Игра в хищника

Утро ворвалось в комнату не ласковым солнечным светом, а серым, пыльным маревом, просочившимся сквозь тонкие шторы. Кюджин вынырнул из сна резко, словно от толчка, и первое, что он почувствовал, была не свежесть нового дня, а тотальная, всепоглощающая боль. Она была везде. Казалось, по его телу ночью проехался товарный поезд. Ныло  бедро, горели расцарапанные плечи, а шея и ключицы были покрыты багровыми отметинами и буквально изъедены — кожа там горела от мелких саднин, оставленных жадными губами и зубами. но самая острая, тянущая боль пульсировала внизу живота и в пояснице, напоминая о том, как бесцеремонно и глубоко в него вторглись этой ночью. Каждое, даже самое микродвижение отдавалось вспышкой дискомфорта, заставляя мышцы судорожно сжиматься. Кюджин закусил губу, сдерживая стон, и замер. Он лежал на боку, буквально вжатый в стену, а сзади его придавливало тяжелое, горячее тело. Здоровая рука Джуна всё так же собственнически лежала поперек его талии, тяжелая, как кандалы, не позволяя отодвинуться ни на миллиметр. Осторожно, стараясь не разбудить спящего зверя, Кюджин медленно повернул голову. Джун спал. В тусклом утреннем свете «король школы» выглядел обманчиво безобидным. Жесткая складка между бровей разгладилась, черные ресницы отбрасывали длинные тени на бледные скулы, а губы, которые вчера так жадно и грубо терзали его плоть, теперь были расслаблены и чуть приоткрыты. На его широком плече белела повязка — местами проступила свежая кровь, но кровотечение, кажется, остановилось. Кюджин лежал, забыв о боли, и жадно рассматривал лицо человека, который превратил его жизнь в ад, а эту ночь — в безумие. Он изучал его так, словно видел впервые: родинку на шее, резкую линию челюсти, растрепанные черные волосы, разметавшиеся по его подушке. Это было странное, сюрреалистичное чувство — видеть своего мучителя таким уязвимым, спящим в его кровати, обнажённым.Свет от уличного фонаря ложился на его кожу, подчеркивая резкие линии плеч, широкую грудь и рельеф, который он ещё вчера ощущал под ладонями. У него было невероятно красивое, безупречно выточенное тело — под стать тому образу силы, который всегда пугал и притягивал одновременно. Он сам расстегнул с него вчера эту рубашку и теперь каждая деталь — изгиб ключиц, мягкая тень между рёбрами, еле заметное движение дыхания — казалась почти нереальной. Взгляд скользнул вниз, туда, где на коже темнел расплывчатый след от его собственных пальцев — единственное честное напоминание о том, что вчера контроль потерял не только он один. Тишина в комнате была густой, слышалось только размеренное дыхание спящего.Мальчик смотрел на него, не в силах оторваться, пытаясь понять, как теперь собирать себя заново после того, что между ними произошло. Он так увлекся изучением черт лица напротив, что не заметил, как ритм дыхания Джуна едва уловимо изменился. — И долго ты будешь на меня смотреть? — раздался низкий, хриплый со сна голос. Он не открыл глаз. Он даже не пошевелился, его лицо оставалось абсолютно расслабленным, но уголок губ едва заметно дернулся в ленивой усмешке. — Скоро дыру прожжешь, Пак. Кюджин вздрогнул всем телом, пойманный с поличным. Жар мгновенно прилил к щекам, но отстраниться было некуда — стена за спиной и рука парня напротив на талии надежно держали его в ловушке. — Я... я не смотрел, — соврал он, голос предательски дрогнул и сорвался. — Я просто... проснулся. Джун издал глухой, вибрирующий смешок. Он медленно, с кошачьей ленцой приоткрыл один глаз. В его темном, затуманенном сном взгляде не было вчерашней лихорадки, но осталась та самая тяжелая, собственническая насмешка. — Врешь, — спокойно констатировал он. Его рука на талии сжалась чуть сильнее, причиняя легкую боль уставшим мышцам и притягивая парня ближе к себе. Он подался вперед, уткнувшись носом в шею мальчика , вдыхая его утренний запах. — Ты рассматривал меня, как будто я экспонат в твоем музее, — пробормотал он прямо в кожу, обжигая её горячим дыханием. — Нравится то, что видишь? Или жалеешь, что не придушил меня ночью подушкой? Мальчик зажмурился, чувствуя, как горячее дыхание парня опаляет чувствительную кожу за ухом, вызывая постыдную волну мурашек, которая прокатилась по всему изломанному телу. Ему хотелось оттолкнуть его, закричать, что всё это — чудовищная ошибка, но вместо этого его пальцы судорожно сжали простыню. — Я не жалею, — выдохнул он, и его голос сорвался на едва слышный шепот. — Просто... пытаюсь понять, как в одном человеке может быть столько яда и... этого. Джун наконец открыл глаза полностью. Он приподнялся на локте, нависая над ним, и теперь всё его безупречное, обнаженное тело стало для младшего единственным горизонтом. В утреннем свете бинты на его руке выглядели чужеродно, подчеркивая его внезапную, почти интимную уязвимость. — «Этого»? — переспросил он, и его усмешка стала хищной. — Называй вещи своими именами, Пак. Тебе понравилось, как этот яд течет по твоим венам. Ты сам впустил меня. Не только в этот дом, но и в себя. Он протянул руку и медленно, с какой-то пугающей нежностью провел кончиками пальцев по скуле мальчика , спускаясь к подбородку и заставляя его поднять голову. Боль в пояснице отозвалась резким прострелом, когда мальчик невольно дернулся, и на его глазах выступили невольные слезы. Тот заметил это. Его взгляд на мгновение смягчился, но тут же полыхнул чем-то темным, собственническим. Он не отстранился — напротив, он прижался своим бедром к бедру, заставляя мальца снова почувствовать всю тяжесть и жар его тела. — Всё еще болит? — хрипло спросил он, и его большой палец настойчиво надавил на припухшую нижнюю губу мальчика, заставляя ту приоткрыться. — Твое тело такое хрупкое, Пак. Кажется, я оставил на нем слишком много автографов. — Ты был... неосторожен, — Кюджин попытался отвернуться, но Джун перехватил его лицо, фиксируя его. — Я был одержим, — отрезал лидер, и в его голосе проступила сталь. — И ты тоже. Не смей сейчас играть в невинность. Я чувствовал, как ты ломался под моими руками, как ты звал меня. Ты хотел этого так же сильно, как и я. Ты хотел, чтобы я тебя уничтожил. Он наклонился ниже, почти касаясь своими губами губ, но не целуя, дразня этим минимальным расстоянием. Младший чувствовал вкус его дыхания — горьковатый, с привкусом вчерашнего алкоголя и чистого, концентрированного желания. — Теперь ты оставишь меня в покое? — выдохнул он, пытаясь найти в себе остатки гордости, пока его сердце выбивало чечетку о ребра. — Ты получил свою порцию власти. Уходи, Сонджун. Пока мама не пришла. Просто... исчезни. Старший замер. Его глаза превратились в два непроницаемых черных омута. Он медленно скользнул ладонью вниз, по шее , накрывая пальцами свежий, багровый след от своего поцелуя, и чуть сжал, заставляя мальчика судорожно вздохнуть. — Исчезнуть? — он издал короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья. — Пак, ты так и не понял? Я не ухожу из мест, которые пометил как свои. Ты можешь ненавидеть меня, можешь проклинать это утро, но теперь, когда я знаю, какой ты на вкус, когда ты сам открылся мне... я не оставлю тебя в покое. Никогда. Он внезапно рванулся вперед, сминая губы  мальчика в коротком, властном и почти болезненном поцелуе, забирая его протест себе. Это было клеймо, финальная точка, после которой возврата назад не было. Он резко отстранился и сел в кровати, демонстрируя идеальный разворот плеч. Он не выглядел смущенным или виноватым. Он выглядел как победитель, который забирает трофей. — Твоя мать будет здесь через пятнадцать минут, — бросил он, отстраненно глядя на наручные часы, лежавшие на тумбе. Голос снова стал ровным, сухим, будто это не он пару минут назад вжимал бедного в матрас. — Вставай. Соберись. Вид у тебя такой, будто ты только что выбрался из мясорубки. Впрочем... так оно и есть. Кюджин почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Эта внезапная перемена — из обжигающего жара в ледяную вежливость — ударила больнее, чем любая физическая рана. Он медленно натянул одеяло до самого подбородка, пытаясь скрыть дрожащие плечи и яркие отметины на ключицах. — Не утруждай себя заботой, — голос прозвучал глухо, с трудом сдерживая подступающий к горлу ком. Он отвернулся к стене, глядя на выцветшие обои. — Это не твое дело, как я выгляжу. И уж точно не твое дело, придет моя мать или нет. Ты получил, что хотел. Теперь просто исчезни из этой квартиры. Джун замер, застегивая пуговицу на манжете черной рубашки. Его движения на секунду стали неестественно резкими. Он медленно обернулся, и в его глазах, всё еще подернутых остатками лихорадочного блеска, промелькнуло что-то пугающе острое. — «Не моё дело»? — он издал короткий, тихий смешок, который больше напоминал предупреждающий рык хищника. — Пак, ты, кажется, забыл, на чьей постели я сейчас нахожусь. И чью кожу я только что метил своими зубами. Он резко подался вперед, нависая над свернувшимся под одеялом мальчиком. Его пальцы сжались на плече младшего , бесцеремонно разворачивая его к себе. — Всё, что касается тебя — теперь моё дело. Каждая твоя ссадина, каждый твой вдох и то, как ты будешь прятать эти следы от своей матери — это часть моей игры. И не пытайся строить из себя гордого покойника. Тебе чертовски идет этот вид... развороченного, но живого. Кюджин попытался стряхнуть его руку, но он лишь сильнее сжал пальцы, заставляя парня зашипеть от боли. — Я не твоя игрушка, Кан Сонджун, — прошептал он, глядя ему прямо в зрачки.  — Можешь называть это «игрой», если тебе так легче спать в своем пустом особняке. Но для меня ты — просто шум, который скоро утихнет. Уходи. Твое присутствие здесь... оно пахнет гнилью. Джун не вздрогнул. Напротив, он медленно наклонился, прижимаясь своим холодным лбом к пылающему лбу Кюджина. Его взгляд стал абсолютно черным, поглощающим. — Гнилью? — выдохнул он в самые губы мальчика. — Нет, Пак. Это запах реальности, которую ты так долго отрицал. Ненависть — это слишком скучно для нас. Давай назовем это «неизбежностью». Я уйду, но только потому, что не хочу, чтобы твоя мать видела, как я буду затыкать тебе рот прямо при ней, если ты еще раз посмеешь мне указывать. Он резко отстранился, подхватил свой пиджак и направился к выходу. Остановившись в дверях, он добавил, не оборачиваясь: — Надень шарф. Ты теперь выглядишь как моя собственность, а я не люблю, когда на моё добро пялятся посторонние. Субботнее утро не принесло облегчения. Воздух был колючим, а город вокруг казался серым и неуютным. Аптека встретила парней резким запахом спирта и оглушительной тишиной, которая так и подмывала на какую-нибудь глупость. Бон Иль, морщась от боли, пытался рассмотреть свой многострадальный нос в отражении витрины с витаминами. Нос был густо заклеен пластырем и напоминал спелую сливу. — Бро, я тебе клянусь, этот ублюдок из параллельной бил кастетом, — гнусаво пробормотал он, поправляя на голове нечто невообразимое. На нем была огромная вязаная шапка-ушанка неоново-салатного цвета с длинными «лапами»-завязками, которые свисали до самой груди. Дохён, у которого на скуле красовался сочный фиолетовый кровоподтек, только закатил глаза. — Тебя бил не кастет, Бон Иль, а твоя собственная карма. И сними ты это позорище, — он кивнул на шапку. — Ты в ней похож на бешеного кузнечика, который проиграл битву с газонокосилкой. — Это винтаж! — обиделся тот, натягивая «лапы» посильнее. — И вообще, голова мерзнет. Куртки у нас, конечно, крутые, но климат в этой стране — дерьмо. Иль потянулся за упаковкой обезболивающего, продолжая что-то бубнить про несправедливость жизни, но Дохён его уже не слушал. Его взгляд замер на панорамном окне аптеки. Снаружи, прямо у газетного киоска, стояла Ли Соён. Староста класса, которую все привыкли видеть застегнутой на все пуговицы в строгой школьной форме, сегодня выглядела иначе. На ней был длинный кашемировый пуховик молочного цвета и объемный серый шарф, в который она почти спрятала подбородок. Без школьного пиджака её хрупкость стала ещё очевиднее, а лицо, бледное и чистое, действительно напоминало фарфор дорогой коллекционной куклы. Она пыталась достать что-то из сумки, сосредоточенно нахмурив тонкие брови. — Я сейчас, — бросил Дохён, резко разворачиваясь. — Эй! А платить кто будет? У меня только мелочь на жвачку! — возмущенно выкрикнул приятель вслед, но он уже вылетел на холодный утренний воздух. Он затормозил в паре шагов от неё, внезапно осознав, как, должно быть, выглядит со стороны: растрепанный, в расстегнутой куртке и с «боевым» раскрасом на всё лицо. — Нам Дохён? — она подняла на него взгляд. Её глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас выражали искреннее недоумение. — Что с твоим видом? Ты... ты снова ввязался в драку? Она окинула его взглядом с ног до головы, и ему на секунду показалось, что он снова стоит перед доской и не знает ответа на элементарный вопрос. Её строгость никуда не делась даже в этой уютной одежде, но в ней появилась какая-то новая, «гражданская» грация, от которой у него предательски екнуло сердце. — Это... — парень замялся, невольно коснувшись разбитой скулы. — Спортивная травма. Упал удачно. Девушка издала тихий, едва слышный вздох, который облачком пара растворился в воздухе. Она сделала шаг ближе, и парень почувствовал тонкий запах её духов — что-то цветочное и пугающе чистое. — Спортивная травма в три часа ночи возле клуба? — она приподняла бровь, и в этом жесте было столько же королевского высокомерия, сколько и странного, скрытого беспокойства. — Ты выглядишь ужасно, Дохён. Она потянулась к своей сумке, достала оттуда маленькую антисептическую салфетку в индивидуальной упаковке и, помедлив секунду, протянула ему. — Сотри это. У тебя кровь засохла возле уха. Ну..не очень смотрится. Дохён взял салфетку, чувствуя, как кончики пальцев обожгло от мимолетного касания её руки. Он смотрел на неё, не мигая, и понимал, что эта «фарфоровая кукла» сейчас была единственным светлым пятном во всём их грязном и разбитом утре. — А ты? Что ты тут делаешь так рано? — спросил он, стараясь вернуть себе привычный наглый тон. — Покупаю лекарства для бабушки, — отрезала она, снова возвращаясь к своему образу безупречной старосты. — И советую тебе сделать то же самое. И купи своему другу другую шапку. Она оскорбляет мои эстетические чувства даже через стекло. Дохён обернулся и увидел, как тот в своей неоновой ушанке активно машет им рукой из аптеки, прижавшись носом-сливой к витрине. Парень молча сунул салфетку в карман куртки, как величайшее сокровище, не сводя глаз с перекрестка, где только что скрылась девушка . Воздух всё ещё хранил едва уловимый аромат её духов, а кончики пальцев до сих пор покалывало от случайного касания. — Эй, Ромео! Хватит медитировать, погнали, — из аптеки вывалился Иль, поправляя свою безумную неоново-салатную ушанку. — Смотри лучше, что я купил! Мазь со змеиным ядом. Аптекарша сказала, синяки сойдут за два дня. Или кожа слезет. Одно из двух. Он подошел вплотную к нему, проследил за его взглядом и понимающе, с долей издевки, хмыкнул. — Слушай, ты чё с ней вообще терся? — кивнул он в сторону перекрестка, забавно шевеля «лапами» своей шапки. — Это же Ли Соён. Она зануда в кубе, ходячий свод школьных правил. С ней же даже дышать по уставу надо. На кой она тебе сдалась? Внутри Дохёна что-то неприятно царапнуло. В их кругу существовал негласный кодекс, жесткий и прямолинейный, как удар под дых: друзья — это святое. А всё, что касалось Джуна, было территорией «под напряжением». Даже если Соён и Джун официально не были парой, все знали об их странной, глубокой связи. В их иерархии заглядываться на девушку, которая хоть как-то закреплена за другом — это не просто дурной тон, это табу. Нарушить его означало плюнуть в лицо всей их компании. Он прекрасно это понимал, поэтому, спрятав свои настоящие мысли поглубже, он медленно повернулся к другу. Его взгляд был колючим, а ответ прозвучал язвительно, но по-дружески, как они привыкли общаться между собой. — А тебе-то что, Иль? —он криво усмехнулся, намеренно игнорируя вопрос о «занудстве». — С твоим носом-сливой и этой люминесцентной катастрофой на голове тебе вообще вредно на солнце выходить, не то что за чужими разговорами следить. Иди вон, змеиным ядом мажься, авось мозги прояснятся. Тот надулся, отчего стал еще больше похож на обиженного мультяшного героя. — Придурок, — бросил он, поправляя «уши» шапки, которые мешали ему нормально видеть. — От придурка слышу, — мгновенно отозвался второй, пихнув друга плечом в сторону парковки. Они пошли по тротуару, переругиваясь по привычке, но Дохён чувствовал, как в кармане куртки жжёт руку та самая салфетка. Он знал, что староста — это запретная зона. И знал, что приятель рядом прав. Но почему-то именно сейчас «правила иерархии» казались ему гораздо менее важными, чем то холодное, фарфоровое спокойствие, которое он только что потерял из виду. В этот момент из глубины переулка неподалеку вышел Пак Кюджин. Он двигался медленно, почти осторожно, словно каждое движение стоило ему огромных усилий. Огромное черное худи скрывало фигуру, а серый шарф был намотан до самого подбородка, несмотря на то что январское утро было не таким уж морозным. — Опа! Гляди-ка, кто выполз, — оскалился болтливый крепыш ,его глаза под кислотной шапкой недобро блеснули. — Наш главный герой. Мальчик вздрогнул, заметив их. Его первой мыслью было развернуться и убежать обратно, но тело предательски ныло, а ноги казались свинцовыми. Он попытался пройти мимо, глядя строго перед собой. —  Уйди с дороги, — глухо бросил он, даже не поднимая глаз. Никаких приветствий, только желание стать невидимым. — Слышь, ты чего такой борзый с утра пораньше? — Иль преградил ему путь, заставив остановиться. — Мы из-за тебя вчера чуть челюстей не лишились в том клубе, а ты морду кирпичом? Кюджин замер. В голове эхом отозвалось: «Из-за тебя». «Что он несет? Каких челюстей? Сонджун был в крови, но он сказал... он ничего не сказал. Они подрались из-за меня? Но почему?» — мысли роились в голове, мешаясь со стыдом и воспоминаниями о тяжелых руках лидера на его талии. — Я не просил вас ни о чем, — Пак попытался обойти Иля, но тот бесцеремонно схватил его за плечо, сильно сжав пальцы. Он невольно охнул от боли — мышцы всё еще горели после ночи. — Ой, какие мы нежные, — тот прищурился, подозрительно оглядывая закутанного мальчика . — Слышь, ты чего так вырядился? Жарит? Или прячешь что? — Отпусти, — он попытался вырваться, но тот, упиваясь своей силой, резко дернул край его шарфа вниз. — Эй! Шарф соскользнул, обнажая бледную шею. И хотя высокая горловина водолазки закрывала почти всё, на самом краю, под челюстью, отчетливо проступило яркое, почти чернильное пятно — след от укуса, который их лидер оставил с такой жадностью. В воздухе повисла звенящая тишина. Бон Иль присвистнул, его глаза округлились до размера монет. Даже Дохён, стоявший до этого в стороне, сделал шаг вперед, вглядываясь в отметину. — Ни фига себе... Пак, это что такое? — заржал Иль, его голос звучал издевательски громко на всю пустую субботнюю улицу. — Кто это тебя так приложил? У какой хищницы хватило вкуса на такого облезлого кота, как ты? Кто она? Покажи мне эту безумную! Кюджин судорожно рванул шарф обратно, закрывая кожу, его пальцы тряслись так сильно, что он едва справлялся с тканью. Лицо пылало от унижения. — Не ваше... не ваше дело, — прошипел он, чувствуя, как глаза режет от злости. Дохён молчал, но его взгляд стал тяжелым. Он вспомнил, как их лидер вчера вечером исчез вслед за Паком... вспомнил его разбитые костяшки и то, как он странно смотрит на мальчика в своих мыслях. — Иль, завязывай, — внезапно перебил он друга . — Пошли. У меня голова раскалывается. — Да подожди ты! Это же сенсация! Наш тихий Пак Кюджин за одну ночь превратился в... — Иль не договорил, потому что мальчишка, не дожидаясь финала фразы, просто бросился прочь, почти спотыкаясь на ровном месте. Он бежал к остановке, чувствуя, как под шарфом горит отметина хищника— как клеймо, которое теперь видели все. Особняк семьи Кан встретил наследника могильной тишиной и стерильным холодом мраморных полов. Это место всегда напоминало не дом, а дорогой мавзолей, где даже пыль не смела садиться на антикварную мебель. Он едва успел переступить порог, как в огромном холле раздался стук трости. — Явился, — голос отца прозвучал не громко, но от этого тона у любого другого человека подкосились бы ноги. Господин Кан стоял у подножия широкой лестницы. Он был безупречен: идеально выглаженный костюм, ни одной лишней эмоции на лице, только глаза — холодные, как дуло пистолета. Он медленно спустился на одну ступень, оглядывая сына с головы до ног с выражением брезгливого отвращения. Джун стоял перед ним в помятой одежде, пропитанной запахом дешевого мыла из спальни Кюджина и собственной засохшей крови. — Достань телефон, — приказал отец, протягивая ладонь. Он, не меняясь в лице, сунул здоровую руку в карман и вытащил смартфон. Экран был черным — батарея села еще ночью. — Он разряжен, — равнодушно бросил сын. — Разряжен… — господин Кан хмыкнул и вдруг резким движением выбил телефон из руки сына. Гаджет с треском ударился о мрамор и отлетел к стене. — Я звонил тебе сорок семь раз, Сонджун. Сорок семь. Мои секретари обрывали линии всех больниц и моргов Сеула. Отец подошел вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и властью, которая не терпела неподчинения. — А ты в это время, оказывается, изображал из себя героя в какой-то помойке, — господин Кан говорил тихо, чеканя каждое слово. — Ты думал, я не узнаю? Драка в караоке-баре. Сломанная челюсть сына председателя О. Свидетели говорят, ты дрался как уличный пес. Джун молчал. Боль в плече пульсировала в такт ударам сердца, но он не позволил себе поморщиться. — Я просто убирал мусор, — наконец ответил он, глядя отцу прямо в глаза. Звук пощечины эхом разлетелся под высокими сводами холла. Его голова дернулась в сторону, на щеке начал наливаться красный след. — Ты — наследник империи «Кан», а не вышибала! — впервые повысил голос отец, и его лицо исказилось яростью. — Мое терпение лопнуло, щенок. Я закрывал глаза на твои гонки, на твои выходки в школе. Но исчезнуть на ночь, отключить телефон и устроить бойню? С меня хватит. Он схватил сына за лацканы куртки, встряхивая его. — После выпускных ты едешь в Вирджинию. В военную академию. Никаких телефонов, никаких машин, никаких связей. Будешь гнить там, пока не научишься вести себя как человек моего круга. Билет уже бронируют. Джун почувствовал, как внутри всё сжалось. Вирджиния. Ссылка. Это означало конец всему. Конец его власти в школе. И конец… всему, что началось этой ночью. — Дорогой, прошу тебя, перестань! — женский голос, дрожащий от напряжения, прервал их. Мать сбежала по лестнице, шурша шелковым домашним халатом. Она выглядела напуганной, но, как всегда, ее страх касался не состояния сына, а последствий. Она встала между ними, осторожно касаясь руки мужа. — Посмотри на него, дорогой… У него кровь просочилась сквозь куртку, — она указала на плечо сына, где темное пятно расплывалось всё шире. — Ему нужно наложить швы, рана открылась. Господин Кан с отвращением отпустил сына, словно испачкал руки. — Пусть зашивает, — бросил он, поправляя манжеты. — У него есть три часа. Приведи его в порядок. Он шагнул к дверям своего кабинета, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, добавил ледяным тоном: — И чтобы ни единого следа на лице. Сегодня ужин с господином Ли и его дочерью. Если ты испортишь этот вечер своим видом или кислой миной — клянусь, ты улетишь в Штаты не после выпускного, а завтра утренним рейсом. Дверь кабинета с грохотом захлопнулась, отрезая их от гнева отца, но оставляя в душной тишине холла. Мать тут же повернулась к сыну. В ее глазах не было ни капли тепла — только панический расчет и брезгливость. Она быстро сократила дистанцию, протягивая ухоженные руки к его окровавленной куртке, словно пытаясь стереть грязное пятно с дорогой картины. — Ты с ума сошел, Сонджун, — зашипела она, нервно оглядываясь на дверь мужа. — Ты хоть понимаешь, что на кону? Господин Ли может стать нашим главным инвестором! А от тебя несет... боже, чем от тебя несет? Дешевым мылом и какой-то затхлостью? Она поморщилась, поднося надушенный платок к носу, а второй рукой попыталась ухватить его за здоровое предплечье, чтобы подтолкнуть к лестнице. — Идем. Я вызову доктора Кима, пусть зашьет это немедленно. Мы должны успеть замаскировать синяки и... — Не прикасайся ко мне, — голос сына прозвучал тихо, но так ледяно, что женщина замерла с протянутой рукой. Он резко дернул плечом, сбрасывая её ладонь, словно она была ядовитым насекомым. В этом движении было столько отвращения, что мать невольно отшатнулась, едва не оступившись на высоких каблуках. Джун посмотрел на нее сверху вниз. Его глаза, обычно скрытые за маской безразличия, сейчас горели холодным, уничтожающим огнем. — Не строй из себя заботливую мать, — выплюнул он, и каждое слово падало, как камень. — Тебе этот костюм жмет. Это выглядит жалко. — Сынок, я пытаюсь спасти твою шкуру... — начала она, но он перебил её, шагнув вперед и загнав в глухую оборону своим напором. — Спасти мою шкуру? Нет, ты пытаешься спасти "ужин с господином Ли". Ты видишь не рану, а пятно на репутации семьи, которое может испортить аппетит гостям. Он криво усмехнулся, и эта улыбка была страшнее крика. — Будь такой, как в детстве, мама. Будь честной. Той самой ледяной статуей, которая проходила мимо моей комнаты, даже не поворачивая головы, пока меня воспитывали няньки и водители. Не пытайся играть в теплоту сейчас, когда тебе это выгодно. От твоей "заботы" меня тошнит сильнее, чем от вида собственной крови. — Как ты смеешь так разговаривать со мной? — ее голос дрогнул, но в глазах мелькнул испуг. Она впервые видела сына таким — не бунтующим подростком, а взрослым, сломанным и опасным мужчиной. — Я смею, потому что я — твое произведение, — сын наклонился к ней, и она уловила тот самый запах "дешевизны", который на самом деле был запахом чужой, живой жизни. — И знаешь что? Этот запах "бедности", как ты выразилась... в нем больше человеческого, чем во всем этом чертовом мавзолее. Он выпрямился, поправляя воротник куртки здоровой рукой. — Вызови врача. Пусть зашьет меня, чтобы я мог красиво сидеть за столом и улыбаться вашим инвесторам. Но не подходи ко мне ближе, чем на метр. Иначе я расскажу господину Ли, какая "идеальная" семья скрывается за этими стенами. Он развернулся и медленно, с прямой спиной, начал подниматься по широкой мраморной лестнице, оставляя за собой капли крови на белоснежных ступенях. Мать осталась стоять внизу. Она открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, но не издала ни звука. Ей нечего было ответить на правду, которая резала острее скальпеля. Вечер в их особняке был пропитан запахом дорогого воска и едва уловимым ароматом лилий, стоявших в высоких вазах. Здесь не было места случайным вещам или искренним порывам — каждый жест был выверен, каждое слово взвешено на невидимых весах социального статуса. Сонджун спустился в гостиную, стараясь дышать ровно. Семейный врач поработал на славу: плечо было надежно зафиксировано под одеждой, а лицо выглядело безупречно, если не считать излишней бледности. На нем был надет темно-синий кардиган из шерсти викуньи, мягко облегающий широкие плечи, и шелковая футболка в тон. Этот домашний, подчеркнуто богатый образ создавал иллюзию покоя, за которой скрывался натянутый до предела нерв. В центре зала господин Кан и господин Ли уже обменивались дежурными любезностями. Ли Соён сидела в глубоком кожаном кресле, прямая и неподвижная, как фарфоровая статуэтка. На ней было платье цвета слоновой кости с закрытым горлом, волосы уложены в строгий узел. Она выглядела воплощением нейтральности — никакой спеси, только бесконечный, холодный покой. — Сонджун, наконец-то, — господин Кан обернулся к сыну, его взгляд был предупреждающим. — Мы как раз обсуждали успехи Соён в международной олимпиаде. Надеюсь, ты нашел время поздравить свою одноклассницу. Сын плавно кивнул, проходя вглубь комнаты. — Разумеется. Добрый вечер, господин Ли. Соён. Девушка подняла на него глаза. В школе она была тенью порядка, той, кто всегда стоит на стороне правил, безмолвно наблюдая за его выходками. Она никогда не вступала в открытые конфликты, но он знал: за этой тишиной скрывается человек, который не прощает несправедливости. — Здравствуй, Сонджун, — голос девушки был тихим и мелодичным. — Ты выглядишь... иначе без школьной формы. Менее агрессивно. Хотя, кажется, твоя правая сторона всё еще доставляет тебе неудобства. Она произнесла это так буднично, словно комментировала погоду, но он уловил скрытый подтекст. Она заметила его скованность. — Просто неудачно потянул мышцу в спортзале, — ровно ответил он, садясь в кресло напротив. — Бывает, когда слишком увлекаешься тренировками. — Главное — знать меру в увлечениях, — вставил господин Ли, довольно похлопав себя по колену. — Пойдемте ужинать, господа. Мой аппетит разыгрался от ваших интерьеров. За столом беседа текла по привычному руслу: инвестиции, новые технологии, планы на следующий квартал. Соён ела аккуратно, почти бесшумно. Она не участвовала в разговоре старших, но её присутствие ощущалось как незримый суд. — Знаешь, Сонджун, — она заговорила, когда слуги начали подавать закуски из тунца. — В последнее время в школе стало слишком шумно. Нам Дохён и Им Бон Иль сегодня утром выглядели так, будто попали в эпицентр катастрофы. Она сделала паузу, аккуратно промокнув губы салфеткой. — Ты не находишь странным, что те, кто обычно создают шум, сегодня решили коллективно «травмироваться»? — Школа — это хаос, Соён, — Джун разрезал рыбу, стараясь не задействовать мышцы плеча. Боль начинала пульсировать, пробиваясь сквозь действие лекарств. — Ты, как староста, должна знать, что дисциплина — вещь хрупкая. — Именно поэтому я ценю стабильность, — она посмотрела на него в упор, её взгляд был абсолютно прозрачным. — И людей, которые умеют нести ответственность за последствия своих решений. Даже если эти решения принимаются в три часа ночи в сомнительных местах. Господин Кан на мгновение замер с бокалом вина в руке. Воздух в столовой стал плотным. Соён не обвиняла, она лишь констатировала факты, но в её устах это звучало как приговор. — Ты слишком серьезно относишься к своей должности, — процедил Джун, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Иногда порядок требует жертв. — Главное, чтобы эти жертвы не были напрасными, — парировала она, слегка склонив голову набок. — И чтобы тот, кто приносит их, понимал разницу между силой и безрассудством. Она перевела взгляд на его шею, едва заметно приподняв бровь, словно видела сквозь ткань всё то, что он пытался скрыть. Между ними шел безмолвный бой: она защищала свою систему ценностей, он — своё право разрушать всё вокруг. Дождь снаружи усилился, превращая панорамное остекление зимнего сада в вибрирующую серую стену. Сонджун стоял в тени раскидистой монстеры, и её огромные дырявые листья казались в полумраке когтями, тянущимися к нему. Он чувствовал, как под кашемиром кардигана повязка намокает от липкого пота, а плечо пульсирует в такт ударам дождя. Попытка зажечь сигарету превратилась в безмолвную схватку с собственным телом. Колесико зажигалки в очередной раз с сухим щелчком прокрутилось вхолостую. Он чертыхнулся, и в этом тихом рыке было столько загнанной ярости, что воздух вокруг, казалось, загустел. — Твоя гордость всегда мешала тебе видеть очевидное, Кан Сонджун. Ты сейчас похож на сломанный механизм, который отчаянно пытается имитировать работу. Соён возникла за его спиной бесшумно. Она вошла в сад, словно тень, её светлое платье в приглушенном свете ламп отливало сталью. Она не ждала приглашения — она просто подошла и, не спрашивая, забрала зажигалку из его онемевших пальцев. Джун замер, глядя на её тонкую кисть. — Ты что здесь забыла, Ли? Иди обратно, пока твой отец не заметил, что его драгоценная фарфоровая ваза запылилась в компании «беспутного». Девушка проигнорировала шпильку. Она щелкнула зажигалкой, и крохотный лепесток огня осветил её лицо. В этот момент её нейтральность на мгновение дала трещину: она смотрела на парня снизу вверх, и в её глазах, обычно холодных и пустых, отразилось странное, почти научное любопытство, смешанное с чем-то пугающе внимательным. Она поднесла пламя к сигарете, зажатой в его губах, и её пальцы на мгновение коснулись его подбородка, чтобы зафиксировать направление. Это прикосновение было коротким, как электрический разряд. Сонджун почувствовал, как внутри всё напряглось, словно оголенный провод замкнуло на металл. Его ударило осознанием того, насколько эта «идеальная кукла» была на самом деле острой и живой. Он жадно затянулся, и огонек сигареты ярко вспыхнул. — Ты слишком много на себя берешь, — хрипло произнес он, выдыхая густое облако дыма ей прямо в лицо. — Думаешь, если ты староста и дочь инвестора, то тебе позволено копаться в моих делах? Девушка не отстранилась. Она медленно опустила зажигалку, но не отошла, продолжая стоять в его личном пространстве. — Мне не нужно копаться, — тихо ответила она. — От тебя за версту несет катастрофой. В школе ты можешь строить из себя бога, но здесь, в этом доме, ты — всего лишь инвестиция своего отца. И эта инвестиция сейчас стремительно теряет в цене из-за твоей несдержанности. Парень медленно выпрямился, несмотря на вспышку острой боли в плече, от которой мир перед глазами на миг подернулся багровой дымкой. Он сделал шаг вперед, нависая над ней, заставляя её вжаться спиной в холодную колонну. Он оперся здоровой рукой рядом с её головой, отрезая пути к отступлению. — Слушай меня, Ли Соён, — его голос упал до опасного шепота. — Знай свое место. Твоя роль сегодня — быть тихой декорацией. Сиди за столом, демонстрируй свои манеры и делай вид, что ты веришь в ту ложь, которую наши родители скармливают друг другу. Не смей читать мне морали и уж тем более не надейся, что ты можешь «помочь» мне или «понять» меня. Он наклонился к её уху, обжигая его горячим дыханием с привкусом табака. — Ты — всего лишь кукла в дорогой упаковке. И если я решу сломать эту упаковку, твой отец не успеет даже выписать чек, чтобы тебя починить. Не лезь под кожу тому, кто уже давно ничего не чувствует, кроме ярости. Тебе там не место, маленькая отличница. Там слишком темно, и ты в этой темноте просто захлебнешься. Соён не вздрогнула. Она смотрела ему прямо в глаза — в её взгляде не было страха, только та самая пугающая прозрачность. Она медленно подняла руку и, вместо того чтобы оттолкнуть его, аккуратно поправила воротник его кардигана, кончиками пальцев коснувшись шеи, прямо над тем местом, где бинты туго стягивали плечо. — Темнота — это просто отсутствие света, Кан Сонджун, — произнесла она так тихо, что её голос едва перекрывал шум дождя. — А я привыкла учиться в сумерках. Она вложила зажигалку обратно в его ладонь, задержав свою руку на его чуть дольше, чем того требовали приличия. — Смени повязку. Ты пахнешь железом и старыми грехами. Если твой отец почувствует этот запах... Вирджиния покажется тебе раем. Она скользнула мимо него, оставляя его один на один с его болью и недокуренной сигаретой. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Эта девчонка видела слишком много. Тишина в зимнем саду стала осязаемой, липкой. За панорамным стеклом мягко и беззвучно падал первый крупный снег, укрывая ухоженные дорожки сада белым саваном. Эта безмятежность за окном резко контрастировала с тем, что происходило внутри. Дверь распахнулась с тяжелым, властным стуком. На пороге стоял господин Кан. Его галстук был чуть сбит, а воротник дорогой рубашки расстегнут. Он не был пьян в привычном смысле — он был «навеселе», и это состояние было самым опасным. Алкоголь не лишал его рассудка, он просто снимал те тонкие предохранители, которые удерживали его звериную натуру в рамках приличий. Отец медленно пошел на сына . Стук его туфель по мрамору отдавался в голове Джуна глухими ударами колокола. — Дочь Ли сказала, ты сегодня не в форме, — голос отца был вкрадчивым, почти нежным, отчего у сына по загривку пробежал мороз. — Сказала, что ты... «нестабилен». Господин Кан остановился вплотную. Он пах выдержанным виски, сигарой и чем-то неумолимо тяжелым, подавляющим. Он медленно поднял руку и положил ладонь сыну на затылок, пропуская пальцы сквозь его волосы и слегка сжимая их. Джун замер. Этот жест не был отцовским проявлением ласки. Это была хватка хозяина, проверяющего послушание пса. — Ты помнишь тот снегопад, Сонджун? — тихо спросил отец, глядя в окно на танцующие хлопья. — Тебе было шесть. Ты плакал, потому что твоя собака замерзла в вольере, а я не разрешил забрать её в дом. ...Перед глазами сына вспыхнул ледяной кадр из прошлого. Маленький мальчик, стоящий на коленях перед дверью кабинета, умоляющий впустить щенка. И отец, выходящий в коридор. Он не кричал. Он просто взял мальчика за плечо и вывел на балкон, в самую метель. Он запер дверь и сказал через стекло: «Если ты так сопереживаешь слабости, почувствуй её сам. Выживешь — значит, в тебе есть стержень. Нет — значит, ты такая же ошибка природы, как этот пес». Он помнит, как его легкие жгло от холода, как немели пальцы, а отец всё это время стоял за стеклом и спокойно читал газету, потягивая коньяк. Он впустил его только тогда, когда сын перестал стучать в дверь и просто сполз на пол, покрываясь инеем... — Ты тогда быстро научился, — господин Кан чуть сильнее сжал волосы на затылке сына, заставляя его запрокинуть голову. — Научился, что чувства — это лишний вес. Что привязанность делает тебя уязвимым. Но сегодня... я вижу в твоих глазах что-то новое. Какую-то гнилую мягкость. Отец чуть наклонился и его шепот был холоднее снега за окном. — Не разочаровывай меня снова. Вирджиния — это не просто школа. Это место, где из тебя выжгут всё человеческое, если ты не сделаешь этого сам. Я не позволю тебе превратить мою империю в руины из-за того, что ты вдруг решил «почувствовать» жизнь. Ты — это продолжение моей воли. И только. Он резко отпустил его, и парень едва удержал равновесие. Господин Кан поправил манжеты, бросил брезгливый взгляд на сигарету в руке сына и вышел, не оглядываясь. Джун остался стоять в темноте. Его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Не от холода, а от того, как глубоко внутрь пробрались эти слова, вскрывая старые швы, которые никогда по-настоящему не заживали. Он чувствовал себя тем самым шестилетним мальчиком, запертым на ледяном балконе, в то время как весь мир вокруг был сделан из стекла и безразличия. Он стоял неподвижно еще несколько минут, пока тишина вокруг не стала по-настоящему оглушительной. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух в этом доме внезапно превратился в густой, липкий кисель. Он резко развернулся и практически бегом бросился обратно в дом. Войдя в комнату, даже не включил верхний свет. В полумраке пространство казалось еще более тесным, стены — ближе, а потолок — ниже. Его пальцы, все еще подрагивающие, вцепились в края чертового кардигана. Эта вещь, такая мягкая и дорогая, сейчас ощущалась на теле как смирительная рубашка. Он рванул пуговицы с такой силой, что одна из них с тихим стуком отлетела куда-то в угол. Сбросив его на пол, небрежно наступил на ткань, чувствуя только одно: нужно освободиться. Он стянул через голову тонкую футболку, оставаясь полуобнаженным, и тут же схватил первую попавшуюся толстовку — старую, растянутую, которая не имела никакого отношения к этому «стеклянному» миру. Каждый предмет в этой комнате напоминал о том, кем он «должен» быть,и о зияющих трещинах прошлого . Зеркало в массивной раме поймало его отражение — бледное лицо, лихорадочный блеск в глазах. Он отвел взгляд. Он не мог на себя смотреть. Здесь пахло дорогим парфюмом и фальшью. Вышел, почти не слыша собственного шага, и направился к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Ему нужно было пространство. Ему нужен был холодный ночной воздух, который не пахнет прошлым. Он не пошел к машине,как делал это обычно. Звук мощного двигателя и запах дорогой кожи в салоне казались ему продолжением той самой клетки, из которой он только что вырвался. Он бросил ключи на консоль в прихожей и просто вышел за ворота, в снежную мглу. Ему нужно было исчезнуть. Стать никем. Через десять минут он уже стоял на остановке, смешавшись с редкими прохожими. Когда подошел полупустой автобус,зашел внутрь, приложив карту к терминалу с каким-то странным, почти болезненным любопытством — он не делал этого с тех пор, как отец нанял ему первого личного водителя. Автобус мерно покачивался, унося его прочь от элитного района — прочь от стеклянных фасадов, ровных дорожек, звонкой тишины и запаха дорогого кофе. Сонджун сидел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, которое от его дыхания мутно запотевало и тут же снова охлаждалось сквозняком. На нем был объемный черный пуховик из плотной матовой ткани — такой тяжелый, что казался почти непробиваемой броней, скрывающей тело и мысли. Глубокий капюшон-шлем нависал над лицом, отрезая его от салона автобуса мягкой, но плотной тенью. Из этой тени на мир смотрел холодный, пронзительный взгляд — пустой, острый, как стекло. В нём можно было прочитать всё, что он тщательно прятал: то ли усталое безразличие, то ли злость, то ли тихую, вязкую угрозу, которая рождалась не для кого-то конкретного, а просто потому, что внутри было слишком шумно. В ушах белели маленькие беспроводные наушники — единственные светлые штрихи в его темной фигуре. Через него в голову медленно, почти болезненно лилась Jannabi — “꿈과 책과 힘과 벽”. Тонкая, мягкая мелодия цеплялась за сердце, будто кто-то шептал ему о забытых мечтах, о том, что было потеряно между роскошью, обязанностями и бесконечной гонкой. Голос вокалиста растворялся в тишине автобуса, смешивался с гулом мотора, с уличными огнями, которые скользили по его лицу, делая его ещё более закрытым, хрупким и взрослым, чем он сам осознавал. И в этот момент в нём трудно было узнать того лощеного наследника, который час назад сидел за фарфоровым столом, уверенно поправляя манжету. Сейчас он выглядел как обычный парень — смертельно уставший, выбитый из сил, прячущийся под тяжелым пуховиком от слишком яркого мира. Он будто растворялся в сиденье автобуса — в своих мыслях, в музыке, в этой меланхолии, где мечты, книги, сила и стены казались не метафорами, а чем-то его личным, прожитым, потерянным. Он вышел на окраине небольшого парка, где даже в такой поздний час жизнь не замирала. Рядом с большой городской горкой, подсвеченной гирляндами, всё еще толпились люди. Джун подошел к небольшому фургончику с надписью «Горячие напитки». — Одно какао. Максимально горячее, — бросил он, не поднимая глаз. Получив бумажный стаканчик, он отошел к деревянному парапету, за которым начинался крутой спуск. Пар над напитком приятно щекотал нос, а тепло картона грело замерзшие пальцы, но внутри всё равно оставался лед, который не мог растопить ни один костер. Снизу доносился звонкий, пронзительный смех. Группа детей, закутанных в разноцветные комбинезоны так, что видны были только сияющие глаза, с криками скатывалась на ледянках. Они врезались в сугробы, падали, кидались друг в друга рыхлым снегом и снова бежали наверх, задыхаясь от восторга. Джун смотрел на них, и в его груди что-то мелко дрожало. Он не чувствовал к ним зависти — это чувство было слишком сложным. Он чувствовал недоумение. Как это — не ждать удара? Как это — просто падать в снег и знать, что тебя поднимут, отряхнут и поведут домой пить чай, а не запирать на холодном балконе за «недостаточную стойкость»? Для него снег всегда был инструментом пытки. Для них — он был магией. Он сделал глоток — какао оказалось слишком сладким, почти приторным, но он продолжал пить, глядя, как снежинки медленно тают, едва коснувшись поверхности темной жидкости. — Эй, парень, не грусти! — какой-то мужчина, проходя мимо с ребенком на плечах, хлопнул его по здоровому плечу. — Смотри, какая красота! Настоящая зима! Джун лишь плотнее запахнул воротник, скрывая лицо. В его голове внезапно всплыл образ Кюджина, который точно так же стоял перед ним — беззащитный, сломленный, но удивительно живой. Мальчик тоже умел чувствовать эту «магию», он рисовал её на своих огрызках бумаги, пока Джун пытался выжечь её из себя. Он достал телефон. Батарея всё еще была на нуле. Он сжал выключенный гаджет в руке, чувствуя, как пустота внутри начинает заполняться чем-то горьким и тяжелым. Снег валил стеной, превращая парк в зыбкое месиво из белых хлопьев и оранжевого света фонарей. Он так же стоял у парапета, сжимая в руке остывающий стакан какао. Он чувствовал себя призраком, наблюдающим за чужой, слишком нормальной жизнью. Внизу, у самой кромки льда, мелькнуло пятно цвета фисташки. Джун прищурился. На фигуре был бежевый бомбер — куртка свободного кроя, которая в этот мороз выглядела почти издевательски тонкой, и объемный фисташковый шарф крупной вязки, скрывающий половину лица за белой маской на фоне морозного заката. Тот стоял в стороне от толпы, нелепый и хрупкий, сжимая в руках пластиковый пакет, сквозь который просвечивали контуры продуктов. Он выглядел так, будто само его существование здесь было ошибкой. Мир сузился до этого пятна фисташкового цвета. Сонджун невольно задался вопросом: это он так упорно ищет его в каждой толпе, или город сам подбрасывает ему этого мальчишку, чтобы окончательно доломать его изнутри? Внезапно с горы, с диким гоготом и свистом, вылетела компания парней на огромном тюбинге. Они летели на бешеной скорости, не разбирая дороги. — Свали с пути! — крикнул один из них, но мальчик, заторможенный холодом и собственными мыслями, не успел даже обернуться. Тяжелый надувной баллон врезался ему в ноги. Кюджин глухо вскрикнул — звук мгновенно впитался в шерсть шарфа — и повалился на спину, больно ударившись затылком об обледенелую корку. Пакет порвался. Яблоки с глухим стуком разлетелись по снегу, а жестяные банки кофе со звоном покатились по склону. Подростки даже не обернулись, скрывшись в темноте с победным воплем. Сонджун почувствовал, как внутри вскипает знакомая ярость, но в этот раз она была направлена не на младшего. Он смял пустой стакан, швырнул его под ноги и, не раздумывая, перемахнул через ограждение, скатываясь по склону. Кюджин пытался подняться, его пальцы без перчаток судорожно скребли по льду, красные и непослушные от мороза. Он выглядел как раненая птица в этом своем дурацком бомбере. — Совсем ослеп? — голос Джуна прорезал тишину, как хлыст. Он возник перед ним внезапно, заслоняя собой свет фонарей. Объемный пуховик угольно-черного цвета делал его фигуру массивной, почти пугающей, а накинутый капюшон скрывал всё лицо, оставляя видимыми только горящие, темные глаза. Кюджин вскинул голову. Сквозь иней на ресницах и белую маску он смотрел на него с таким ужасом, будто смерть пришла за ним в темном пуховике. — Сон...джун? — выдохнул он, и его голос задрожал. — Заткнись, Пак. Живее, — он бесцеремонно схватил его за локоть и буквально выдернул из сугроба на ноги. Кюджин покачнулся, едва удерживая равновесие. Его фисташковый шарф размотался, обнажая шею, и старший на секунду замер, глядя на темные отметины, которые сам же оставил. Гнев на мгновение сменился чем-то другим — липким, тяжелым, похожим на вину, которую он так старательно отрицал. Он резко нагнулся и начал собирать рассыпанные яблоки. Он хватал их грубо, сжимая в пальцах так, что на фруктах оставались вмятины. Швы на его плече отозвались резкой, режущей болью, но он лишь сильнее стиснул челюсти. — Смотреть тошно, — процедил он, выпрямляясь и всучивая мальчику собранные продукты. — Ты всегда такой беспомощный? Вышел в этой тряпке на улицу, когда здесь минус пятнадцать. Ты сдохнуть решил или просто ждал, пока тебя кто-нибудь переедет? Он шагнул вплотную к нему, сокращая дистанцию до минимума. Он протянул руку и грубо, по-хозяйски, ухватил край фисташкового шарфа, рывком заматывая его вокруг шеи парня, скрывая синяки. Его пальцы случайно коснулись холодной кожи мальчика , и тот невольно вздрогнул. — Не трогай... — прошептал младший, пытаясь отстраниться, но он только сильнее дернул ткань на себя, заставляя его смотреть прямо в глаза. — Будешь указывать мне, что делать, когда научишься хотя бы стоять на ногах, — отрезал он. Его голос был холодным, деловым, но рука, придерживающая за плечо, не давала тому упасть. — Ты же живешь в том клоповнике за углом.Пошли. И не надейся, что кто-то спасет тебя, если ты снова сделаешь глупость. Кюджин смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде за маской читалось не только унижение, но и странное, болезненное узнавание. Он видел, что тот сам едва держится — его взгляд был загнанным, а пальцы, сжимающие край пуховика, мелко дрожали. — Ты приехал сюда на автобусе? — тихо спросил он, заметив в его кармане торчащий корешок билета. Джун замер. На секунду его маска «короля» треснула, обнажая того самого мальчика с ледяного балкона. — Меньше вопросов, Пак. Шагай давай. Он отобрал у него пакет и потащил за собой, прокладывая путь сквозь глубокий снег. Они шли молча, и только хруст снега под их ногами нарушал тишину морозного заката. Снег продолжал валить, забиваясь под капюшоны и оседая на ресницах белыми иглами. Они шли по узкой тропинке в обход парка, и Кюджин то и дело косился на Сонджуна. В этом объемном пуховике  он казался еще более отстраненным, но что-то в его походке — слишком тяжелое, слишком напряженное — выдавало его внутреннее состояние. Когда они остановились у светофора, мальчик наконец решился заглянуть ему в лицо. Под капюшоном, в тени воротника ,глаза старшего казались неестественно яркими. Они были покрасневшими — то ли от едкого ледяного ветра, то ли от того, что он не спал всю ночь, то ли от какой-то скрытой, выжигающей изнутри ярости. В этом взгляде не было привычного превосходства, только глухая, звенящая пустота. — Почему ты это сделал? — тихо спросил он, и его голос, приглушенный маской, прозвучал почти надломленно. — Зачем помог мне? Сонджун не повернул головы. Он продолжал смотреть вперед, на мигающий красный свет, сжимая ручки пакета так, что пластик жалобно трещал. — Не считай меня настолько неблагодарным, Пак, — отрезал он, и его голос был сухим, как треск ломающегося льда. — Ты вчера не оставил меня истекать кровью на улице. Считай, что я просто возвращаю долги. Я не люблю быть должником, особенно перед такими, как ты. Кюджин почувствовал, как по спине пробежал холодок, но на этот раз не от мороза. Он вспомнил вчерашнюю ночь, тяжелое дыхание хищника и запах крови. Глядя на то, как «король школы» сейчас стоит на обычном перекрестке, припорошенный снегом, он вдруг ощутил странный укол смелости. Ему захотелось задеть эту непробиваемую броню, прощупать, насколько она настоящая. — Не ожидал увидеть тебя здесь, — сьязвил, он хотя его голос всё еще немного дрожал. Он отвел взгляд и зашагал через дорогу на зажегшийся зеленый. — В таком виде, в общественном транспорте... Знаешь, я бы мог подумать, что ты за мной следишь. Прямо маньяк из дешевого триллера. Джун резко остановился, заставляя его тоже замереть. Он медленно повернулся к нему, и на его губах, скрытых воротником, явно промелькнула кривая, опасная усмешка. — Слежу за тобой? — он сократил расстояние между ними в один широкий шаг, нависая над ним и обдавая его запахом холодного какао и табака. — Ты слишком высокого о себе мнения, Пак. Мир не вращается вокруг твоих обшарпанных кед и фисташкового шарфа. Он наклонился чуть ниже, так что его покрасневшие глаза оказались на уровне глаз мальчика . — Если бы я хотел за тобой следить, ты бы об этом никогда не узнал. А сейчас я здесь только потому, что в моем «идеальном» мире сегодня слишком воняет гнилью. Так что заткнись и иди к своему подъезду, пока я не передумал и не оставил тебя догорать здесь от собственного остроумия. Кюджин сглотнул, чувствуя, как адреналин ударил в голову. Несмотря на грубость, он увидел в глазах парня минутную вспышку боли, которую тот не успел спрятать. — Мой дом в следующем дворе, — кивнул он в сторону темных пятиэтажек. — Можешь отдать пакет. Дальше я сам. — Я сказал — донесу, значит, донесу, — бросил тот, снова перехватывая пакет поудобнее и толкая его плечом, чтобы он продолжал идти. — Шагай быстрее, ты уже синий. Мальчик опустил голову, пряча лицо в фисташковый шарф, и под белой маской его губы тронула едва заметная, робкая улыбка. Ему вдруг вспомнились слова Бон Иля, брошенные сегодня утром: «Мы из-за тебя вчера чуть челюстей не лишились». В груди разлилось странное, щекочущее тепло. Сонджун дрался в клубе. Из-за него. Сонджун приехал сюда на автобусе. Из-за... себя? Он украдкой взглянул на профиль парня рядом— сосредоточенный, резкий, с алым отсветом заката в глазах — и промолчал. Спрашивать об этом сейчас было всё равно что трогать оголенный провод. Они как раз сворачивали во двор, когда тишину прорезал звонкий детский крик: — Лови его! Окружай! Сонджун даже не успел обернуться. Тяжелый, плотно скатанный снежок с глухим звуком «чпок» врезался ему точно между лопаток, рассыпавшись белой пылью по темному пуховику. Он замер. Его плечи мгновенно напряглись, а пальцы, сжимающие пакет, побелели. Он медленно, почти зловеще начал разворачиваться, и младший рядом внутренне похолодел: «Ну всё, сейчас он их в порошок сотрет». Из-за старого ржавого «хёндая» выскочили двое мальчишек лет семи, соседей Пака. Увидев массивную фигуру в капюшоне и этот ледяной взгляд, они тут же застыли, их лица вытянулись от испуга. — Ой... — пискнул один, пряча варежки за спину. — Мы в хёна метили... простите, дяденька. Джун молчал, глядя на них сверху вниз. Секунды тишины тянулись бесконечно. Кюджин уже хотел сделать шаг вперед, чтобы заступиться за мелких, но тот вдруг издал короткий звук, похожий на смешок. Он поставил пакет на снег, наклонился и, к полному онемению младшего, зачерпнул ладонью пригоршню снега. — «Дяденька»? — переспросил он, и в его голосе впервые за вечер прорезалось что-то живое, мальчишеское. — У вас прицел сбит, герои. Он не бросил снежок в ответ, а просто сжал его в кулаке и с силой кинул в дерево рядом с ними. Снег разлетелся фейерверком, осыпав пацанов сверху. Те, осознав, что их не убьют, залились радостным хохотом и припустили в сторону детской площадки. — Кюджиин хён,привет! — крикнул один из них на бегу, помахав рукой. Джун проводил их взглядом, а затем медленно повернулся к нему. На его плече всё еще белело пятно от снежка, а кончик носа, выглядывающий из-под шарфа, окончательно покраснел. — У тебя даже соседи такие же пришибленные, как ты, — буркнул он, снова подхватывая пакет. — Весь двор в каких-то партизанах. Кюджин не выдержал и тихо хмыкнул, чувствуя, как напряжение последних часов наконец-то начинает спадать, оставляя после себя только уютную зимнюю усталость. — Это Хёну и Минхо. Они не со зла, — он подошел ближе и, прежде чем успел испугаться собственной дерзости, протянул руку и аккуратно стряхнул остатки снега с его плеча . — Тебе... идет. Снег на куртке. Делает тебя менее похожим на статую из главного холла школы. Сонджун замер под его пальцами. Ему пришлось опустить взгляд, чтобы встретиться с глазами мальчика напротив — тот был ниже,и эта разница в росте всегда создавала между ними невидимый барьер: Сонджун привык смотреть на мир (и на людей) слегка свысока, но сейчас, когда мальчик стоял так близко, эта дистанция внезапно сократилась до опасного минимума. Кюджину пришлось запрокинуть голову, и из-за этого его жест — это мимолетное стряхивание снега — показался еще более смелым, почти отчаянным. Сонджун чувствовал себя огромной скалой, о которую разбилась маленькая, но теплая волна. Он смотрел на него — на его фисташковый шарф, на его светлые, чуть влажные от снега глаза — и на мгновение ему показалось, что отлаженный механизм его холодного спокойствия дал сбой. Рост, который обычно давал ему чувство превосходства, вдруг стал его уязвимостью: он чувствовал себя слишком заметным, слишком открытым под этим внимательным, снизу вверх, взглядом. По швам его ледяной брони поползла первая, пугающая трещина. — Не наглей, Пак, — тихо отозвался он, но руку его не оттолкнул. — Пошли уже. Если я подхвачу здесь воспаление легких, ты будешь моим личным сиделкой до конца года. Они остановились у козырька подъезда, где свет старого фонаря выхватывал из темноты сумасшедшие вихри снежинок. Кюджин полез в карман бомбера за ключами, и металлический лязг брелока в тишине двора прозвучал слишком громко. В памяти  внезапно всплыла картинка: вчерашний вечер, точно такой же холод, и он, едва удерживающий на своих плечах тяжелое, обмякшее тело хищника напротив .Вчера здесь пахло кровью и надвигающейся бурей. А потом была та ночь... жаркая, лихорадочная, переломавшая в нем что-то важное. Он невольно бросил взгляд на губы Джуна, скрытые капюшоном, и тут же отвернулся, чувствуя, как лицо под маской начинает пылать. Тот, заметив эту заминку и бегающий взгляд , медленно поставил пакет на заснеженную ступеньку. Он сократил дистанцию, нависая над ним и блокируя его в узком пространстве у двери. — Что такое, Пак? — голос прозвучал низко, с отчетливой язвительной хрипотцой. — Память вернулась? Он наклонился чуть ближе, так что край его капюшона коснулся лба младшего. В его покрасневших глазах промелькнула опасная, дразнящая искра. — Замер на том же месте, где вчера умолял меня не отключаться? — он усмехнулся, и эта усмешка была острой, как бритва. — Судя по тому, как ты вцепился в ключи, ты либо боишься меня впускать, либо... — он сделал паузу, обдавая щеку мальчика горячим дыханием. — Либо слишком сильно хочешь повторить вчерашнее. Учти, сегодня я в сознании, так что твои шансы выжить в этой квартире уменьшаются вдвое. Кюджин почувствовал, как внутри него вскипает ответная волна — не страха, а того самого упрямства, которое помогало ему выживать в школе. Он вставил ключ в замок, но вместо того чтобы повернуть его, вдруг резко подался вперед. Он сократил расстояние между ними настолько, что его маска почти коснулась черного воротника парня. Это было так неожиданно и дерзко, что тот невольно замер, перестав дышать. Теперь уже сам мальчик смотрел на него снизу вверх, но его взгляд, обрамленный инеем, был острым, как осколок льда. — Боюсь? —  сьязвил он прямо ему в лицо, и его голос, обычно тихий, сейчас вибрировал от скрытой насмешки. — Знаешь, Кан Сон Джун, вчера ты был гораздо приятнее в качестве декорации для моей ванной — по крайней мере, ты молчал и не портил воздух своей спесью. Повторить вчерашнее? Кюджин сделал еще полшага, вынуждая Сонджуна чуть отшатнуться и упереться спиной в холодную стену подъезда. — Извини, но мой лимит на спасение бездомных королей исчерпан на год вперед. К тому же, боюсь, в этот раз я просто не найду достаточно пластырей, чтобы заклеить твое раздутое эго. Оно того и гляди лопнет и забрызгает мне всю прихожую. С этими словами он наклонился, подобрал свой пакетик с заснеженной ступеньки . Сонджун замер. Его зрачки, и без того расширенные от холода и адреналина, сузились до ледяных точек. В этом обшарпанном дворе, среди запаха сырого бетона и мокрого снега, привычный мир Кан Сонджуна дал сокрушительную трещину. Перед ним стоял не «Пак-неудачник», не жертва школьного буллинга, а кто-то, кто только что приставил нож к самому горлу его гордости. Эта внезапная дерзость , его близость, его запах — смесь дешевого стирального порошка и морозного воздуха — подействовали на него сильнее, чем пощечина отца. Кюджин резко отстранился, его движение было быстрым, почти судорожным . Он повернул ключ, и звук скрежета металла о металл прозвучал как финальный аккорд их перепалки. — Иди домой, Кан Сон Джун — бросил он, уже стоя в проеме. В его голосе сквозила такая тихая усмешка, что хищник на секунду забыл, как дышать. — Попробуй не замерзнуть по дороге к своему трону.И спасибо что проводил. Тяжелая железная дверь захлопнулась с глухим, окончательным гулом. Сонджун остался один. Ветер тут же завыл сильнее, швыряя пригоршню колкого снега ему прямо в лицо, словно природа издевалась над его одиночеством. Но он не шелохнулся. На его губах, наконец скрытых от чужих глаз тенью капюшона, расплылась медленная, ломаная усмешка. ...Это было не выражение ярости, а хищное, почти болезненное наслаждение. Он чувствовал, как внутри просыпается тягучее, нездоровое желание — заставить мальца ударить еще раз, точно в то же место, где только что прошла первая трещина. Ему хотелось знать, насколько глубоко этот мальчишка сможет его вскрыть. — Зубастая мелочь... — прошептал он в пустоту, и его голос сорвался на хриплый полусмех. Он постоял еще минуту, глядя на облезлую краску двери, за которой скрылся Пак. Затем он медленно, почти грациозно опустился прямо на обледенелую бетонную ступеньку. Дорогой пуховик моментально испачкался в грязном снегу, но ему было плевать. В особняке его ждали ковры, фарфор и холодные глаза отца, от которых сводило челюсть. А здесь... здесь была только метель и осознание того, что единственный человек, который его по-настоящему «увидел», только что выставил его за дверь. Он достал из кармана телефон, нажал на кнопку включения, но экран лишь мигнул красным символом пустой батареи и окончательно погас. Он откинул голову назад, прислонившись затылком к холодному кирпичу стены, и закрыл глаза. Снежинки садились на его ресницы и таяли, превращаясь в холодные капли. Ему действительно некуда было идти.