лихорадочно-ярким. — Значит, ты всё-таки умеешь кусаться, Пак. Он замолчал, судорожно сглотнув. Кадык на его шее дернулся, а лицо исказилось от дискомфорта. — Пак... —  снова облизнул пересохшие губы, голос стал совсем сухим, как шуршание бумаги. — Во рту... как в пустыне. Всё пересохло. Принеси воды. Кюджин поднялся, чувствуя, как затекли ноги, и направился на кухню. Когда он вернулся со стаканом прохладной воды, Джун всё так же лежал на спине, но его пальцы на здоровой руке непроизвольно скребли простыню. В желтом свете лампы было видно, как сильно он побледнел. — На, пей, — младший присел на край кровати. Старший попытался приподняться, опираясь на локоть здоровой руки, но тут же со стоном рухнул обратно на подушки. Лицо его исказилось от резкой боли, прошившей израненное плечо, а на лбу снова выступила холодная испарина. Он выглядел злым на свою слабость, но абсолютно беспомощным. — Не дергайся, идиот, — мальчик вздохнул и, помедлив секунду, осторожно завел ладонь за голову лежащего. Пальцы мальчика погрузились в его густые, влажные от пота волосы. Он почувствовал жар, исходящий от затылка «короля», и то, как старший на мгновение замер от этого неожиданного прикосновения. Пак медленно приподнял его голову, другой рукой поднося стакан к его побелевшим губам. Джун пил жадно, короткими, прерывистыми глотками. Вода тонкой струйкой стекала по уголку его рта, оставляя влажный след на подбородке и шее, исчезая в воротнике окровавленной черной рубашки. Кюджин смотрел на его закрытые веки, на длинные ресницы, которые сейчас мелко дрожали. В этой близости не было привычной агрессии — только странная, почти интимная тишина, в которой слышалось лишь глотание воды. Когда стакан опустел, он не спешил убирать руку. Он чувствовал тяжесть головы лежащего врага на своей ладони. Лидер медленно открыл глаза, и на этот раз в них не было льда. Взгляд был мутным, расфокусированным, почти лихорадочным. — Еще... — прохрипел он, едва шевеля губами. — Хватит пока, — Младший аккуратно опустил его голову обратно на подушку. — Слишком много сразу нельзя, тебя вырвет. Лежащий не ответил, лишь бессильно прикрыл глаза. Его дыхание стало чуть ровнее, но рука в бинтах продолжала мелко подрагивать. Он выглядел так, словно весь его мир сузился до этой маленькой комнаты и парня, который сидел рядом и пачкал свои руки его кровью. — Пак... — прошептал снова . Его голос сорвался, превратившись в едва различимый выдох. Кюджин уже собирался подняться, чтобы отставить пустой стакан на тумбочку, но не успел. Здоровая левая рука больного, горячая и тяжелая, внезапно метнулась вперед и сомкнулась на его запястье. Хватка не была сильной — у того просто не осталось на это ресурсов, — но она была отчаянной. Его пальцы, сухие и пылающие от начинающейся лихорадки, обхватили тонкое запястье мальчика , прижимая его к краю кровати. Этот жест не был приказом или угрозой, в нем чувствовалась какая-то пугающая, животная потребность не оставаться в одиночестве со своей болью. Кюджин замер, боясь пошевелиться. Сердце в его груди забилось так неистово, что, казалось,тот должен был почувствовать эту пульсацию через свои пальцы. — Не надо... — выдохнул старший . Он медленно открыл глаза. Сейчас, в золотистом полумраке, его зрачки казались огромными, поглотившими радужку. Он смотрел на младшего снизу вверх с такой невыносимой, ломаной жаждой, что у того перехватило дыхание. Парень медленно потянул его руку на себя, заставляя мальчика склониться ниже. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Мелкий чувствовал кожей жар, исходящий от лица раненного, и запах железа, перемешанный с резким ароматом антисептика. Пальцы старшего на его запястье чуть дрогнули, скользнув выше, к самой ладони, словно он пытался запомнить ритм пульса мальчика . — Посмотри на меня, — прохрипел он , и в его голосе проступила пугающая нежность, которая была страшнее любой ярости. Кюджин не мог отвести глаз. Он видел каждую капельку пота на лбу хищника , каждую трещинку на его губах. Весь мир за пределами этого крошечного круга света перестал существовать. Осталась только эта давящая тишина, близость двух врагов, ставших на одну ночь сообщниками, и обжигающее касание пальцев, которые никак не хотели отпускать. — Почему у тебя... такие холодные руки? — хищник едва заметно улыбнулся, и эта слабая, мученическая улыбка заставила добычу содрогнуться. Он почувствовал, как парень осторожно прижал его ладонь к своей горячей щеке, закрывая глаза и тяжело, прерывисто вздыхая. Он не разжимал пальцев, удерживая запястье сидящего с той же молчаливой настойчивостью, с которой привык забирать всё, что ему приглянулось. Но сейчас в этом не было грубости. Его пылающая от жара ладонь медленно скользнула вниз, к ладони , и он с тихим, едва слышным стоном прижал холодные пальцы парня к своим губам. Это был не поцелуй «короля», это было прикосновение утопающего к спасательному кругу — долгое, благоговейное касание губ, иссушенных жаждой и болью. Кюджин застыл, боясь даже вздохнуть. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. А Джун, не отрывая взгляда от его лица, медленно поднял свою вторую руку — ту самую, со ссадинами на костяшках и следами уже засохшей, потемневшей крови соперника . Его пальцы, всё еще пахнущие порохом и железом, осторожно легли на щеку сидящего . Он потянул его на себя, заставляя склониться еще ниже, почти вплотную. Его взгляд, затуманенный лихорадкой, но невыносимо сосредоточенный, медленно опустился на губы мальчика , затем снова поднялся к глазам, словно он пытался запомнить каждую деталь этой минуты. Время в комнате загустело, превратившись в янтарь. Этот момент был слишком долгожданным, слишком выстраданным среди издевательств и взаимной ненависти. Джун медленно, дюйм за дюймом, преодолевал оставшееся расстояние. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с дыханием мальчика . И когда их губы наконец соприкоснулись, это было мягко, почти невесомо, как первый снег. Кюджин не ответил. Он сидел неподвижно, широко открыв глаза, парализованный шоком и странным, пугающим теплом, разливающимся по венам. Его губы оставались плотно сжатыми, холодными, немыми. Джун, издав низкий, вибрирующий звук где-то в глубине горла, отстранился лишь на миллиметр и снова накрыл его рот своим. На этот раз поцелуй был настойчивее, глубже. Он буквально вжимал бедного в себя, не обращая внимания на боль в собственном плече. — М-м... нет... — Пак издал глухое, протестующее мычание, пытаясь отстраниться, его пальцы уперлись в грудь старшего , чувствуя под тонким шелком его бешеное сердцебиение . Но тот не позволил ему уйти. Он снова прильнул к нему, мягко покусывая нижнюю губу мальчика , умоляя, требуя, заклиная его сдаться. Его рука на шее  чуть сжалась, притягивая еще ближе, делясь своим обжигающим жаром. И в какой-то момент плотина рухнула. Сопротивление жертвы дрогнуло, его губы невольно приоткрылись под напором хищника, впуская его, и тихий, сдавленный стон потерялся в их общем, теперь уже глубоком поцелуе. Страх, который сковывал мальчика последние недели, окончательно растворился в этом густом, лихорадочном моменте. Когда его губы наконец разомкнулись, он почувствовал, как всё внутри него рушится и пересобирается заново. Это больше не был «король школы» и «жалкая жертва». В этой тесной комнате, пропитанной запахом крови и антисептика, были только два человека, доведенных до предела. Мальчик сдался. С тихим, почти не слышным стоном он подался вперед, отвечая на поцелуй с той же отчаянной жаждой, которую чувствовал от целующего. Его пальцы, всё еще дрожащие, поднялись вверх и зарылись в густые, влажные от пота волосы врага. Он притянул старшего к себе, больше не пытаясь сохранить дистанцию, и это движение стерло последние границы между ними. Джун отозвался на это мгновенно. Его здоровая рука, державшая щеку , переместилась на затылок, пальцы собственнически впились в волосы парня, фиксируя его, не давая ни единого шанса на отступление. Поцелуй стал глубоким, надрывным, почти болезненным. В нем было всё: вкус виски, горечь недавней драки, металл крови и долгие месяцы подавленного напряжения. Кюджин чувствовал, как жар Джуна передается ему, как горит его собственное лицо. Он ощущал под своими пальцами рельеф черепа хищника , слышал его прерывистое, сбивчивое дыхание прямо в свои губы. Это было похоже на падение в бездну, где нет страха, а есть только это невероятное, обжигающее присутствие другого человека. Джун действовал так, словно этот поцелуй был его единственным лекарством, эффективнее любых бинтов. Он забыл о боли в руке, о школе, о репутации. Его свободная рука скользнула по шее мальчика вниз, к лопаткам, прижимая парня к себе так сильно, что тот кожей чувствовал лихорадочную пульсацию сердца в груди лидера. Они сплелись в этом хаосе чувств, и на мгновение младшему показалось, что он сам начинает бредить. Его пальцы продолжали ласкать затылок старшего, успокаивая его и одновременно распаляя еще сильнее. Весь мир за пределами этого поцелуя перестал существовать — была только тишина ночной квартиры и их общее, тяжелое дыхание. Кюджин, чьи легкие горели от нехватки кислорода, попытался отстраниться, его губы, припухшие и влажные, сорвались с губ Джуна. Он тяжело задыхался, пытаясь поймать ртом хоть немного прохладного воздуха комнаты, но тот не собирался его отпускать. Лидер издал низкий, гортанный звук — смесь недовольного рыка и болезненного стона. Для него этот поцелуй был единственным способом не провалиться в серую пустоту шока. Не давая ему и секунды на передышку, он снова рванулся вперед, буквально захватывая его губы своими, еще более жадно и властно. Из его груди вырывались неразборчивые, рваные звуки, которые терялись прямо во рту мальчика, превращаясь в интимный, вибрирующий ропот.Игнорируя вспышки острой боли в израненном предплечье, он начал медленно приподниматься на подушках. Его здоровая рука, намертво сжавшая затылок мальчика , потянула его на себя. Ему было чертовски неудобно тянуться с кровати вниз, и эта дистанция его бесила. Он хотел чувствовать вес младшего , его тепло каждой клеточкой кожи. — М-м-м… — мальчик попытался что-то возразить, но его слова превратились в сдавленное мычание, когда раненный, настойчиво и грубо, начал перетягивать его к себе на кровать. Он буквально втискивал в пространство рядом с собой, заставляя его забраться на матрас. Его ортез глухо стукнул о каркас кровати, а бинты на предплечье снова начали темнеть от выступившей крови, но он словно не замечал этого. Его ладонь переместилась с затылка на поясницу жертвы, сминая ткань худи и прижимая парня к своему пылающему телу так плотно, что их сердца теперь бились в один сумасшедший такт. Этот поцелуй стал еще глубже, еще отчаяннее. Джун пил его дыхание, как воду, не давая бедному ни шанса на сопротивление, пока тот окончательно не перевалился на кровать, оказываясь в кольце рук раненого «короля». Кюджин чувствовал, как земля уходит из-под ног, а комната сужается до этого раскаленного пространства между ними. Когда старший на мгновение ослабил хватку, чтобы перехватить его поудобнее, он успел лишь рвано, едва слышно прошептать прямо в его губы , обжигая их своим дыханием: — С-Сон..Джун... стой... я так... задохнусь... Его голос дрожал, а в груди всё горело от нехватки воздуха, но это признание слабости лишь подстегнуло хищника . Он не ответил словами. Вместо этого он издал низкий, вибрирующий звук, похожий на торжествующий рык, и, запустив пальцы здоровой руки еще глубже в волосы мальчика , снова впился в его рот. Этот поцелуй был еще более глубоким, властным и неистовым. Джун буквально выпивал его протест, превращая его в покорность. Он рывком перетянул мальчика на кровать, заставляя его нависнуть сверху. Его ладонь со ссадинами на костяшках скользнула под худи жертвы, обжигая холодную кожу парня своим лихорадочным жаром. Пальцы хищника собственнически сжались на его талии, притягивая к себе так близко, что мелкий чувствовал каждое движение его мышц под тонким шелком черной рубашки. Кюджин окончательно потерял связь с реальностью. Его руки, всё еще испачканные в крови короля, судорожно сжимали его плечи , пальцы цеплялись за дорогую ткань, сминая её. Он перестал бороться за воздух, отдавая себя этой стихии. Каждый раз, когда Джун прерывал контакт на долю секунды, чтобы вдохнуть, он сам, ведомый каким-то первобытным инстинктом, тянулся к нему обратно, ища эти соленые от пота и горькие от виски губы.Старший приподнял бедра, еще теснее вжимая младшего в себя, и из его горла вырвался рваный, влажный стон. Он целовал его так, словно хотел выжечь свое имя на изнанке сознания добычи, словно эта ночь была их последней возможностью просто существовать друг для друга без боли и унижений. Воздух в комнате, казалось, наэлектризовался настолько, что малейшее движение могло вызвать пожар. Джун, несмотря на свинцовую тяжесть в теле и пульсирующую боль в предплечье, рванулся вперед. С низким, гортанным рыком он перекатился, используя вес своего тела, и опрокинул мальчика на спину, подминая его под себя. Кровати едва хватило места для них обоих. Он навис сверху, тяжело дыша, его черная рубашка была расстегнута, а капли пота падали на бледную кожу Пака. С влажным, тягучим звуком он наконец отстранился от губ мелкого. Между ними протянулась тонкая нить слюны, тут же разорвавшаяся в тяжелом воздухе комнаты. Кюджин лежал под ним, широко открыв глаза, его губы горели и опухли, а грудная клетка ходила ходуном. — Ты... — выдохнул он, но старший не дал ему закончить. Он уткнулся лицом в изгиб его шеи. Его дыхание, опаляющее и лихорадочное, заставило бедного вздрогнуть. Джун прильнул к белоснежной, почти прозрачной коже, жадно вдыхая запах мальчика— смесь чистого мыла и страха, который теперь мешался с чем-то более густым и дурманящим. Он начал покрывать его шею неистовыми, горячими поцелуями, спускаясь всё ниже. Его кожа под губами была почти гладкой, но с едва заметной шершавостью и колола нежную кожу, а зубы осторожно, на самой грани боли, прихватывали плоть, оставляя яркие отметины. Мальчик вскрикнул, его спина выгнулась дугой, а пальцы судорожно вцепились в плечи старшего , сминая окровавленный шелк его рубашки. — Стой... Джун, не надо... — простонал он, пытаясь слабо оттолкнуть его здоровой рукой, но его протест звучал жалко и неубедительно. В ответ тот лишь плотнее прижал его к матрасу, накрывая ладонью его горло — не сжимая, но чувствуя бешеный ритм пульса. Он жадно впился в чувствительную точку под челюстью, высасывая кожу, оставляя глубокий, темный засос. Кюджин издал надломленный звук, что-то среднее между всхлипом и стоном наслаждения. Его сопротивление окончательно сломалось: руки, которые секунду назад пытались оттолкнуть его, теперь сами потянули его ближе, заставляя старшего буквально вжаться в него всем своим раскаленным телом. Старший действовал как одержимый, его губы скользили по шее младшего, оставляя за собой дорожку из влажных поцелуев и тяжелого, прерывистого дыхания. В этом моменте не было места для слов — только животная, первобытная тяга друг к другу, которая сжигала всё на своем пути, заставляя мальчика забыть о том, кто именно сейчас оставляет клеймо на его теле. Сон Джун действовал на грани безумия, подгоняемый лихорадкой и первобытным инстинктом обладания. Его больше не заботила рана, не заботил ортез — только эта податливая, сводящая с ума близость. Отстранившись от шеи мелкого лишь на мгновение, он зацепил пальцами край его широкого домашнего худи. — Сними это... Пак, — прохрипел он прямо в губы парню, его голос сорвался на низкий, вибрирующий рык. Не дожидаясь ответа, он начал грубо и порывисто стягивать плотную ткань вверх. Кюджин, окончательно потерявший связь с реальностью, послушно приподнял руки, позволяя оголить себя. Худи с тихим шорохом полетело куда-то на пол, и в полумраке комнаты кожа вспыхнула фарфоровой белизной, резко контрастируя с окровавленной черной рубашкой врага. Джун замер на секунду, жадно осматривая свою «добычу». Его взгляд, тяжелый и потемневший от желания, скользнул по острым ключицам и худощавой груди, где бешено колотилось сердце. Он снова навис сверху, прижимаясь своей горячей, обнаженной кожей (его рубашка окончательно распахнулась) к мальчику. — Твое тело принадлежит мне... слышишь? — он впился пальцами в его талию, оставляя красные следы. — Только мне. Он снова приник к его плечу, на этот раз оставляя более глубокие, властные укусы, словно клеймил свою территорию. Кюджин закинул голову назад, его пальцы судорожно зарылись в простыни, комкая их в кулаках. Из его горла вырывались рваные, хриплые звуки — он больше не пытался противиться, он тонул в этом жарком мареве, отвечая на каждое движение  встречным толчком бедер. Джун вел себя как хищник, который наконец-то добрался до самого сердца своей жертвы. Его губы скользили вниз, к ключицам, оставляя влажные, обжигающие следы, а дыхание становилось всё более тяжелым и прерывистым. Он окончательно перестал контролировать себя. Лихорадка от потери крови смешалась с первобытным возбуждением, превращая его в опасный сгусток чистой энергии. Его здоровая ладонь, грубая и горячая, соскользнула с талии добычи вниз, бесцеремонно ныряя под свободный край домашних шорт. Когда его пальцы коснулись нежной, прохладной кожи ягодиц, мальчик резко вздрогнул, его зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. — Сонджун… ммх… — выдохнул, его голос сорвался на хриплый шепот. Он попытался перехватить его руку , но лишь бессильно накрыл её своей ладонью. — Нет… стой… это слишком… Джун замер всего на мгновение. Он приподнялся над ним, и на его бледном лице, испачканном каплями чужой и своей крови, промелькнула та самая пугающе-горячая ухмылка. Глаза его блестели нездоровым, хищным огнем. — Ты уверен, что «нет», Пак? — прошептал он прямо в губы парню, обжигая их своим дыханием. — Твое тело говорит совсем другое. Одним резким движением он сорвал с себя пропитанную кровью рубашку, отшвыривая её в сторону. Обнаженный торс в свете лампы казался высеченным из мрамора, если не считать бинтов и темного пореза, из которого снова начало сочиться красным. Он заставил мальчика обхватить свои широкие плечи. — Держись за меня, — прорычал, сминая податливую плоть в своих пальцах. — Чувствуй, как меня трясет из-за тебя. Кюджин, задыхаясь от близости и острого запаха мужчины, вцепился в его плечи. Он чувствовал, как напряжены мышцы старшего, как вздрагивает его поврежденное плечо от каждого движения, но хищник , казалось, вообще перестал чувствовать боль. Младший вскрикнул, когда тот снова впился в его шею, одновременно с этим сильнее сжимая его ягодицы и притягивая к себе так плотно, что между ними не осталось даже миллиметра воздуха. — Ты сведешь меня с ума, — выдохнул он в изгиб плеча жертвы , оставляя там мокрый след. — Весь этот вечер… вся эта гребаная драка… я думал только о том, как зажму тебя в углу. Кюджин больше не мог протестовать. Его голова откинулась назад, подставляя горло под новые укусы, а пальцы судорожно скребли лопатки старшего. Он тонул в этом безумии, чувствуя, как внутри всё плавится от каждого его движения . Тот не собирался останавливаться — в его словаре больше не существовало слова «хватит». Каждое «нет» тонуло в тяжелом, его рваном дыхании , становясь лишь топливом для его одержимости. Его ладонь, всё еще сжимавшая бедро парня, скользнула к резинке шорт и одним резким, властным рывком содрала их вниз, обнажая длинные, подрагивающие ноги. Кюджин вздрогнул всем телом, чувствуя холодный воздух комнаты на своей коже. Вспышка острого, почти панического смущения прошила его, заставляя на мгновение очнуться от дурмана. Он судорожно перехватил горячие запястья парня , пытаясь остановить его руки. — Сонджун… подожди… — прошептал, его голос сорвался на хриплый, ломаный шепот. — Нет… я… я боюсь. Джун замер, нависая над ним как хищник над загнаной добычей. Его обнаженная грудь тяжело вздымалась, обжигая соски мелкого, а капля пота скатилась с подбородка,упав прямо в ямку между ключицами парня. Он медленно поднял взгляд, и в его глазах, затуманенных лихорадкой и чистой, неразбавленной похотью, промелькнуло что-то пугающе темное. — Чего ты боишься, Пак? — его голос опустился до едва различимого, вибрирующего баса, от которого у мальчишки по спине пошли мурашки. — Того, что после этой ночи ты уже никогда не сможешь смотреть на меня так, как раньше? Кан не убрал руки. Напротив, он действовал еще жестче. С тихим, собственническим рыком он вставил свое колено между бедрами младшего , грубо и бескомпромиссно разводя его ноги в стороны. Пак всхлипнул, ощущая свою полную беззащитность. Старший перехватил его ладони, прижимая их к матрасу по обе стороны от головы, и окончательно лишил его возможности закрыться. — Раздвинь их шире, — приказал он, и хотя его голос был тихим, в нем чувствовалась сталь, не терпящая возражений. Он снова приник к его губам , но на этот раз поцелуй был медленным, тягучим и невыносимо наглым. Он буквально выпивал его страх. Его свободная ладонь медленно, дюйм за дюймом, начала ласкать внутреннюю сторону бедра парня, поднимаясь к самому паху, пока мелкий не выгнулся, сходя с ума от этого сочетания боли, жара и запретного удовольствия. — Не бойся меня… — выдохнул он в самые губы , вжимаясь своим раскаленным телом в его податливую плоть. — Я возьму ровно столько, сколько ты мне позволишь. А ты позволишь мне всё. Он навис над ним, тяжело дыша, и в этом рваном ритме его легких чувствовалась опасная, почти звериная решимость. Его взгляд, потемневший и влажный от лихорадки, ни на секунду не отпускал лицо своей добычи . Одной рукой он всё еще вжимал ладони парня в матрас, а другой, свободной, потянулся к поясу своих брюк. Металлический звук расстегиваемой молнии в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Кюджин вздрогнул, его бедра инстинктивно дернулись, пытаясь сомкнуться, но колено старшего, жестко вклинившееся между ними, не дало ему ни шанса. — Пак, — выдохнул он, и его голос был похож на хруст ломающегося льда. — Смазка. У тебя есть хоть что-то? Он замер, всматриваясь в расширенные зрачки лежащего под ним. Тот лишь судорожно сглотнул, чувствуя, как краска стыда заливает не только щеки, но и шею, и грудь. И молчал, его губы дрожали, а в глазах читалось такое чистое, наивное замешательство, что старшему не нужен был ответ. Он лишь издал короткий, хриплый смешок, в котором смешались досада и странное, болезненное умиление. Он провел тыльной стороной ладони по пылающей щеке, глядя на него почти с жалостью. — Конечно, нет, — прошептал, и его ухмылка стала еще более хищной. — Откуда у такого правильного мальчика взяться таким вещам... Наклонился ниже, почти касаясь кончиком носа уха, и его горячее дыхание заставило парня содрогнуться от головы до пяток. — Значит, будет больно, Пак. Ты ведь понимаешь? — он прикусил мочку его уха, заставляя парня выгнуться и издать надломленный стон. — Я не смогу быть нежным, даже если захочу. Мое терпение сдохло еще там, в караоке, когда этот ублюдок произнес твое имя. Джун полностью расстегнул брюки, окончательно избавляясь от лишней одежды, и мальчик почувствовал кожей его невыносимый, пугающий жар. Старший снова развел его ноги еще шире, фиксируя их своими, и потянулся к тумбочке, на которой парнишка обычно держал стакан с водой, надеясь найти хоть что-то, что облегчит их близость. Он нашел на полке какой-то забытый тюбик с увлажняющим кремом — Кюджин пользовался им зимой, чтобы руки не обветривались. В тишине комнаты звук откидывающейся крышки показался оглушительным. Джун выдавил немного прохладной субстанции на свои пальцы, не сводя с мальчика тяжелого, гипнотического взгляда. — Тише… Пак, — прохрипел он, когда тот попытался что-то сказать. — Если будешь дергаться, сделаешь только хуже. Он снова вклинился между его бедрами, заставляя раскрыться еще позорнее, еще беззащитнее. Его ладонь легла на колено парня, фиксируя его, а пальцы другой руки коснулись самого сокровенного. Кюджин вскрикнул, его тело напряглось, как струна, готовая вот-вот лопнуть. — Расслабься, — скомандовал он, хотя его собственный голос вибрировал от сдерживаемого возбуждения. Он медленно, пугающе плавно толкнул первый палец внутрь. Мальчишка издал надрывный, задушенный звук и тут же до боли прикусил нижнюю губу. Ощущение было настолько новым, острым и неправильным, что сознание отказывалось его принимать. Это не было похоже на боль от удара — это было чувство захвата, вторжения в ту часть себя, которую никогда и никому не открывал. — Дыши, черт возьми, — старший склонился к его лицу, слизывая капельки пота со лба. Он подождал, пока мелкий немного обмякнет, и добавил второй палец. Теперь его движения стали более настойчивыми, растягивающими. Внутри него всё пульсировало. Каждое движение доминанта вызывало новую волну дрожи, которая разлеталась по позвоночнику электрическими разрядами. Кюджин кусал губу так сильно, что во рту появился металлический привкус крови, но он не мог заставить себя отстраниться. Тот наблюдал за ним с жадным любопытством исследователя. Он видел, как мутнеют глаза мальчика, как на его бледной шее расцветают красные пятна. — Нравится? — шепнул, ускоряя темп пальцев и заставляя выгибать спину навстречу его руке. — Смотри на меня, Пак. Я хочу видеть, как ты разламываешься прямо сейчас. Кюджин зажмурился, из его глаз брызнули невольные слезы. Он никогда не думал, что прикосновения врага могут быть такими… необходимыми. Его собственные руки судорожно сжимали простыню, пока пальцы  внутри творили что-то невообразимое, подготавливая его к тому, что должно было последовать дальше. Хищник видел, как жертва плавится под его пальцами, как его тело, застигнутое врасплох этой новой, запретной чувственностью, предательски дрожит. Он вытащил пальцы , и звук этого движения в тишине комнаты показался хозяину квартиры непристойно влажным. Он на мгновение почувствовал опустошение, но оно длилось лишь секунду. Джун подался вперед, нависая всем своим массивным, горячим телом. Его ладони крепко обхватили бедра, разводя их максимально широко, так, что тот почувствовал себя полностью выставленным напоказ под желтоватым светом лампы. — Смотри на меня, Пак, — повторил он, его голос сорвался на рык. — Не смей закрывать глаза. Кюджин послушно распахнул их, затуманенные, полные слез и немого мольбы. В этот момент он почувствовал, как тот медленно, с невыносимым давлением, прижался к нему. Сначала это было лишь касание — горячая, пульсирующая плоть коснулась входа, заставляя его вскрикнуть и инстинктивно попытаться отползти назад, к изголовью кровати. — Куда? — тот жестко дернул его за бедра на себя, возвращая на место. — Тише... Он начал медленно втираться, вводя лишь самую головку, дразня и растягивая младшего. Ощущение было настолько плотным и обжигающим, что у Пака перехватило дыхание. Он снова до крови прикусил губу, голова закинулась назад, а пальцы впились в матрас так, что побелели костяшки. — Больно... Сон Джун... — выдохнул он, и его голос был полон отчаяния. — Знаю, — прошептал сам Джун, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное. — Терпи. Ты сам впустил меня в этот дом. Теперь впусти до конца. Он продолжал медленно надавливать, заставляя привыкать к этому невыносимому чувству наполненности. Каждое микродвижение  отдавалось внизу живота мальчишки тугой, тянущей судорогой. Лидер замер на мгновение, давая ему шанс сделать вдох, но его глаза, темные и голодные, говорили о том, что пощады не будет. Он склонился и слизнул капельку крови с искусанной губы жертвы, заменяя боль своим глубоким, властным поцелуем, и в этот момент, когда мальчик на секунду расслабился в его руках, одним мощным, уверенным толчком вошел в него наполовину. От этого резкого, заполняющего всё естество толчка мальчик под ним широко распахнул глаза. Боль была острой, вспыхнувшей где-то в самом основании позвоночника, но она тут же смешалась с таким оглушительным чувством полноты, что из его горла вырвался надрывный, захлебывающийся крик. Джун мгновенно перехватил этот звук, впиваясь в его губы глубоким, заглушающим поцелуем. Крик превратился в вибрирующий, полный агонии и экстаза стон, который разбился о язык доминанта . Пак отчаянно забился под ним, его бедра инстинктивно дернулись, пытаясь то ли сбросить это невыносимое давление, то ли вжаться в него еще сильнее. — Ш-ш-ш… тише… — прохрипел хищник прямо в его губы, замирая. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались триумф и мука. Он тяжело дышал, его лоб упирался в лоб жертвы, а по виску скатывалась капля пота. Он замер, давая телу принять его, растянуться под этот невозможный объем. Он чувствовал, как внутри парня всё судорожно сжимается вокруг него, пульсируя в ритме испуганного сердца. — Пак… дыши, — ослабил хватку на его запястьях и вместо этого обхватил лицо  ладонями, заставляя смотреть на себя. — Смотри на меня. Только на меня. Кюджин хрипел, его грудная клетка ходила ходуном, а по щекам катились крупные, жгучие слезы. Он видел перед собой лицо Джуна — не того холодного монстра из школы, а этого, настоящего, сожженного страстью и раненого. Пальцы судорожно впились в предплечья старшего, прямо рядом с окровавленными бинтами, и он непроизвольно подался тазом вверх, ища облегчения от этой распирающей изнутри тяжести. — Сон… Джун… — выдохнул он, и в этом имени было всё: и ненависть, и мольба, и окончательное признание своего поражения. А тот, почувствовав этот встречный импульс, издал низкий, торжествующий рык. Он больше не мог ждать. Убедившись, что жертва не сломался от первого рывка, он начал медленно, с тягучим, влажным звуком выходить почти до конца, чтобы в следующую секунду снова заполнить  до самого предела. Он вновь вошел до самого конца, и этот звук — влажный, плотный, заполняющий тишину комнаты — заставил парня мелко задрожать. Лидер замер, затаив дыхание, чувствуя, как мальчик под ним буквально каменеет, пытаясь справиться с ощущением чужого тела внутри себя. Он видел, как мальчик побледнел, как судорожно сжались его пальцы на простынях. Несмотря на бушующий в венах адреналин и сводящую с ума жажду взять всё и сразу, он заставил себя замедлиться. Он вспомнил каждое «нет», каждый испуганный взгляд — и в его взгляде промелькнула несвойственная ему тень заботы. — Дыши, Пак… Дыши со мной, — прошептал, прижимаясь своим горячим лбом к его виску. Он начал медленно, почти мучительно плавно двигаться. Это был изматывающий ритм: он выходил почти полностью, давая  секундную передышку, а затем так же медленно возвращался обратно, чувствуя, как узкие, горячие стенки девственного тела с неохотой, но послушно растягиваются под его напором.  Намеренно не торопился. Он одной рукой осторожно перехватил ладонь , переплетая их пальцы и прижимая его руку к подушке, а другой продолжал мягко оглаживать его бедро, помогая мышцам расслабиться. С каждым новым толчком мальчик издавал тихий, надломленный всхлип, который постепенно из болезненного превращался в нечто иное — тягучее, полное изнеможения и странной, темной сладости. — Больно? — хрипло спросил хищник, заглядывая в затуманенные глаза парня. — Ммм... уже... нет... — выдохнул бедный , его голова бессильно мотнулась на подушке. Он чувствовал, как Сон Джун, этот жестокий «король», сейчас удивительно осторожен с ним,будто взвешивал каждое свое движение, боясь повредить хрупкое равновесие между ними. Эта неожиданная мягкость пугала его сильнее, чем любая грубость. Когда он снова медленно погрузился в него, не выдержал и сам приподнял бедра, невольно прося о большем, подаваясь навстречу этому обжигающему заполнению. Джун издал низкий, вибрирующий звук, похожий на стон облегчения. Он понял, что первый барьер пройден. Теперь он двигался глубже, его толчки стали более уверенными, но всё такими же размеренными. Он вжимал младшего в матрас, выбивая из него рваные, мелодичные стоны, и каждый раз, когда их кожа соприкасалась, по комнате словно пролетали искры. — Ты такой... тесный... — прорычал, теряя остатки контроля от того, как жадно тело  принимает его. — Пак, ты не представляешь, как сильно ты меня раздираешь. Он почувствовал, как мальчик под ним окончательно обмяк, как его тело перестало сопротивляться и начало плавиться, словно воск под паяльной лампой. Этот момент капитуляции стал для него сигналом — он больше не мог сдерживать того зверя, что рычал внутри всё это время. Заботливая медлительность начала стремительно вытесняться первобытной жаждой. Он сменил ритм. Его толчки стали более короткими, четкими и глубокими. Теперь он не просто входил — а вбивался в него, каждым движением заставляя кровать жалобно скрипеть, а мальчика— захлебываться в собственных стонах. — Сон... Джун... ах! — вскрикнул младший , когда он ударил особенно мощно, попадая точно в ту точку, от которой в глазах парня вспыхнули искры. Старший не ответил. Его лицо превратилось в маску из чистой, концентрированной страсти. Он схватил младшего за бедра, пальцы впились в бледную кожу до белых пятен, фиксируя его, не давая ни на миллиметр сдвинуться от этого сокрушительного напора. Темп нарастал с каждой секундой. В комнате стоял тяжелый, влажный звук их соприкасающихся тел и хриплое, на грани безумия, дыхание властвующего. Кюджин чувствовал, как реальность распадается на части. Он больше не осознавал, где кончается он сам и где начинается «он». Только чувствовал этот бесконечный, обжигающий ритм, который выбивал из него все мысли, все обиды, всё прошлое. Его пальцы судорожно впились в предплечья, царапая кожу рядом с бинтами, а голова металась по подушке из стороны в сторону. — Пак... смотри... на меня! — прорычал доминирующий, его голос был сорванным и диким. Он приподнял его , заставляя спину выгнуться дугой, и в этот момент темп стал почти неистовым. Он вколачивал себя в него так, словно хотел оставить в нем часть своей души, словно этот секс был единственным способом окончательно закрепить свое право на него. Кюджин задыхался, его стоны превратились в сплошной, неразрывный поток звуков. На пике этого безумия раненный снова впился в его губы, забирая его последний вздох, и мальчик почувствовал, как всё внутри него взрывается ослепительно белым светом. Он обхватил его плечи так крепко, словно боялся упасть в бездну, и его само тело содрогнулось в финальной, изнуряющей конвульсии. Этот момент стал для хищника точкой невозврата. Вид жертвы , содрогающегося в экстазе, его отчаянная хватка и этот сорванный стон в губы — всё это окончательно выбило его почву из-под ног . Тот зверь, которого он так долго держал на цепи, сорвался, требуя своей доли. Он почувствовал, как по позвоночнику вверх ударила раскаленная волна. Его мышцы окаменели, становясь твердыми, как гранит. Он больше не контролировал себя — только инстинкт, только эта первобытная потребность стать с жертвой единым целым, выжечь себя в его памяти навсегда.Он вжался в него еще сильнее, почти грубо, не оставляя между ними ни миллиметра воздуха. Его движения стали рваными, тяжелыми, каждый толчок сопровождался низким, утробным рыком, идущим откуда-то из самой груди.Подался вперед в последний раз, вбиваясь так глубоко, что тот невольно вскинул голову, ловя ртом воздух.Пальцы до боли сжали бедра парня, оставляя на бледной коже отчетливые красные следы — клеймо его власти. В следующую секунду всё тело вытянулось в струну. Зрение затуманилось, мир вокруг перестал существовать, сузившись до одной-единственной точки невероятного, обжигающего удовольствия. Джун замер, намертво пригвождая парня к матрасу. Его спина судорожно выгнулась, а из горла вырвался хриплый, протяжный звук, в котором смешались и триумф, и облегчение, и глубокая, почти болезненная нежность. Он чувствовал, как внутри него всё обрывается, как горячий импульс за импульсом выплескивается из него, отдаваясь во всем теле мелкой дрожью. Когда пелена перед глазами начала медленно рассеиваться, он бессильно рухнул на лежащего , накрывая его своим телом. Он тяжело дышал, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, ощущая, как бешено колотится сердце парня под его грудной клеткой.В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и тихим скрипом остывающей кровати. Джун не спешил отстраняться. Он всё еще крепко сжимал руки мальчика, медленно переплетая свои пальцы с его, словно проверяя — здесь ли он, не исчез ли в этом безумном вихре. Его кожа была влажной от пота, а бинты на руках слегка размотались, но ему было всё равно. Сейчас, в это мгновение, зверь внутри наконец затих, свернувшись клубком в лучах того самого «белого света», который они только что разделили на двоих. Когда ослепительная вспышка в глазах начала медленно гаснуть, Кюджин обнаружил себя лежащим на промокших простынях. Тело казалось чужим, ватным, а внизу всё еще пульсировало отголосками той неистовой силы, с которой тот только что брал его. Лидер лежал сверху, придавливая его своим тяжелым, горячим телом; его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и рваным — признак того, что силы и кровопотеря наконец взяли свое, погружая его в пограничное состояние между обмороком и сном. Кюджин зажмурился. Осознание того, что произошло — здесь, в его спальне, с его мучителем, который только что был невыносимо нежен и пугающе груб — накрыло его ледяной волной стыда и растерянности. Ему нужно было смыть с себя этот запах, это ощущение чужого жара.Он осторожно, стараясь не тревожить раненое плечо старшего , начал выскальзывать из-под него. Его ноги дрожали, а кожа на бедрах горела от жестких хваток .Он уже почти дотянулся до края кровати, его ступни коснулись холодного пола, и собирался тихо сбежать в ванную, чтобы в одиночестве попытаться собрать осколки своего мира... Но стоило ему отстраниться лишь на пару сантиметров, как хищник, даже находясь в тяжелом забытьи, отреагировал мгновенно. — Куда... — хриплый, почти неразличимый шепот сорвался с его губ .Не открывая глаз, выбросил вперед свою здоровую руку. Его пальцы, всё еще испачканные подсохшей кровью, мертвой хваткой вцепились в запястье младшего. Одним резким, собственническим движением он дернул парня назад, заставляя его снова упасть на матрас. — Не смей... уходить, — прорычал он. Несмотря на слабость, его рука обхватила Кюджина за талию, притягивая спиной к своей груди. Он вжался лицом в мокрый затылок парня, тяжело и властно дыша ему в шею. Его ноги переплелись с ногами мальчика, замыкая их в тесный, нерушимый замок. — Лежи, — выдохнул он, и в этом сонном приказе было столько же нежности, сколько и не терпящей возражений тирании. — Ты никуда не уйдешь. Спи,Пак. Мальчик замер, чувствуя, как бешено колотится сердце хищника прямо у него под лопаткой. Он понял, что даже во сне этот человек не выпустит его из своей клетки. И, вопреки здравому смыслу, почувствовал, как по его телу разливается странное, усталое спокойствие. Он накрыл руку врага своей ладонью и, наконец, закрыл глаза.