Игра в хищника

Железная дверь подъезда всё еще вибрировала от резкого хлопка, а Сонджун продолжал сидеть на ледяной ступеньке. Снег набивался в складки его пуховика, превращая его в белое изваяние. Он чувствовал, как холод бетона медленно просачивается сквозь ткань, пробираясь к самому позвоночнику, но эта физическая боль была почти приятной — она заглушала ту, что горела в плече, и ту, что ядовито пульсировала в мыслях после встречи с отцом. Из-за угла дома показалась невысокая женская фигура. Она шла тяжело, чуть сутулясь под весом двух объемных пакетов, и осторожно выбирала дорогу на обледенелом тротуаре. На ней было простое пальто и теплый вязаный платок, припорошенный снегом. Остановившись у самого крыльца, женщина тяжело выдохнула, и облачко пара окутало её лицо. Она подняла взгляд на сидящего парня и замерла. — Господи, напугали-то как... — тихо выдохнула она, поправляя пакет в руке. — Молодой человек, вы чего же здесь, на самом холоду? Ступеньки же ледяные, простудитесь вмиг! Сонджун медленно поднял голову. Под глубокой тенью капюшона его глаза блеснули холодным, настороженным светом. Он уже приготовился бросить какую-нибудь резкость, чтобы его оставили в покое, но слова застряли в горле. Перед ним стояла женщина с добрыми, немного усталыми глазами — теми самыми, которые он видел в тот раз в лапшичной. Мать Кюджина. Она прищурилась, вглядываясь в его лицо, и вдруг её брови удивленно взлетели вверх. — Омо! — она всплеснула свободной рукой. — Да вы же... вы же тот самый вежливый господин! Красавец из лапшичной, который приходил к нашему Кюджину? Сонджун почувствовал, как по лицу разливается странный жар, совершенно не связанный с морозом. Он медленно поднялся, стараясь не выдать гримасу боли от резкого движения плеча. Даже в этом грязном дворе, в помятом пуховике и с разбитыми костяшками, его выправка оставалась безупречной. — Аннёнхасэё, — его голос прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. — Простите, я не хотел вас напугать. Женщина тут же засуетилась, её лицо осветилось искренней, радушной улыбкой, от которой ему стало совсем не по себе. В его мире люди улыбались либо из корысти, либо из страха. Здесь же не было ни того, ни другого. — Какое «напугать», что вы! Я просто переживаю — на улице метель такая, снег стеной, а вы тут сидите... — она обеспокоенно оглядела его. — Вы Кюджина ждете? Так он, наверное, дома уже, свет в окне горел. Пойдемте скорее внутрь! Негоже гостю на пороге мерзнуть, когда в доме чайник согреть можно. — Нет-нет, спасибо, — он сделал шаг назад, пытаясь вернуть свою маску холодного безразличия. — Я уже ухожу. Просто... присел на минуту. Мне не стоит вас стеснять. — Какое «стеснять»! — она настойчиво преградила ему путь, подталкивая пакетом в сторону двери. — Посмотрите на себя — нос совсем красный, и руки... боже мой, да вы же совсем без перчаток! Упрямый какой, прямо как мой сын. Кюджин расстроится, если узнает, что я его друга на таком морозе оставила. Он чувствовал, как его оборона рассыпается под этим простым, материнским напором. Ему хотелось сбежать, скрыться в темноте ночного города, но в то же время... тепло, исходившее от этой женщины, тянуло его сильнее, чем самый мощный магнит. — Послушайте, мне действительно пора, — он попытался выдавить подобие вежливой улыбки, но она вышла больше похожей на болезненный оскал. — У меня... важная встреча. Завтра. — Встречи подождут, а здоровье — нет, — отрезала она, открывая дверь подъезда своим ключом. — Я как раз свежих пампху (тыквенных булочек) купила, еще теплые. Пойдемте, молодой человек. Кюджин будет рад. А если застесняется — я его сама приструню. Она потянула его за рукав пуховика — мягко, но уверенно.Он посмотрел на её руку, на эти натруженные пальцы, и на мгновение вспомнил ледяную, безупречную ладонь своей матери, которая никогда не касалась его просто так, без повода. — Ну же, — позвала она из теплого, пахнущего подвалом и старой побелкой подъезда. — Идите вперед, а то у меня пакеты тяжелые. Он сглотнул ком в горле. Он знал, что делает огромную ошибку. Знал, что ее сын встретит его взглядом, полным ярости. Но холод снаружи стал невыносимым, а свет внутри... он манил его, как мотылька, который еще не знает, что пламя может обжечь. — Хорошо, — тихо проговорил он, переступая порог. — Позвольте, я помогу вам с пакетами. Лестничная клетка была узкой, пахнущей старой известью и жареным луком. Сонджун шел позади женщины, неся тяжелые пакеты, и каждый его шаг по щербатым бетонным ступеням казался ему движением вглубь чужой, запретной территории. Он чувствовал себя неповоротливым великаном в тесной пещере. Его дорогой пуховик терся о стены, а голова едва не задевала низкие пролеты. Мать Кюджина, тяжело дыша, остановилась на втором этаже и вставила ключ в замок. — Вот мы и дома! — радостно провозгласила она, распахивая дверь. — Кюджин-а! Ты посмотри, кого я встретила у подъезда! Кюджин в это время стоял на кухне. Он только что налил себе стакан воды, надеясь унять дрожь в руках и жжение в горле после их стычки на улице. Услышав голос матери, он обернулся, ставя стакан на облезлую столешницу, и замер. Его лицо моментально побледнело, а пальцы судорожно вцепились в край раковины. В дверном проеме, заполняя собой всё пространство маленькой прихожей, стоял Сонджун. Весь в снегу, с красным носом, растрепанными волосами, но с тем же нечитаемым, глубоким взглядом. В его руках были пакеты с продуктами его матери. — Ты... — голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Что ты здесь делаешь? — Кюджин, ну что за манеры! — мать легонько хлопнула сына по плечу, снимая платок. — Господин... ох, я так и не спросила ваше имя! Он помог мне донести сумки, он совсем замерз на улице, пока ждал тебя. Быстро, поставь чайник и найди гостю тапочки! Джун молча прошел вглубь прихожей, аккуратно поставив пакеты на табурет. Он не смотрел на мальчика — его взгляд был прикован к маленькой фотографии в рамке на полке, где маленький Пак улыбался, сидя на качелях. — Сонджун, — коротко представился он, обращаясь к женщине, но глядя прямо в расширенные от ужаса глаза мальчика. — Кан Сонджун. — Какое красивое имя! — женщина уже суетилась, забирая пакеты. — Проходите в комнату, Сонджун-сси. Кюджин, ну чего ты стоишь как вкопанный? Помоги другу! Кюджин чувствовал, как мир вокруг него начинает медленно плавиться. Его мать, единственное светлое и чистое существо в его жизни, сейчас улыбалась человеку, который вчера превратил его тело в поле битвы. Это было сюрреалистично и невыносимо больно. Они оказались в крохотной гостиной, которая служила и спальней. Сонджун сел на край старого дивана, стараясь не задеть раненое плечо. Мать Кюджина уже убежала на кухню, откуда доносился звон посуды и её бодрое щебетанье о том, как «молодежь нынче совсем не бережет себя». Мальчик стоял в дверях комнаты, скрестив руки на груди, словно пытаясь отгородиться. Его фисташковый шарф всё еще висел на шее, скрывая метки, но он чувствовал, как они горят под тканью. — Уходи, — одними губами проговорил он, когда мать на секунду замолчала. — Зачем ты вошел? Уходи отсюда. Старший медленно поднял на него глаза. В них не было насмешки. Только та самая свинцовая тяжесть и странный, болезненный блеск. — Она сама меня пригласила, Пак, — так же тихо ответил он. — Твоя мать... она думает, что я твой друг. Разве я могу её разочаровать и уйти, не выпив чая? Это было бы невежливо. Он специально выделил слово «невежливо», напоминая о маске, которую он так успешно носил в лапшичной. — Ты чудовище, — прошептал младший , чувствуя, как к глазам подступает жгучая тяжесть. — Возможно, — тот чуть наклонил голову, и в свете тусклой люстры на его скуле отчетливо проступил синяк. — Но сейчас я просто гость, который очень хочет согреться. Мать вошла в комнату с подносом. На нем дымились две кружки с дешевым чаем в пакетиках и лежали те самые тыквенные булочки. — Кушайте-кушайте, Сонджун-сси. Вы такой бледный, наверное, совсем не кушали сегодня? Кюджин-а, присядь рядом с другом, что ты всё в дверях маячишь. Она присела на стул напротив, подперев щеку рукой и с нескрываемым восхищением глядя на него. Для неё он был воплощением успеха, идеальным мальчиком из хорошей семьи, который почему-то дружит с её тихим сыном. — Расскажите, как вы впервые познакомились? — спросила она с искренним интересом. — Кюджин-а такой скрытный, никогда не рассказывает о своих школьных друзьях. В комнате повисла оглушительная тишина. Сын замер, чувствуя, как сердце пропускает удар.Джун медленно взял горячую кружку, и пар от чая на мгновение скрыл его лицо. — Мы... — начал он , и его взгляд на секунду метнулся к мальчику, прежде чем снова вернуться к женщине. — Мы встретились в художественном классе. Ваш сын очень талантлив. Я просто не смог пройти мимо такой... выдающейся личности. Младший почувствовал, как в этих словах, произнесенных безупречно вежливым тоном, скользит яд. Тот явно наслаждался этой ситуацией. Он играл свою роль, превращая их кошмар в милую семейную сцену. — О, правда? — глаза матери засияли. — Я всегда говорила, что его рисунки особенные! Кюджин, почему ты не сказал, что Сонджун-сси тоже интересуется искусством? — Потому что это не то искусство, о котором ты думаешь, мам, — глухо бросил сын, не выдержав.  Мать Кюджина, совершенно не замечая электрических разрядов, искрящих над столом, лишь ласково покачала головой, глядя на ершистость сына. — Кюджин-а, ну что за манеры? Сонджун-сси к тебе с открытым сердцем, а ты... Садись сейчас же, — она мягко, но настойчиво подтолкнула сына к табурету. — Другу будет неприятно кушать в одиночестве. Мальчик, чувствуя, как внутри всё сворачивается в тугой узел от неизбежности, медленно опустился на стул. Теперь они сидели лицом к лицу. Между ними был только узкий кухонный стол, застеленный старой клеёнкой. Старший сидел нарочито расслабленно, его длинные ноги едва помещались под столом, и младший кожей чувствовал исходящий от него жар. Мать подложила гостю самую пышную булочку и, сияя от гордости за «такого» друга сына, обратилась к нему: — Сонджун-сси, вы ведь в одном классе, верно? Скажите честно, как наш Кюджин справляется? Он ведь такой тихий, я всё переживаю... Как у него успеваемость?  Сонджун замер, когда перед ним оказалась эта пышная, еще теплая булочка. В его собственном доме еда всегда была лишь функциональным элементом статуса: безупречная сервировка, холодные разговоры о бизнесе и строгий этикет. Там не было места «самым пышным» кускам, оставленным для кого-то особенного. Глядя на сияющее лицо матери, он ощутил странный, незнакомый до этого укол в груди. От этой женщины исходило почти осязаемое тепло — искреннее, бесхитростное, пахнущее домашней выпечкой и безусловной любовью. Это было то самое тепло, которого он никогда не видел в своей «образцовой» семье, и от этого оно казалось ему почти болезненным. Но следом за теплом пришла удушающая горечь. Его пальцы едва заметно дрогнули. Он вспомнил, как его голос звучал холодно и властно, когда он запугивал ее сына. Он ведь угрожал ему именно этой женщиной. Он использовал ее существование как рычаг давления, как слабое место, в которое собирался ударить, если мальчик не подчинится. И вот теперь эта «мишень» сидит перед ним, с надеждой заглядывает в глаза и заботливо подкладывает еду. Внутри него разлилось тошнотворное чувство собственной низости. Ирония ситуации била наотмашь: он принимал доброту из рук человека, чью жизнь был готов превратить в кошмар ради своей забавы. В этот момент, под ласковым взглядом матери «друга», он впервые по-настоящему почувствовал себя гнилым — до самой сердцевины. Кюджин замер, вцепившись пальцами в горячую кружку. Он видел, как тот медленно отпил чая, а затем, не сводя с него своего тяжелого, темного взгляда, в котором плясали черти, заговорил: — Пак Кюджин... — он сделал паузу, смакуя каждое слово. — Он очень приметный ученик. Знаете, в последнее время он открыл в себе способности, о которых мы в классе и не догадывались. Мать подалась вперед, вся превратившись в слух. — В чём же? — В физике, — Парень чуть прищурился, и его голос стал на октаву ниже, приобретая ту самую опасную, вязкую тягучесть. — У Кюджина поразительные данные. Он на удивление гибкий и пластичный. Он сделал едва уловимое ударение на слове «пластичный», и мальчишка почувствовал, как по лицу разливается пунцовая краска стыда. В голове против воли вспыхнули воспоминания: его собственные пальцы, впившиеся в простыню, и то, как он выгибался под весом лидера, теряя остатки самообладания. — Я даже не ожидал, что он может так... подстраиваться под сложные задачи, — продолжал тот, глядя прямо в глаза мальчика. — Очень выносливый. Несмотря на хрупкий вид, он принимает на себя любой напор и не ломается. Очень... старательный партнер в любых начинаниях. Кюджин почувствовал, как у него темнеет в глазах от этого неприкрытого, извращенного глумления прямо на глазах у матери. Насмешка в глазах гостя была такой невыносимой, что он не выдержал. Он не стал кричать или спорить. Сохраняя на лице маску ледяного спокойствия, он резко, прицельно ударил старшего ногой по голени прямо под столом. Старший не ожидал такой атаки. Его лицо на мгновение исказилось, он невольно дернулся, и его рука, державшая кружку, дрогнула. Резкое движение телом отозвалось вспышкой острой боли в раненом плече — швы, наложенные утром, предательски натянулись. Он издал глухой, сдавленный звук, похожий на резкий выдох, и поставил кружку на стол слишком громко. — Ой! Что случилось? — всполошилась мать. — Сонджун-сси, вам плохо? Вы так внезапно побледнели! Сонджун сидел, тяжело дыша и впиваясь пальцами в край стола. Боль в плече и голени смешалась в один пульсирующий комок. Но когда он снова поднял взгляд на младшего, в его глазах всё еще горела та самая насмешка, ставшая теперь еще более острой и темной. Он оценил удар. — Всё в порядке, — процедил он, стараясь выровнять дыхание. — Просто... старая травма напомнила о себе. Видимо, я переоценил свою стойкость. Кюджин-а сегодня на редкость... убедителен. — Ах, беда какая... Наверное, это от холода раны ноют, — мать сокрушенно покачала головой. — Знаете что, я сейчас принесу мазь со змеиным ядом, мне её одна знакомая советовала, она чудо как хорошо снимает боль. Кюджин-а, присмотри за гостем, я мигом! Она суетливо выскочила из кухни, и как только звук её шагов затих в коридоре, атмосфера в комнате изменилась мгновенно. Сонджун медленно наклонился через стол, почти касаясь лицом лица мальчика. Его взгляд скользнул по губам мальчика, а затем снова впился в глаза. — Ты кусаешься, Пак? — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на хищное одобрение. — Сначала кусаешь меня ночью, теперь бьешь под столом... Тебе так нравится проверять границы моего терпения? Он протянул руку и медленно, с какой-то пугающей нежностью провел кончиками пальцев по фисташковому шарфу. — Твоя мать сейчас принесет мазь. И знаешь что? Ты сам будешь её втирать. Ты ведь не хочешь, чтобы она увидела, кто и как на самом деле «потрепал» твоего друга? Кюджин застыл, чувствуя, как сердце выбивает чечетку. — Я ничего не буду делать, — выдохнул он. — Будешь, — отрезал парень, и его усмешка стала шире. — Иначе я могу невзначай упомянуть, откуда у тебя эти пятна на шее. Давай, Пак, приготовь руки. Мама идет. Мать вернулась в кухню, держа в руках маленький тюбик с резким травяным запахом и чистое полотенце. Она окинула взглядом тесную кухоньку, где двое парней сидели друг напротив друга, словно боксеры перед гонгом, и недовольно цокнула языком. — Ох, ну что вы тут ютитесь на этих жестких табуретках? Тут же сквозняк от окна, — она махнула рукой в сторону коридора. — Кюджин-а, отведи друга к себе в комнату. Там тепло, диван удобный. Пусть он одежду снимет, чтобы не испачкать, а ты ему плечо хорошенько разотри. Сын поперхнулся воздухом. — В комнату? — переспросил он, и в его голосе прозвучала нотка паники. — Мам, мы можем и здесь... Тут светлее. — Не говори глупостей, — отмахнулась она, вкладывая тюбик с мазью в похолодевшую ладонь сына. — В кухне рыбой пахнет, я готовила, а человеку нужно расслабиться. Идите, идите. А я пока посуду сполосну и фрукты нарежу. Она буквально вытолкала их из-за стола. Сонджун поднялся медленно, с достоинством, словно король, которому предлагают сменить тронный зал. Проходя мимо матери, он слегка поклонился, одарив её той самой безупречной улыбкой, от которой у младшего сводило скулы. — Спасибо за заботу, — мягко произнес он. — Вы очень добры. Кюджин часто говорил, что у вас золотые руки. (Конечно, Кюджин никогда такого не говорил, но ложь слетала с его губ сладко и легко). — Ну что вы, идите уже! — зарделась женщина. Младший чувствовал себя так, словно его ведут на эшафот. Он медленно побрел по короткому коридору к своей двери. Каждый шаг отдавался гулким стуком сердца в ушах. Его комната. Его убежище. Место, которое еще хранило запах вчерашней ночи, запах их тел и того безумия. И теперь он должен был впустить его туда снова. При свете. С разрешения матери. Он толкнул дверь и замер на пороге. Комната была такой же, как утром. Кровать, наспех заправленная старым пледом, письменный стол, заваленный эскизами, узкий шкаф. Всё здесь кричало о бедности и уюте, который  вчера так безжалостно растоптали. Сонджун вошел следом. Как только дверь за его спиной закрылась с тихим, сухим щелчком, маска вежливого гостя мгновенно исчезла. Он не стал ждать приглашения. Он по-хозяйски прошел в центр комнаты, оглядываясь с ленивым любопытством, словно оценивая масштаб разрушений, которые оставил в психике хозяина. Затем он подошел к кровати — той самой кровати — и сел на край. Пружины жалобно скрипнули, и этот звук заставил мальчишку вздрогнуть. — Уютно, — бросил он, и в этом слове было столько яда, что можно было отравиться. — Твоя мать права. Здесь гораздо удобнее, чем на кухне. Он начал расстегивать молнию своего пуховика. Медленно, глядя ему прямо в глаза. Скинув тяжелую куртку на пол, он остался в той самой растянутой толстовке, которую надел дома. — Ну? — он чуть приподнял бровь, кивнув на тюбик в руке застывшего у двери парня. — Чего ты ждешь, Пак? Мама велела тебе позаботиться о госте. Или ты хочешь, чтобы я её позвал и пожаловался, что ты меня игнорируешь? Он потянул край толстовки вверх, стягивая её через голову. Ткань зашуршала, и через секунду он остался сидеть перед ним с обнаженным торсом. При свете лампы младший увидел то, что скрывала одежда. Бинты на плече слегка пропитались кровью — видимо, удар под столом действительно заставил его дернуться слишком резко. Но, кроме бинтов, на его идеальном, бледном теле виднелись и другие следы: свежие царапины на ребрах, синяк на боку... следы борьбы в клубе. Сонджун откинулся назад, опираясь здоровой рукой на матрас, и широко развел ноги, занимая собой всё пространство маленькой комнаты. — Подходи, — приказал он тихо. — И сделай это аккуратно. Если нажмешь слишком сильно, я могу случайно выдать звук.А твоя мать, услышав это из спальни, может подумать что-то... совершенно неправильное. Мальчик сжал тюбик так, что костяшки пальцев побелели. Он сделал шаг вперед, чувствуя, как попадает в гравитационное поле этого человека. — Я ненавижу тебя, — прошептал он, подходя к кровати. — Я знаю, —  улыбнулся тот, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Это взаимно. Мажь. Парнишка отвинтил маленькую крышку тюбика. Резкий, едкий запах ментола и камфоры мгновенно заполнил тесное пространство, перебивая тонкий аромат дорогого парфюма, который всё еще исходил от кожи гостя. Он выдавил немного прозрачной мази на пальцы. Руки дрожали, и он ненавидел эту дрожь, потому что она выдавала его страх. Или, что было еще хуже, — волнение. — Не трясись ты так, Пак, — лениво бросил тот, наблюдая за ним из-под полуопущенных ресниц. — Я не кусаюсь. По крайней мере, пока твоя мать на кухне. Мальчик стиснул зубы и, сделав глубокий вдох, коснулся его кожи. Контакт был словно электрический разряд. Горячая, лихорадочная кожа старшего и холодная, жгучая мазь. Он начал втирать средство круговыми движениями вокруг воспаленного места на плече, стараясь не задевать швы. Мышцы под его пальцами были твердыми, напряженными, как стальные тросы. Старший сидел неподвижно, лишь иногда его дыхание сбивалось, когда младший нажимал чуть сильнее. Он не сводил глаз с его лица , изучая каждую эмоцию, проскальзывающую в его взгляде. — Ниже, — скомандовал он тихо. — Там тоже болит. Тот послушно скользнул ладонью ниже, к лопатке и ребрам. И тут его пальцы замерли. Среди свежих ссадин и синяков от драки, на бледной коже бока, чуть ниже подмышки и на ребрах, отчетливо темнели другие следы. Они были уже не багровыми, а наливались глубоким фиолетовым цветом. Это были не удары кулаков. Это были следы пальцев. Четыре темных пятна с одной стороны и одно, от большого пальца, — с другой. Кюджин с ужасом узнал размер своей ладони. В памяти вспышкой ударило воспоминание прошлой ночи: темнота, сбитое дыхание, боль, смешанная с невыносимым удовольствием, и то, как он сам, теряя рассудок, вцепился в него, пытаясь удержаться на краю пропасти. Он сжимал его так сильно, словно хотел содрать кожу, словно этот человек был его единственным спасательным кругом. Он смотрел на эти синяки — наглядное доказательство того, что он не просто терпел. Он участвовал. Он отвечал. — Узнаешь? — шепот прозвучал прямо над ухом, обжигая. Он попытался отдернуть руку, но сидящий перехватил его запястье своей здоровой рукой. Его хватка была железной. Он не дал убрать ладонь, наоборот — с силой прижал пальцы мальчика к тем самым синякам на своих ребрах, совмещая их. Они совпали идеально. — Посмотри, Пак, — в голосе лидера звучало мрачное торжество. — Ты оставил на мне больше следов, чем вся компания из того клуба. Мальчик почувствовал, как к горлу подступает ком. Под его пальцами, прижатыми к ребрам, бешено колотилось чужое сердце. — Это... это потому что мне было больно, — прохрипел он, пытаясь оправдаться перед самим собой. — Я просто пытался оттолкнуть тебя. — Врешь, — тот усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого удара. — Когда отталкивают — бьют ладонями в грудь. А ты держался. Ты впивался в меня ногтями, притягивая ближе. Ты хотел, чтобы я был в тебе так глубоко, как только возможно. Он медленно повел рукой младшего ниже, к талии, где виднелись еще следы — царапины от ногтей, длинные, заживающие красные полосы. — Видишь? — он наклонился вперед, его лоб почти коснулся лба младшего. Глаза лидера потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. — Ты заклеймил меня, Пак. Ты присвоил меня так же, как я присвоил тебя. Мы теперь носим одну и ту же грязь на коже. — Замолчи... Мама услышит... — Кюджин зажмурился, не в силах смотреть на эти следы, на эти неопровержимые улики своего падения. — Пусть слышит, — он отпустил его руку, но не отодвинулся. — Пусть зайдет и увидит, как её невинный сын гладит полуголого парня, которому вчера расцарапал спину в порыве страсти. И вместо того чтобы отстраниться, он сделал то, от чего у бедного перехватило дыхание. Он резко, рывком потянул его за петлю джинсов на себя. Кюджин потерял равновесие и упал коленями на край матраса, оказываясь в ловушке — прямо между разведенных ног старшего.Лицо лидера оказалось пугающе близко. Бедный почувствовал жар его кожи, смешанный с холодом ментоловой мази, которая теперь была повсюду — на пальцах, в воздухе, между ними. — Ты снова дрожишь, Пак, — прошептал наглец, и его губы почти касались мочки уха мальчика . — От страха? Или от того, что твое тело помнит мои прикосновения лучше, чем твой разум? Он скользнул ладонью — той самой, что была в мази — под свитер мальчика , пробираясь под футболку. Его пальцы были скользкими и горячими. Он нашел впадину позвоночника и с силой нажал, заставляя его невольно выгнуться навстречу. — Мм... — с губ младшего сорвался сдавленный стон, который он тут же попытался проглотить. — Тише, — Он усмехнулся в его шею, вдыхая запах его кожи. — Мама за стенкой. Но ты ведь хочешь закричать, верно?Как вчера. Он перехватил его руку , которая всё еще бессильно лежала на его груди, и медленно повел её вниз, по твердым кубикам пресса, к резинке своих спортивных штанов. — Чувствуешь? — его голос упал до хриплого шепота. — Черт..И что мне с этим делать,мм? Кюджин распахнул глаза, глядя в темную бездну зрачков напротив. Воздух между ними наэлектризовался до предела. Джун чуть наклонил голову, его влажные губы были в миллиметре от губ мальчика . Это было безумие, наваждение. Паренек почувствовал, как его собственное тело предает его: он не отшатнулся, а, наоборот, подался вперед, ведомый каким-то больным, извращенным магнитом... Внезапно дверь скрипнула. Мальчик резко дернулся, отпрыгивая от кровати, словно его ударило током. Тюбик с мазью выскользнул из его рук и глухо ударился о ковер. Он чуть не упал, споткнувшись о собственные ноги, и вжался спиной в шкаф, тяжело дыша и пытаясь унять бешеный стук сердца. Его губы горели, словно поцелуй все-таки состоялся. В проеме стояла мать с тарелкой нарезанных яблок. Она улыбалась, ничего не подозревая, но её взгляд с легким удивлением скользнул по раскрасневшемуся лицу сына и гостю, который сидел на кровати, неестественно выпрямившись. — Ну как, полегчало? — спросила она светло. — Я слышала, что-то упало. Всё в порядке?  Джун, который секунду назад был воплощением порока, мгновенно преобразился. Он медленно выдохнул, проводя рукой по волосам, и натянул на лицо маску усталой, но вежливой благодарности. Только в глубине его глаз, направленных на мальчика, всё еще тлели угли неутоленного голода. — Да, спасибо, аджумма, — он вежливо кивнул, незаметно поправляя ткань штанов на бедрах. — У Кюджина... очень горячие руки. Мне стало гораздо лучше. Мазь подействовала мгновенно.  И среагировал молниеносно. Еще до того, как мать успела сделать шаг вглубь комнаты и сфокусировать взгляд на его обнаженном торсе, испещренном двусмысленными следами, он подхватил толстовку. Одним точным, почти хищным движением натянул ее через голову, скрывая и бинты, и синяки от пальцев ее сына. — Ох, я помешала? — засуетилась женщина, ставя тарелку с яблоками на край стола. — Кюджин-а, почему ты такой красный? Совсем загонял гостя? — Нет-нет, аджумма, всё в порядке, — голос гостя звучал ровно, хотя в глазах всё еще плескался опасный азарт. Он встал, поправляя одежду, и бросил быстрый взгляд на наручные часы, которые стоили больше, чем всё имущество в этой квартире. — На самом деле, мне пора. Я только что получил сообщение. Водитель уже подъезжает к вашему кварталу, он не любит ждать. Мальчик,прислонившись к шкафу, почувствовал, как к нему возвращается способность дышать. «Водитель? Какой водитель?» — пронеслось в его голове. Он же приехал на автобусе . Но ложь хищника всегда звучала так убедительно, что в нее невозможно было не поверить. — Как же так? — мать всплеснула руками, ее лицо выразило искреннее разочарование. — А как же фрукты, Сонджун-сси? Я так старалась, выбирала самые спелые... И чай еще не остыл! — Мне правда очень жаль, — тот подошел к ней и слегка поклонился, излучая ауру безупречного воспитания. — Ваше гостеприимство — это лучшее, что случилось со мной за неделю. Но дела семьи... вы понимаете. Он повернулся к мальчику . Его взгляд на мгновение задержался на губах мальчика, которые тот всё еще испуганно покусывал. — Кюджин-а, проводи меня до подъезда? — это не было вопросом. Это был приказ, замаскированный под просьбу. — А то я боюсь заплутать в ваших лабиринтах. — Конечно, конечно! — мать легонько подтолкнула сына в спину. — Иди, проводи друга, не будь букой. И возьми куртку, на улице мороз! Они вышли в холодный, пропахший сыростью подъезд. Дверь квартиры закрылась за спиной, отрезая их от уютного голоса матери и тёплого света. Шаги глухо отдавались по бетону, пока они спускались на один пролёт ниже — туда, где тускло горела единственная лампочка, делая стены ещё более облезлыми. Сонджун сделал ещё полшага и вдруг замедлился, словно передумал идти дальше. Его плечи едва заметно напряглись; в следующую секунду он развернулся слишком быстро для спокойного движения — и Кюджин не успел ни среагировать, ни отступить. Холодная, шершаво-обшарпанная стена больно встретила его спину, когда тот прижал его к ней, перекрывая путь и пространство для дыхания. Бетон был ледяным, и этот холод просочился сквозь тонкую домашнюю одежду мальчика ,заставляя его вздрогнуть. — Водитель? — хрипло выдавил младший, пытаясь оттолкнуть его. — Ты же приехал на автобусе, я видел. Зачем ты соврал маме? Старший не ответил. Вместо этого он придвинулся еще ближе, так что их колени соприкоснулись. Его взгляд, лишенный теперь всякой вежливости, медленно скользнул по лицу , останавливаясь на его губах. — Твоя мать слишком гостеприимна, Пак, — прошептал он, и его голос в пустом подъезде прозвучал пугающе низко. — Она так старалась нас накормить, но я ушел голодным. И дело вовсе не в яблоках. Он перехватил руку и, прежде чем тот успел среагировать, прижал его ладонь — всё еще пахнущую той самой вязкой ментоловой мазью — к низу своего живота. Кюджин почувствовал под пальцами твердость, которую уже не могла скрыть плотная ткань штанов. — Видишь? — старший усмехнулся, глядя, как зрачки мальчика расширяются от шока. — Ты так старательно втирал мазь в мое плечо, так «заботливо» касался моих ребер... Твои руки слишком горячие, Пак. Теперь я не могу просто сесть в автобус и уехать в таком виде. Он наклонился к самому уху младшего, обжигая его дыханием. — Может, поможешь мне решить эту проблему прямо здесь? Твоя мама ведь не выйдет в подъезд в ближайшие пять минут... Кюджин почувствовал, как к лицу приливает кровь — то ли от ярости, то ли от жгучего стыда. Он с силой вырвал свою руку и уперся ладонями в грудь наглеца, отпихивая его от себя. — Ты сумасшедший, да? — выдохнул он, и его голос сорвался на высокой ноте. — Совсем рассудок потерял? Уходи отсюда! Немедленно! Тот не разозлился. Напротив, он тихо рассмеялся, отступая на шаг назад. Его забавлял этот праведный гнев. Он поправил куртку и бросил на него последний, долгий взгляд, в котором читалось обещание чего-то гораздо более масштабного, чем просто стычка в подъезде. — Какое экспрессивное прощание, — он насмешливо салютовал двумя пальцами от винта. — До встречи в школе, Пак. Постарайся не видеть меня во сне, хотя я знаю — ты будешь. Он развернулся и легко сбежал по ступеням. Мальчишка стоял в тишине подъезда, прижимая дрожащие ладони к горящим щекам. Запах ментола на его коже теперь казался ему самым позорным клеймом в мире. Утро в особняке Канов было стерильным и тихим, как в операционной. Сквозь панорамные окна лился холодный январский свет, отражаясь от мраморного пола и безупречно заправленной постели. Сонджун сидел на краю матраса, полуобнаженный, пока семейный врач — пожилой мужчина в идеально накрахмаленном халате — колдовал над его плечом. В воздухе висел слабый запах антисептика. Врач аккуратно снимал старую повязку, изучая края раны. — Удивительная регенерация, молодой господин, — негромко бормотал старик, промокая кожу спиртовой салфеткой. — Несмотря на вчерашний... инцидент, швы держатся отлично. Воспаления нет. Сонджун не отвечал. Он смотрел в одну точку, на свои пальцы, заключенные в легкую пластиковую ортезку. Он медленно сгибал и разгибал их, прислушиваясь к едва заметному сопротивлению материала. — Видите? — врач удовлетворенно кивнул. — Подвижность суставов восстанавливается быстрее графика. Еще пару дней, и мы снимем ортезку. Главное — не перенапрягайте руку. Никаких резких движений, никакого спорта. Доктор продолжал что-то говорить о витаминах и режиме, но его голос превратился для него в фоновый шум, не более значимый, чем жужжание мухи. Джун был далеко отсюда. Он снова стоял в том заснеженном дворе, чувствуя, как ледяной ветер колет лицо. В памяти всплывало то, как Кюджин — нелепый, в своем этом фисташковом шарфе — вдруг подошел ближе. Он почти физически ощущал невесомое прикосновение чужих пальцев к своему плечу, когда тот стряхивал снег. Это было так глупо и так... по-настоящему. Без капли фальши, которой был пропитан каждый кирпич в их доме . Затем мысли перенеслись в тесную, пропахшую рыбой и старой мебелью комнатку. Джун прикрыл глаза. Он снова чувствовал на своей коже вязкую, жгучую ментоловую мазь и дрожащие пальцы мальчика. То, как он пытался быть грубым, как он язвил, но при этом послушно втирал средство в его мышцы, боясь поднять взгляд. Его «горячие руки», о которых парень сам так издевательски упомянул при матери... они действительно были горячими. Опаляющими. Но ярче всего в памяти горел момент в подъезде. Тусклый свет, запах сырости и мальчик, прижатый к бетонной стене. Он до сих пор помнил, как его собственное сердце предательски ускорилось, когда он силой удерживал ладонь младшего на своей ширинке. Шок в глазах мальчика, его расширенные зрачки, запах ментола, исходящий от его кожи... Это было не просто доминирование. Это было исследование. Джун  проверял, как далеко он может зайти, прежде чем этот хрупкий на вид парень окончательно сломается или... окончательно подчинит его самого своей странной, тихой силе. — Молодой господин? — голос врача прорвался сквозь дымку воспоминаний. — Вы меня слышите? Я говорю, что повязка на сегодня закончена. Он медленно повернул голову. На его лице, обычно непроницаемом и холодном, вдруг проступила та самая медленная, хищная усмешка, которую он «подарил» мальчику на прощание. — Да, доктор, — произнес он низким, вибрирующим голосом. — Я вас слышу. «Никаких резких движений». Понимаю. Он снова посмотрел на свою руку в ортезке. Пальцы, которые еще вчера чувствовали тепло чужого тела, теперь сжались в кулак, заставляя пластик скрипнуть. — Но иногда, — добавил он, глядя на свое отражение в зеркале напротив, — резкие движения — это единственный способ почувствовать, что ты всё еще жив. Врач в недоумении поправил очки, не понимая, к чему это было сказано. А он уже думал о том, как сегодня в школе снова встретит этот фисташковый шарф и как мальчик будет отводить глаза, не зная, что «король» уже давно стал заложником запаха его мази. Кухня Паков, в отличие от стерильных залов особняка Канов, была наполнена паром от свежесваренного риса и уютным ворчанием старого холодильника. Утреннее солнце с трудом пробивалось сквозь морозные узоры на окне, рисуя на облезлой клеёнке стола причудливые тени. Мать Кюджина, уже одетая в рабочую форму, сияла ярче любой лампы. Она то и дело подкладывала сыну добавку, энергично размахивая ложкой. — Кюджин-а, ты не поверишь! — она почти светилась от гордости. — Начальник вчера сказал, что наш отдел перевыполнил план. Мне выписали премиальные! Представляешь? Настоящая премия, в конверте. Кюджин машинально ковырял палочками в тарелке. Он слышал голос матери, но слова долетали до него словно сквозь слой ваты. — Первым делом купим тебе куртку, — продолжала она, не замечая отсутствующего взгляда сына. — Нормальную, плотную, как у твоего друга Сонджуна. Ту, в которой ты сейчас ходишь... в ней же только в футбол играть в апреле! Сонджун-сси прав был — ты совсем не бережешь себя. Надо что-то теплое, на меху, чтобы никакой ветер не продул. При упоминании имени Сонджуна мальчик вздрогнул. Кончик палочки соскользнул с кусочка омлета. Он вспомнил вчерашний вечер. Но не ярость, не страх и даже не ту унизительную сцену в подъезде. В памяти всплыло то, как тот сидел на их старом диване — огромный, нелепо дорогой в их нищей обстановке, и как он морщился от боли, когда мальчик втирал мазь. Кюджин невольно посмотрел на свои ладони. Кончики пальцев всё еще казались непривычно чувствительными, словно на них остался невидимый отпечаток горячей кожи лидера. Он вспомнил, как старший смотрел на него — не как на мусор, который нужно раздавить, а как на кого-то... равного? Кого-то, кто способен ударить под столом и язвить в лицо, несмотря на разницу в статусе. — Сынок? Ты меня вообще слушаешь? — мать легонько коснулась его руки. — Ты сегодня в облаках витаешь. Не заболел после вчерашних прогулок? — А? Нет, мам, всё хорошо, — он наконец поднял голову. — Премия — это здорово. Правда. Но куртку... может, поищем что-то попроще? — Никаких «попроще»! — отрезала она, но тут же смягчилась. — Твой друг — такой воспитанный молодой человек. Сразу видно — из хорошей семьи. И как он на тебя смотрел... Видно, что дорожит вашей дружбой. Мальчик опустил взгляд, и на его губах, скрытых за краем кружки с чаем, промелькнула мимолетная, едва заметная улыбка. Это была странная, горько-сладкая усмешка. «Дружбой», — подумал он. — «Если бы ты знала, мама, какая у нас "дружба"». Эта связь была больной, извращенной и опасной, как прогулка по тонкому льду в разгар оттепели. Но в то же время... он поймал себя на мысли, что этот ледяной, высокомерный Кан Сонджун, греющий руки о дешевое какао и получающий снежком в спину от соседских мальчишек, был ему гораздо ближе, чем тот «идеальный принц», которого видела его мать. Он почувствовал странное тепло в груди. Сонджун заступился за него в клубе. Сонджун пришел к нему, когда ему было некуда идти. Они оба были побиты — один физически, другой — морально. — Спасибо, мам, — тихо сказал сын, вставая из-за стола. — Куртка — это хорошая идея. Он закинул рюкзак на плечо, и в голове уже крутилась картина их сегодняшней встречи в школе. Он знал, что Сонджун снова наденет свою маску. Знал, что его будут ждать колючие взгляды и язвительные замечания. Но теперь под этой маской он видел трещину. И эта трещина принадлежала только ему. Школьный коридор гудел привычным утренним ульем: хлопанье шкафчиков, смех, топот сотен ног. Но Кюджин шел сквозь эту толпу, чувствуя себя странно обнаженным. Без своего привычного объемного шарфа, который остался дома, он казался себе уязвимым. Форменный пиджак сидел плотно, а белый воротник рубашки, хоть и был застегнут на все пуговицы, едва ли мог скрыть все следы позавчерашней ночи. Он подошел к двери класса 2-А и толкнул её. Шум внутри мгновенно изменил тональность, став тише и настороженнее. Кюджин поднял глаза и замер. Его парта находилась в предпоследнем конце ряда, у окна — идеальное место для невидимки. Обычно за ним сидел Кан Сонджун. Но сегодня «король» решил изменить географию класса. Он сидел прямо на столе Кюджина. Он вальяжно расположился на столешнице, свесив одну длинную ногу в безупречно отутюженных брюках, а вторую поставив на стул мальчика, словно на подставку. Вокруг него, как свита, стояли его приятели. Они громко смеялись над чем-то, но тот лишь лениво крутил в руках стаканчик с кофе, его лицо было скучающим. На нем не было пиджака, только белая рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу, и галстук, ослабленный чуть больше дозволенного. Через тонкую ткань на плече едва угадывались контуры бинтов, но никто, кроме мальчка, не знал, что там скрывается. Когда он вошел,старший замолчал на полуслове. Его взгляд — тяжелый, темный, непонятный — медленно переместился на вошедшего. За ним замолчали и остальные. Весь класс, казалось, задержал дыхание, ожидая привычного шоу «Кан Сонджун уничтожает Пака». Кюджин сжал лямку рюкзака, чувствуя, как этот взгляд прожигает его насквозь. Но вместо того, чтобы опустить глаза, он подошел к своему месту. — Это моя парта, — тихо, но твердо произнес , глядя не на его лица, а на носок его дорогого ботинка, стоящего на стуле. — Мне нужно сесть. Бон Иль фыркнул, собираясь отпустить едкий комментарий о том, где на самом деле его место, но лидер его опередил. Он не стал язвить. Не стал скидывать вещи мальчика. Он просто медленно, не отрывая взгляда от лица младшего, убрал ногу со стула и слегка сдвинулся в сторону, освобождая пространство ровно настолько, чтобы тот мог протиснуться. — Садись, — бросил он равнодушно, делая глоток кофе. Класс удивленно выдохнул. Кюджин, стараясь не касаться его, скользнул на свой стул. Но как только он сел и начал доставать учебники, старший не ушел на свое место. Он снова уселся на край стола сидящего, теперь уже нависая над ним спиной к классу, но лицом к приятелям. Он буквально запер мальчика в ловушку между собой и окном. — Слышь, Джун, ты сегодня какой-то добрый, — хохотнул  Иль, опираясь о соседнюю парту. — Обычно ты бы заставил его... Воу! Он вдруг осекся, его глаза округлились. Он бесцеремонно наклонился ближе к мальчику, тыча пальцем в сторону его шеи. — Точно,вспомнил я же не глячу или у нашего тихони и вправду засосы на шее? — заорал он так, что половина класса обернулась. Кюджин инстинктивно вжал голову в плечи, пытаясь прикрыть воротником предательские фиолетовые пятна, которые позавчера оставил их лидер в порыве безумия. — Пылесос! Точно! — болтун захлебывался от смеха. — Слышь, Пак, какая модель? «Дайсон»? Уж больно мощно засосало, аж до синевы! В этот момент король, который как раз делал большой глоток горячего американо, громко поперхнулся. Кофе плеснуло через край стаканчика, капнув на его брюки, но он даже не заметил. Он закашлялся, его лицо на секунду исказилось странной гримасой — смесью шока и сдерживаемого смеха. «Пылесос». Если бы они знали, что этот «пылесос» сейчас сидит прямо перед ними и давится кофе. — Ты чего, Джун? — Иль, не унимаясь, потянулся к мальчику наглой рукой. — Дай заценю поближе, реально интересно, чё там за пятна... Его пальцы были в сантиметре от воротника. Мальчик зажмурился, ожидая унижения. Хлоп! Резкий, хлесткий звук удара по руке заставил всех вздрогнуть. Сонджун, перестав кашлять, с силой ударил приятеля по запястью своей здоровой рукой. В его глазах не было и тени веселья — только ледяная, угрожающая сталь. — Руки, — процедил он, и его голос упал до того самого опасного шепота, от которого у всех подгибались колени. — Убрал от него свои грабли,Иль. В классе повисла мертвая тишина. Тот ошарашенно потирал покрасневшую руку. — Э... Джун? Ты чего? Я же просто... это же Пак. Мы всегда... — От тебя воняет дешевыми чипсами, — холодно перебил его лидер, вытирая салфеткой капли кофе с подбородка. — Меня тошнит, когда ты машешь руками перед моим лицом. Вали на свое место. Урок через минуту. Он не сказал «защищаю Пака». Он вывернул всё так, будто дело было в его собственном комфорте. Но Бон Иль, зная характер лидера, предпочел не спорить и, бурча что-то под нос, ретировался. Сонджун медленно повернулся к младшему .Он всё еще сидел на его парте, возвышаясь над ним. Кюджин поднял на него глаза — испуганные, но в глубине зрачков уже разгоралось то самое странное тепло. Тот наклонился чуть ближе, якобы чтобы выкинуть салфетку в урну у ног мальчика , и, оказавшись у его уха, тихо, чтобы никто больше не услышал, прошептал: — Пылесос, значит? — в его голосе слышалась насмешка, но она была мягче, чем обычно. — В следующий раз я буду оставлять следы там, где их не увидит никто, кроме меня. Чтобы не позорить твою репутацию... «пылесоса». Он усмехнулся, глядя, как уши младшего мгновенно вспыхивают пунцовым цветом, и наконец слез со стола, лениво пересаживаясь на свое законное место сзади. Мальчик остался сидеть, уткнувшись взглядом в учебник, но буквы прыгали перед глазами. Сердце колотилось где-то в горле. Сонджун только что публично, пусть и завуалированно, оградил его. Это было... приятно. Пугающе приятно. Прозвенел звонок, и класс наполнился шорохом учебников. Мальчик сидел, выпрямив спину, каждой клеточкой кожи ощущая присутствие человека позади себя. Тот не просто сидел за его спиной — он заполнял собой всё пространство. От него исходил едва уловимый аромат дорогого парфюма, смешанный с запахом горького кофе, и этот шлейф лишал мелкого возможности сосредоточиться на теме урока. В класс вошла учительница психологии, госпожа Чхве — женщина проницательная и не терпящая беспорядка. Она окинула аудиторию взглядом поверх очков. — Доброе утро. Садитесь. Вижу, границы личного пространства у вас сегодня ещё не проснулись. Что ж, исправим.  Сегодня у нас практическое занятие по теме «Межличностные границы и работа в паре», — объявила она, постукивая мелом по доске. — Мне нужно, чтобы вы работали с теми, с кем обычно не взаимодействуете. И, судя по шуму... Она резко повернулась к Илю, который в этот момент что-то активно шептал на ухо Дохёну. — Им Бон Иль! Твоя болтовня слышна даже в коридоре. Вставай и пересаживайся к Ко Ёндону на вторую парту. Живо. Тот поперхнулся воздухом. — К Ёндону? К этому... — он осекся под ледяным взглядом учительницы. Ёндон, пухлый и вечно забитый парень, которого банда Сонджуна травила не меньше Кюджина, втянул голову в плечи. С кислым лицом Иль потащил свои вещи, чувствуя на себе насмешливые взгляды. — А ты,Нам Дохён, — госпожа Чхве перевела взгляд на второго зачинщика беспорядка, — отправляйся на первую парту к старосте. Ли Соён как раз нужен напарник для анализа. Дохён замер. Его обычно наглая физиономия вдруг приобрела странный багровый оттенок. Он посмотрел на девушку — безупречно прямая спина, идеальный пучок волос, холодный и строгий взгляд. Она даже не обернулась, лишь аккуратно поправила свои тетради. У парня по рукам пробежали мурашки; он задвигался так неуклюже, что едва не уронил стул, пытаясь собрать учебники. — И наконец, последняя парта, — учительница сверилась со списком. — Кан Сонджун и Пак Кюджин. Вы будете работать вместе. Пак Кюджин, бери свои вещи и пересаживайся к ученику Кан, там стол шире, вам будет удобнее работать с тестами. Кюджин почувствовал, как сердце провалилось куда-то в район желудка. Пересесть к нему? Добровольно войти в «личную зону» хищника? Он замер, его пальцы судорожно сжались на краю парты. Он не мог пошевелиться, словно его пригвоздило к месту осознанием того, что сейчас на глазах у всего класса ему придется сидеть плечом к плечу с человеком, который вчера ночью шептал ему угрозы. Тишина затянулась. Он уже приготовился к тому, что тот сейчас отпустит какую-нибудь язвительную шутку или заставит его унижаться, прося разрешения сесть. Но тот удивил всех. Не дожидаясь, пока мальчик соберется с духом, сам молча встал. Без единого слова, без привычного закатывания глаз или недовольного вздоха, он подхватил свой планшет и сумку. Одним плавным, почти ленивым движением он сам пересел за парту к младшему , просто сдвинув стул в сторону и заняв место рядом. Кюджин во все глаза смотрел на то, как тот спокойно раскладывает свои вещи на его потрепанной парте. Лидер вел себя так, будто это было самым естественным делом в мире. Его спокойствие было пугающим — ни следа утренней агрессии или ночного безумия. — Чего застыл, Пак? — негромко спросил, даже не поворачивая головы. Мальчик заметил, как уголок его губ едва заметно дернулся в той самой странной, понятной только им двоим полуулыбке. — Открывай тетрадь. Он чуть наклонился в его сторону, так что их плечи почти соприкоснулись. От этого внезапного сокращения дистанции младший сосед почувствовал, как по спине пробежала волна жара. — Сегодня мы будем... — старший на секунду замолчал, глядя на заголовок учебника по психологии, а затем понизил голос до едва различимого шепота, предназначенного только для них — Учиться доверять друг другу. Разве не это нам сейчас нужно, Пак? Кюджин замер, не в силах даже повернуть голову. Слово «доверие» в устах хищника звучало как самое извращенное обещание в мире. Оно резонировало с ночной мазью, с синяками на ребрах и с тем, как он только что приструнил своего болтливого пса. — Начнем с первого пункта теста, — парень подвинул к нему общий лист, и его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — на мгновение накрыли ладонь мальчика, прижимая её к парте. — «Насколько хорошо вы знаете своего партнера?». Как думаешь, Пак, мне стоит вписать сюда количество твоих родинок или то, какой звук ты издаешь, когда тебе больно? Кюджин судорожно выдохнул, чувствуя, как белая маска школьного приличия трещит по швам. Сонджун вел себя пугающе спокойно, но в этом спокойствии скрывалось напряжение оголенного провода. Госпожа Чхве поправила очки и постучала указкой по столу, призывая класс к тишине. — Итак, разминка окончена. Теперь перейдем к публичной части. Каждая пара должна встать, зачитать вопрос из карточки и дать честный ответ о своем напарнике. Это упражнение на вербальное признание достоинств. Начнем с... — она  прищурилась, — Им Бон Иля и Ко Ёндона. Встаньте. Иль нехотя поднялся, с грохотом отодвинув стул. Ёндон встал следом, красный как рак и уткнувшийся взглядом в свои ботинки. Класс предвкушающе затих. — Читаю, — буркнул болтун, косясь на карточку. — «Назовите одно положительное физическое или личное качество вашего партнера, которое помогает в коммуникации». Он замолчал, оглядывая пухлого парня с ног до головы. На губах расплылась его типичная придурковатая ухмылка. — Ну... положительное качество... — он сделал паузу для драматического эффекта. — Ёндон у нас очень мягкий. Прямо очень. Я думаю, если в классе случится землетрясение, на нем можно будет прыгать, как на батуте, и никто не расшибется! По классу прокатилась волна смешков. Дохён, сидевший за первой партой, лишь коротко и сухо хмыкнул, сохраняя свой нахальный, но отстраненный вид, а Соён лишь раздраженно прикрыла глаза рукой. Ёндон, казалось, готов был провалиться сквозь землю, становясь еще более пунцовым. — Тишина! — госпожа Чхве с силой ударила указкой по столу. — Им Бон Иль, это было грубо и совершенно не по теме психологии. Если ты и дальше собираешься превращать урок в балаган и затягивать процесс, я оставлю вас всех здесь на большой перемене. Будете дописывать тест вместо обеда. — Не-е-ет! — жалобно протянул весь класс. Но огрызаться на него никто не рискнул — связываться с правой рукой короля было себе дороже, но перспектива остаться без столовой пугала всех. — Бон Иль, бро, не делай так! Не оставляй нас без завтрака, ответь нормально! — послышались приглушенные, просящие голоса с соседних рядов. — Ладно, ладно, — он поднял руки, сдаваясь. — Он... добрый. Никогда не жадничает, когда я прошу у него ластик. — Приемлемо, — сухо кивнула учительница. — Теперь ты, Ко Ёндон. Что ты можешь сказать о Им Бон Иле? Пухляш медленно поднял голову. Он шмыгнул носом, посмотрел на соседа, который в этот момент сверлил его тяжелым взглядом, и тихо, запинаясь, произнес: — Бон Иль... он очень энергичный. Он никогда не сидит на месте, и это... заставляет остальных тоже как-то шевелиться. — Хорошо, садитесь, — госпожа Чхве сделала пометку в журнале и перевела взгляд в класс. Дохён сидел на самом краю стула, стараясь дышать через раз. Соён, казалось, вообще не замечала его присутствия, сосредоточенно записывая что-то в тетрадь, но он чувствовал её близость каждым сантиметром своего тела. Он, обычно наглый и не признающий авторитетов, сейчас вел себя тише воды. Когда ему нужно было дотянуться до учебника на краю парты, он неестественно выгнулся, лишь бы случайно не задеть её плечо своим. Он буквально вжимался в проход, ревностно оберегая её личное пространство, словно девушка была окружена невидимым силовым полем. Она, не отрываясь от письма, на мгновение скользнула по нему взглядом. Её брови едва заметно приподнялись — она явно оценила эту внезапную дистанцию и несвойственную ему деликатность. Внезапно ручка парня перестала писать. Он судорожно затряс её, чиркая по полям тетради, но стержень окончательно сдох. Тихо выругался под нос, чувствуя, как лицо начинает гореть. Девушка молча, не поворачивая головы, протянула руку и положила на его часть стола свою запасную ручку — дорогую, тяжелую, с тонким пером. Дохён потянулся за ней, и в этот момент их пальцы соприкоснулись. Его горячая, слегка влажная от волнения кожа коснулась её прохладных, сухих пальцев. По телу словно прошел разряд тока, он замер на секунду, забыв, как дышать. — Ли Соён и Нам Дохён, — голос госпожи Чхве прозвучал как гром среди ясного неба. — Ваша очередь. Прошу. Они поднялись одновременно. Дохён чувствовал себя так, будто он стоит на краю обрыва. Его взгляд невольно встретился с взглядом старосты. В её глазах, обычно холодных и аналитических, промелькнуло какое-то новое, странное любопытство. Напряжение между ними стало почти осязаемым — всё вокруг перестало существовать, остались только они двое и гулкое биение сердца парня в ушах. — Читайте вопрос, — поторопила учительница. Он взял карточку, его пальцы слегка подрагивали. — Вопрос... — сглотнул, пытаясь вернуть себе голос. — «Какое качество вашего партнера кажется вам наиболее сложным для понимания, но при этом вызывает уважение?» Он сжал карточку так сильно, что плотная бумага слегка прогнулась под его пальцами. Он медленно перевел взгляд на старосту. Она стояла рядом — безупречная, отстраненная, словно высеченная из чистого льда, и это её «совершенство» всегда казалось ему непреодолимой стеной. — Качество, которое вызывает уважение... — голос сначала дрогнул, но затем окреп, приобретая неожиданную для него глубину. — Её непоколебимость. То, как она всегда держит лицо, даже когда вокруг творится полный хаос. Это... — замялся на секунду, подбирая слова, и добавил тише, — это восхищает. Ты смотришь на неё и понимаешь, что она никогда не опустится до твоего уровня, и это заставляет тебя самого хотеть стать... чуть меньше похожим на мусор. Он закончил фразу и посмотрел ей прямо в глаза — открыто, без привычной нахальной ухмылки, с тем самым искренним обожанием, которое так долго пытался спрятать за грубостью. В классе воцарилась тишина, прерываемая лишь приглушенным «Че-е-е?» Бон Иля. Тот сидел, разинув рот, и переводил взгляд с друга на девушку, не понимая, в какой момент его верный подельник превратился в героя дорамы. Сонджун, сидевший позади, медленно откинулся на спинку стула. Он едва заметно прищурился, глядя в затылок соратнику. В младших классах Соён была той, кто вызывал у него некое подобие интереса — такая же статусная, такая же холодная. Но сейчас, видя этот отчаянный, почти рыцарский жест Дохёна,он лишь еле заметно усмехнулся. Он оценил смелость друга. Пытаться претендовать на то, на что когда-то смотрел сам Кан Сонджун — это требовало либо стальных нервов, либо полного безумия. Девушка на мгновение замерла. Её холодная маска на секунду дала трещину: зрачки расширились, а на бледных щеках проступил едва уловимый розовый оттенок. Она быстро справилась с собой, поправила воротничок и взяла свою карточку. — О Нам Дохёне... — начала она ровным, но чуть более напряженным голосом. — Уважение вызывает его способность... меняться. В нем есть внутренняя сила, которую он тратит на создание маски наглеца, но когда он забывает о ней... он оказывается гораздо более внимательным к чужим границам, чем те, кто кичится своим воспитанием. Парень почувствовал, как по позвоночнику пробежал мороз. Она заметила. Заметила, как он старался её не коснуться, как берёг её пространство. Он смутился настолько сильно, что у него даже кончики ушей стали ярко-алыми. Быстро сел на место, уставившись в стол, чувствуя себя одновременно уничтоженным и самым счастливым человеком в этой школе. — Прекрасно, — госпожа Чхве удовлетворенно кивнула,поправляя очки. — Вот как нужно отвечать, класс. Берите пример. Искренность и наблюдательность — это база межличностных отношений. Я думаю, это признание вас намного сблизило. Она сделала широкую пометку в журнале, пока парень пытался слиться с партой от смущения, а девушка демонстративно-спокойно убирала ту самую ручку в пенал. — Продолжим в темпе, — учительница начала быстро опрашивать остальные пары. — Джинсу, Ёнхи — коротко! Класс заполнился коротким бубнежом. Джинсу что-то промямлил про «хорошее чувство юмора» напарницы, на что та лишь закатила глаза. Зам старосты второго ряда похвалила своего соседа за «пунктуальность», хотя все знали, что он просто боится опоздать на её выговоры. Госпожа Чхве торопила их, стараясь успеть до звонка, и внимание класса постепенно рассеялось. В самом конце кабинета, на последней парте воцарилась странная, почти пугающая тишина. Кюджин сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть. Он ожидал, что сосед рядом сейчас встанет и превратит их выход в очередной фарс или изощренное издевательство. Но тот не торопился. Наоборот низко наклонился над общим листом теста, который лежал между ними. Его рука в ортезке неподвижно покоилась на колене, а здоровой старательно что-то писал. Мальчик украдкой скользнул взглядом по его руке. Он не просто заполнял пункты — он выводил буквы с каким-то пугающим усердием, его челюсти были плотно сжаты, а на лбу пролегла глубокая складка концентрации. Он писал быстро, размашистым, но четким почерком, полностью игнорируя то, что происходит вокруг. Мелкий видел, как кончик ручки парня яростно чиркает по бумаге в графе «Личные наблюдения за партнером». Джун словно выплескивал на бумагу всё то, что не мог произнести вслух при всех. Его плечо, всё еще перебинтованное под рубашкой, слегка подрагивало от напряжения, но он не останавливался. В какой-то момент замер, перечитал написанное и, не оборачиваясь к нему, чуть сдвинул лист в его сторону. Его пальцы на секунду задержались на краю бумаги, прежде чем он убрал руку. — Твоя очередь, Пак, — негромко бросил он, и в его голосе не было привычного холода — только странная, выматывающая усталость. — Дополни, если я что-то упустил о твоей... «выносливости». Кюджин опустил глаза на лист. Его сердце пропустило удар. Среди стандартных ответов теста он увидел фразу, вписанную им от руки, которая не имела отношения к вопросам: «Не смей опускать глаза, когда я на тебя смотрю. Это единственное, что меня сейчас не бесит». — Кан Сонджун, Пак Кюджин! — голос учительницы вырвал их из этого кокона. — Ваша пара последняя. Мы вас слушаем. Вставайте. Кюджин поднялся медленно, чувствуя, как колени предательски дрожат. Сонджун встал рядом — высокий, пугающе спокойный, он возвышался над классом, словно скала. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как снег бьется в оконное стекло. Старший не стал смотреть в карточку. Он держал её в руках только для вида, глядя прямо перед собой, но младший кожей чувствовал, что весь его фокус сосредоточен на нём одном. — Первый вопрос, — голос прозвучал низко и густо, заполняя собой каждый угол. — «Какое качество партнера кажется вам наиболее ценным в кризисной ситуации?» Он медленно повернул голову к мальчику. — Его... упрямство, — произнес он, и в этом слове послышался лязг металла. — Когда кажется, что он сломлен, он находит в себе силы смотреть тебе в глаза и кусаться в ответ. Это качество заставляет тебя забыть о жалости и... — он сделал паузу, — пробуждает желание узнать, насколько далеко простирается его предел. Класс замер. Учительница Чхве подалась вперед, заинтригованная такой глубиной анализа. Кюджин сглотнул, чувствуя, как по шее ползет жар. Его очередь. — Вопрос второй... — Пак заставил себя поднять взгляд на старшего рядом. — «Что в поведении вашего напарника кажется вам наиболее противоречивым?» Кюджин сделал вдох, словно прыгал в ледяную воду. — Его потребность в присутствии. Он окружает себя толпой, строит стены из высокомерия, но на самом деле... — он запнулся, вспоминая, как тот сидел на их грязной лестнице в подъезде, — он не выносит тишины. Он готов ворваться в чужую жизнь, разрушить её до основания, лишь бы не оставаться в своем идеальном, холодном одиночестве. Глаза Сонджуна сузились. Он не ожидал такого точного удара. Он сделал шаг ближе, почти нарушая допустимую границу. — Третий вопрос, — резко перехватил инициативу, его голос стал еще тише, почти интимным. — «Какую скрытую сторону напарника вы обнаружили?» Он наклонился к мальчику, так что их дыхание почти смешалось. — Я узнал, что за его маской «жертвы» скрывается кто-то... ненасытный. Кто-то, кто принимает любую боль, не моргнув глазом, и оставляет на тебе следы, которые невозможно смыть. Он выглядит хрупким, но внутри него — стальной стержень, о который легко порезаться. И мне... чертовски нравится этот риск. Кюджин чувствовал, как воздух заканчивается. Весь класс смотрел на них, не понимая и половины скрытых смыслов, но ощущая, как между этими двоими буквально летят искры. — Мой ответ... — голос мальчика вибрировал от напряжения. — Я узнал, что его сила — это просто способ скрыть рану, которую он не дает лечить. Он может заставить всех подчиняться, но он сам — заложник собственных правил. Он думает, что владеет миром, но на самом деле  просто ищет того, кто не испугается его настоящего. Сонджун смотрел на него так, словно хотел прямо здесь, на глазах у всех, прижать его к этой парте и закончить то, что начал в подъезде. Его пальцы на карточке побелели. Градус напряжения достиг предела, еще секунда — и эта вуаль приличия разорвалась бы в клочья. Трррррррррииииинь! Резкий, оглушительный звонок на перемену ворвался в тишину класса, как пощечина. Госпожа Чхве вздрогнула, моргнула и быстро поправила очки. — О... да. Звонок. Что ж, это было... крайне глубоко. Кан Сонджун, Пак Кюджин, вы отлично справились. Сдавайте листы и можете идти. Кюджин обессиленно опустился на стул, чувствуя, как адреналин сменяется пустотой. Сонджун же продолжал стоять, глядя сверху вниз на макушку соседа. Медленно положил свою руку на плечо мальчика, ощутимо сжав его напоследок. — Неплохо, Пак, — прошептал он, прежде чем отойти. — Ты учишься быстрее, чем я думал. После звонка коридор быстро заполнился шумом, но в этом хаосе была одна точка абсолютного вакуума — фигура лидера, который неспешно шел к выходу. Он двигался с той же пугающей, ледяной отрешенностью, что и в классе. Никакой привычной агрессии, никакого желания снести кого-то плечом. Просто холод, от которого хотелось накинуть куртку. Высокий парень, всё ещё чувствуя, как горят уши после «публичного признания», нагнал его у лестницы. Ему нужно было сбросить это странное оцепенение, выкурить пару сигарет и убедиться, что мир не перевернулся окончательно. — Подымим? — бросил он коротко, кивнув в сторону мужского туалета в дальнем крыле. Лидер на секунду остановился, скользнув по нему пустым взглядом, и едва заметно кивнул. В туалете пахло хлоркой и сыростью. Они заняли привычное место у открытого окна. Щелкнула зажигалка, и сизый дым потянулся к форточке, смешиваясь с серым уличным воздухом. Тишина давила. Обычно её заполнял третий — тот, чей рот никогда не закрывался, но сегодня его не было, и это отсутствие ощущалось особенно остро. — Где наш шумный ? — первым нарушил молчание Сон Джун. Он не смотрел на собеседника, лениво стряхивая пепел на подоконник. Голос звучал ровно, без эмоций, словно он спрашивал о прогнозе погоды. — Уехал, — отозвался Дохён, затягиваясь поглубже, чтобы успокоить нервы. — Семейный водитель забрал. Сказал, у матушки день рождения, нельзя опаздывать к столу. Лидер лишь хмыкнул, выпуская струйку дыма в потолок. Это спокойствие нервировало. Раньше он бы уже отпустил язвительную шутку про маменькиного сынка, но сейчас он словно находился в другой плоскости реальности. — А ты? — вдруг спросил он, поворачивая голову. — На байке сегодня? — Не, — парень мотнул головой, нервно крутя в пальцах зажигалку. — Пешком. Решил проветриться. — Могу подбросить, — предложение прозвучало равнодушно, просто как факт наличия свободной машины. — Не, бро... — Дохён выдавил из себя кривую улыбку, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Не стоит. У меня... кое-какие дела здесь. Лидер медленно перевел на него взгляд. В этих темных глазах не было угрозы, но было что-то, от чего у парня по спине пробежал холодок. Это был взгляд хищника, который сыт и лениво наблюдает за суетой вокруг. Он явно уловил эту заминку. Уловил и то, как его «правая рука» вел себя на уроке с девушкой, которая когда-то — пусть и недолго — числилась в списке «интересов» самого короля. Дохён напрягся. Он знал правила: то, на что однажды упал взгляд лидера, обычно считалось неприкосновенным, даже если тот давно потерял к этому интерес. Он набрал в грудь воздуха, собираясь что-то сказать, как-то оправдаться или, наоборот, обозначить позицию, но слова застряли в горле. Лидер опередил его. — Знаешь, — тихо произнес он, глядя, как тлеет огонек сигареты. — Некоторые вещи выглядят красиво только на витрине. Холодные, идеальные, блестящие. Но трогать их скучно. Руки мерзнут. Он затушил окурок о подоконник с медленной, методичной жестокостью. — Если кто-то находит в этом тепло... — он наконец посмотрел другу прямо в глаза, и в его взгляде промелькнула тень той самой жуткой, понимающей усмешки. — Пусть забирает. Я перерос коллекционирование статуэток. Высокий выдохнул, даже не заметив, что задерживал дыхание. Это было разрешение. Или, скорее, царственное безразличие. Лидеру было плевать. Его мысли, его одержимость и его «игры» теперь были сосредоточены совсем на другом человеке — на том, кто сидел за последней партой и дрожал от одного его шепота. — Понял, — коротко кивнул парень, чувствуя огромное облегчение. — Идем, — Джун оттолкнулся от подоконника, поправляя идеально сидящий пиджак. — У меня тоже есть незаконченные дела. Он вышел первым, оставив друга докуривать в одиночестве, и шаги его звучали в пустом коридоре как удары молотка — тяжело, размеренно и неотвратимо. Ким Дохён вышел из школы позже всех, когда основные толпы учеников уже рассеялись. Он шёл, уставившись в асфальт тротуара, руки глубоко в карманах. Голова гудела от того, что произошло в классе, как он по тупому признался. Прокручивая свои слова: «Её непоколебимость. То, как она всегда держит лицо, даже когда вокруг творится полный хаос. Это...восхищает. Ты смотришь на неё и понимаешь, что она никогда не опустится до твоего уровня, и это заставляет тебя самого хотеть стать... чуть меньше похожим на мусор» и тупой усталости. Шаг его был тяжёлым, но быстрым, будто он хотел физически уйти от мыслей. И тогда его взгляд случайно упал на фигуру впереди. Прямая спина, аккуратная причёска, тёмно-синее пальто — Соён. Он замедлил шаг. Что-то в её осанке, в этом спокойном, почти отстранённом движении по тротуару, привлекло его внимание. Он никогда особо не обращал на неё внимания, лишь украдкой — она была из другого мира, неприкосновенная, как икона.  Он не стал догонять. Просто шёл сзади, наблюдая. Видел, как порыв ветра сорвал с дерева последние жёлтые листья, и они закружились вокруг неё. Она не стала их отряхивать, лишь слегка наклонила голову. Потом подняла руку и аккуратным, точным движением поправила прядь волос, выбившуюся из-за уха. Её пальцы, тонкие и ухоженные, мелькнули в утреннем свете. Дохён задержал на этом жесте взгляд. В нём было что-то… непостижимо чистое. Какая-то бытовая, спокойная грация, столь далёкая от грязи, насилия и грохота, в котором он существовал. Именно в этот момент, когда он отвлёкся, из-за угла школьного забора вывернула группа девушек. Громко смеясь и толкаясь, они направлялись к воротам. В центре, самая громкая и размашистая, была Мин Чживон — та самая из параллельного класса, которая считала себя первой красавицей после Соён.  Чживон, размахивая руками в такт какому-то рассказу, не глядя, резко повернулась и её плечо с силой пришлось в плечо Соён, которая как раз делала шаг вперёд. Удар был неожиданным и жёстким. Соён пошатнулась, едва удержав равновесие. Книги и планшет в её руках грозили выпасть, но она инстинктивно прижала их к груди. — Ой! — воскликнула Чживон, обернувшись. Увидев, кого она задела, её изначальное «ой» мгновенно сменилось на высокомерную усмешку. — А, это ты. Смотри под ноги, принцесса. Тротуары для всех. Её подружки захихикали. Соён выпрямилась. Она не ответила. Просто посмотрела на Чживон спокойным, оценивающим взглядом, который, казалось, видел её насквозь — и всю её показную браваду. Этот молчаливый взгляд разозлил Чживон ещё больше. — Что уставилась? — она сделала шаг вперёд, её лицо исказила злая гримаса. — Думаешь, твой папочка всё купит? Даже право ходить, не сталкиваясь с людьми? Она тыкнула пальцем в плечо Соён. Не сильно, но агрессивно, унизительно. —Тебе сказали — извинись. Ты меня чуть не сбила с ног. Это была откровенная провокация. Соён понимала это. И понимала, что если ответит, будет драма. Если не ответит — покажется слабой. Она слегка сжала губы, всё ещё не произнося ни слова, и её глаза стали холоднее. Она просто ждала, что будет дальше. Чживон, разъярённая этим молчаливым превосходством, занесла руку для нового, уже более ощутимого тычка. Её лицо пылало злобой. И тут между ней и Соён возникла тень. Дохён не думал. Его тело среагировало само. Один длинный шаг — и он оказался рядом. Когда рука Чживон описала дугу, он слегка повернулся, и её пальцы со всего размаха впились не в плечо Соён, а в его грудь, в область под ключицей. Удар был чувствительным. Всё замерло. Чживон ахнула, отдернув руку, будто обожглась. Её глаза, полные ярости, уставились на Дохёна. Она узнала его. Правая рука Сон Джуна. Тупая гора мышц. — Ты что, псих? — выпалила она. — Чего встал? Я не к тебе лезла! Дохён даже не посмотрел на неё. Он смотрел на Соён. Она стояла, слегка отступив назад, её глаза были широко раскрыты от удивления. В них не было страха. Было недоумение и… та самая холодная ясность. — Извините, — пробормотала Чживон уже другим тоном, глядя на Дохёна. Её храбрость мгновенно испарилась при виде его каменного лица и массивной фигуры. — Я не хотела… я же не тебя… Дохён медленно повернул к ней голову. Его взгляд был пустым, как у бульдога. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. Этого было достаточно. Чживон сглотнула, что-то буркнула своим подружкам, и вся группа, стараясь сохранить остатки достоинства, поспешила прочь в сторону школы, обходя их за метр. Тишина снова повисла между ними. Дохён стоял, всё ещё повернувшись к Соён боком, как щит. Он чувствовал, как горит место удара на груди, но это было ничто. Он чувствовал что-то другое — неловкость, глупую, детскую неловкость. Он сделал что-то, чего никогда не делал. Он вмешался не по приказу. Не из-за угрозы боссу. Просто потому, что… потому что не мог смотреть, как на неё наседают. Соён первая нарушила молчание. —Спасибо, — сказала она тихо. Её голос был ровным, но в нём прозвучала лёгкая, едва уловимая искренность. Дохён кивнул, не зная, что сказать. Его взгляд упал на её волосы. Та самая прядь, которую она поправляла, снова выбилась от толчка и ветра. Она лежала на её щеке, тёмная на фоне светлой кожи. И тут с ним случилось нечто необъяснимое. Его рука, словно жившая своей жизнью, поднялась. Медленно, почти неуверенно. Он протянул её к её лицу. Соён замерла. Она не отпрянула. Её глаза внимательно следили за движением его руки. В них не было страха, только то же самое изучающее любопытство. Его пальцы, грубые и большие, коснулись шелковистой пряди. Он аккуратно, с неожиданной для таких рук нежностью, закинул её за её ухо. Его пальцы на миг коснулись её кожи — прохладной, гладкой. Он почувствовал, как по его спине пробежал странный, электрический холодок. Он улыбнулся. Это была не его обычная ухмылка, не злорадная гримаса. Это была неуклюжая, растерянная, почти стеснительная улыбка. Он сам не ожидал ни жеста, ни улыбки. Это вырвалось наружу помимо его воли. — Ветер, — хрипло пробормотал он, опуская руку и отводя взгляд, словно пойманный на чём-то постыдном. Соён слегка кивнула. На её губах тоже дрогнуло подобие улыбки — не широкой, а лёгкой, понимающей. —Да. Ветер сегодня сильный. Они простояли так ещё секунду. Потом Соён поправила ремень своей сумки на плече.  Она стояла неподвижно, всё ещё прижимая стопку учебников к груди как щит. Но её спина была прямой, а подбородок — чуть приподнятым. Не вызовом, а просто достоинством. Её глаза, широкие и тёмные, смотрели на него не с благодарностью принцессы, спасённой из лап шавок. В них был холодный, ясный анализ — и в самом его центре, искорка чистого изумления. Она понимала. Понимала, что он только что вышел за рамки своих обычных ролей — не наёмной силы, не тени Сон Джуна, а просто человека, который встал на пути хаоса. И это её понимание, этот тихий, внимательный взгляд, было для Дохёна страннее и страшнее любой истерики. Он кивнул, сглотнув комок немоты, застрявший в горле. Слова, которые он обычно использовал — грубые, отрывистые, — казались здесь совершенно неуместными, как грязные сапоги на полированном полу. Они замерли в этом новом, хрупком равновесии. Тишина вокруг была уже не гнетущей, а наполненной невысказанным. Он слышал, как шуршат листья под ногами у прохожего, доносился далёкий гул машин. И своё собственное дыхание, которое он пытался сделать ровным. Между ними оставалось полметра, но теперь это расстояние казалось наполненным не пустотой, а чем-то новым, едва уловимым, как дрожание воздуха над асфальтом в зной. Первой очнулась Соён. Она слегка выпрямилась, переложив книги в одну руку, и свободной рукой поправила ремень сумки на плече — простой, бытовой жест, который вернул их обоих в реальность. — Мне на остановку, — сказала она, и в её голосе снова появилась привычная ровность, но уже без прежней отстранённости. — Я тоже туда, — отозвался он быстро, почти отрывисто, словно боясь, что момент развеется или же она уйдёт, а он будет стоять там как придурок, который упустил свой единственный шанс. Где нет болтливого Иля. — Провожу. Если… — он сделал небольшое движение головой в сторону, куда ушли те девушки, — точнее вдруг они ещё где-то. Он не смотрел на неё, предлагая это. Смотрел под ноги, на трещину в асфальте. Это было не рыцарство. Это была простая, грубая прагматика: устранил одну угрозу — убедись, что она не вернётся. Такой подход он понимал. Она молча кивнула, приняв эту логику, и они тронулись в путь. Он сразу же сделал шаг вперёд, автоматически заняв позицию чуть впереди и сбоку, как бы продолжая заслонять её от невидимых опасностей пустынного тротуара. Руки его были глубоко в карманах, плечи напряжены. Соён шла рядом, её шаги чуть тише его тяжёлых шагов. Она не пыталась поравняться. И время от времени, когда ветер снова усиливал свой порыв или вдали раздавался резкий звук, её взгляд скользил к нему. Не открыто, а украдкой, краем глаза. Она видела резкую линию его профиля на фоне тусклого света уличных фонарей, которые начинали зажигаться, — сведённые брови, напряжённую челюсть, след усталости под глазами. Он не был ни героем, ни принцем. Он был просто Нам Дохёном. Парнем с грубыми руками и тишиной внутри, который только что совершил один маленький, необъяснимый жест. И в этот короткий путь к остановке, под скупым, мерцающим светом, этого странного, хрупкого «просто» было более чем достаточно. После звонка Кюджин буквально сбежал из класса. Ему нужно было место, где воздух не был бы пропитан тяжелым парфюмом короля соседа и где никто не сверлил бы его взглядом, анализируя каждый вздох. Библиотека в это время была почти пуста — идеальный бункер из книжных полок и запаха старой бумаги. Он забрел в самый дальний отдел, где стеллажи стояли так плотно, что между ними едва проходил солнечный свет. Кюджин искал справочник по анатомии для художественного класса — ему нужно было понять, как правильно ложатся тени на ключицы и плечи, хотя в глубине души он знал, что просто ищет способ сублимировать позавчерашние образы в рисунок. — Где же это... — прошептал он, скользя пальцами по корешкам. Он был настолько сосредоточен, что мир вокруг перестал существовать. Он не слышал ни отдаленного гула голосов в коридоре, ни скрипа половиц. Он вытянул шею, пытаясь рассмотреть название книги на самой верхней полке. Его пальцы замерли на сером переплете. Он потянул книгу на себя, но та сидела плотно. Приподнялся на цыпочки, его пиджак натянулся на лопатках, обнажая полоску белой рубашки. Он не замечал ничего: ни того, что в пролете между стеллажами стало темнее, ни того, что тяжелые шаги за его спиной стихли прямо у него за затылком. Он предпринял еще одну попытку достать книгу, но внезапно чья-то широкая ладонь легла на полку прямо над его рукой, с легкостью перекрывая ему путь. Кюджин замер. Знакомый запах холодного какао и дорогого табака ударил в нос раньше, чем он успел обернуться. Кто-то стоял так близко, что он спиной чувствовал жар чужого тела. — Помочь, Пак? — голос прозвучал над самым ухом, низкий и вибрирующий в тишине библиотеки. — Или ты снова предпочтешь справляться сам, пока не упадешь от изнеможения? Сонджун не убирал руку. Он стоял, фактически зажав Кюджина между стеллажом и собой, создавая в этом пыльном углу ту же удушающую, интимную атмосферу, что была в классе. И не дожидаясь ответа, легко, почти небрежно потянул книгу за край, и тяжелый справочник по анатомии выскользнул из ряда, оказавшись в его руках. Мальчик резко обернулся, собираясь забрать книгу, но тот даже не подумал её отдавать. Он отступил на полшага, раскрывая справочник прямо посередине. Между страниц тут же обнаружились сложенные вдвое листы из скетчбука Кюджина — его привычка использовать книги как временное хранилище для набросков сейчас обернулась против него. — Анатомия, значит? — он вскинул бровь, разглядывая один из эскизов. — Очень... детально. Особенно здесь, в районе шейных позвонков. На рисунке был изображен мужской затылок и линия плеч — напряженные, резкие штрихи передавали ту самую ломаную грацию, которая была присуща только одному человеку. Кюджин почувствовал, как сердце предательски пропустило удар. Он рванулся вперед, пытаясь выхватить свои наброски. — Отдай! Это личное, — выпалил он, но тот лишь поднял книгу выше, заставляя мальчика почти вплотную прижаться к своей груди в попытке достать её. — Личное? — он усмехнулся, переводя взгляд с рисунка на раскрасневшееся лицо мальчика. — Ты рисуешь меня по памяти, Пак. Причем ту часть меня, которую ты мог видеть только... — он сделал многозначительную паузу, — когда я был очень близко. Мальчик замер, осознав, насколько двусмысленно это звучит в тишине пустой библиотеки. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе остатки достоинства, и сложил руки на груди, хотя его всё еще мелко потряхивало. — У тебя больше нет дел, да? — его голос прозвучал суше, чем он планировал. — Ты теперь заделался моим личным библиотекарем или тебе просто нравится преследовать меня по всей школе? Уверен, твоя свита уже обыскалась своего «короля». Сонджун медленно закрыл книгу, оставив наброски зажатыми между страниц. Он посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах снова вспыхнул тот самый азартный огонек, который мальчик видел вчера вечером. — Мои дела подождут, — он сделал шаг вперед, вынуждая мелкого снова упереться спиной в стеллаж. Книги за его затылком тихо зашуршали. — А преследование... Называй это как хочешь, Пак. Но мне кажется, тебе самому нравится, когда я нахожу тебя в самых темных углах. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся воротничка рубашки мальчика, там, где под тканью скрывались отметины. — Ты ведь не просто так пришел именно сюда, в самый заброшенный отдел, верно? Ты ждал, когда я приду за своим планшетом... или за тобой. И вдруг — шаги библиотекаря. Тяжёлое, размеренное постукивание каблуков по старому паркету прорезало тишину, слишком чёткое и слишком близкое. Эти шаги нельзя было спутать ни с чем: уверенные, неторопливые, знающие своё право на каждый метр пространства. В узких проходах между стеллажами звук разрастался эхом, грохоча, как барабаны. Сонджун не только не отпрянул, он сделал еще полшага вперед, практически вжимая мальчика в полки. Его широкие плечи полностью перекрыли обзор со стороны прохода, создавая между ними крошечное, душное пространство, пропитанное адреналином и запахом типографской краски. — Тише, — выдохнул он прямо в губы младшего. Мальчик чувствовал, как дерево стеллажа больно впивается в лопатки. Близость Сонджуна была невыносимой: он ощущал коленями тепло его бедер, видел каждую золотистую искорку в его потемневших зрачках. Страх быть пойманным в такой двусмысленной позе смешался с каким-то диким, первобытным раздражением. — У тебя... — мальчик начал шепотом, но голос сорвался. — У тебя совсем тормозов нет? — Ты сам их сорвал вчера, — Джун усмехнулся, и его рука, всё еще державшая книгу, опустилась на талию мальчика , собственнически притягивая его ближе. Это стало последней каплей. Упрямство, которое мелкий лелеял в себе всё утро, вспыхнуло с новой силой. Он не стал отталкивать его. Вместо этого он резко выбросил руки вперед и мертвой хваткой вцепился в безупречно завязанный галстук старшего . Рывок был настолько сильным, что тому пришлось наклонить голову, чтобы не потерять равновесие. Теперь уже Кюджин диктовал дистанцию. — Послушай меня, Кан Сон Джун, — прошипел младший, наматывая шелк галстука на кулак и чувствуя, как костяшки упираются в твердую шею лидера. — Ты думаешь, что если ты защитил меня один раз перед своими придурками, то теперь можешь играть со мной, как с ручной зверушкой? Что можешь зажимать меня по углам и ждать, когда я растаю от твоего «внимания»? Сонджун замер. Его зрачки расширились еще сильнее, а на скулах проступили желваки. Он явно не ожидал такой атаки. Но вместо того, чтобы разозлиться, он медленно, почти довольно выдохнул. — А разве ты не таешь, Пак? — его голос стал опасно вязким. — Твое сердце колотится так, что я чувствую это через пиджак. — Оно колотится от ярости, — соврал мальчик, дернув за галстук еще сильнее, вынуждая его смотреть ему прямо в глаза. — Хватит. Хватит этой игры. Если тебе так нужно было мое признание в тесте — ты его получил. Если тебе нужно было убедиться в своей власти — посмотри на мою шею. Но не смей... не смей думать, что ты мне нравишься. Библиотекарь прошла мимо их ряда. Тень женщины на мгновение мелькнула в щели между книгами, и Кюджин невольно затаил дыхание, боясь даже шевельнуться. Сонджун воспользовался этой секундой. Он накрыл кулак мальчишки, сжимающий галстук, своей ладонью. — Ложь, — коротко бросил он. — Ты врешь себе так же старательно, как рисовал меня в этой книге. Он плавно высвободил галстук из одеревеневших пальцев мальчика, но вместо того, чтобы отойти, подался вперед всем телом. Он медленно провел кончиком носа по щеке мальчика, вдыхая его запах, а затем замер у самого уха, заставляя его содрогнуться от обжигающего дыхания. — Так,скажи-ка мне, кто на самом деле из нас двоих одержим — прошептал он. Прежде чем мальчик успел хотя бы вдохнуть для протеста, Сонджун накрыл его губы своими. Это был не нежный поцелуй — это было столкновение, жадное и властное. Он целовал его так, словно хотел выпить всё его упрямство, сминая мягкие губы и проникая языком глубже, подавляя любой звук.Кюджин задохнулся, его руки уперлись в грудь, пытаясь оттолкнуть эту навалившуюся мощь, но тело предательски обмякло. Старший, чувствуя это минутное сопротивление, лишь рыкнул в поцелуй. Его рука скользнула вниз, бесцеремонно задирая школьную рубашку мальчика. Горячая ладонь легла на обнаженную кожу поясницы, с силой прижимая мальчика к себе, стирая любое расстояние между ними. — Черт... Пак... — Сонджун оторвался от его губ всего на миллиметр, тяжело дыша. Его зрачки превратились в бездонные черные дыры. — У тебя слишком вкусные губы. Это издевательство. Кюджин, с распухшими губами и затуманенным взглядом, попытался высвободиться: — ... Ты... ты сумасшедший...Пусти.. В этот момент в кармане брюк Сонджуна настойчиво завибрировал телефон. Резкий звук уведомления в тишине стеллажей подействовал как ушат холодной воды. Он замер, выругался сквозь зубы и, не отпуская младшего, достал телефон. На экране светилось короткое сообщение от отца: «Не забывай про сегодняшний благотворительный вечер. Жду тебя в 19:00. Будь безупречен». Его лицо мгновенно окаменело, превращаясь в ту самую холодную маску, которую мальчик ненавидел. Он убрал телефон и снова посмотрел на мальчика, но теперь в его взгляде была стальная решимость. — Вечером ты пойдешь со мной, — отрезал он, поправляя рубашку бедного, но не выпуская его из ловушки своих рук. — Без разговоров. Я заеду за тобой в шесть. — Что?! — тот опешил, округлив глаза. — Нет! Ни за что. С чего это я должен идти на твой дурацкий вечер? У меня есть дела, и вообще... — Благодаря кому у меня правая рука сейчас не работает, мм? — Сонджун выразительно приподнял руку в ортезке, прищурившись. — Ты виноват в моем состоянии. Ты и будешь моей «опорой» на этом приеме. Кюджин возмущенно фыркнул, его страх окончательно сменился праведным гневом. — Пф,не надо мне тут! «Не работает» она у него! Ты прекрасно играл в баскетбол в тот раз, а вечером сам вел машину до моего дома и вообще не жаловался на боли! А тут вдруг стал немощным? Сонджун на секунду запнулся, пойманный на очевидной лжи, но тут же нагло ухмыльнулся, придвигаясь к лицу так близко, что их носы снова соприкоснулись. — Тогда я был на адреналине, — вкрадчиво произнес он. — А сегодня мне нужен личный помощник. И это будешь ты, Пак. Надень что-нибудь приличное. Хотя... я сам тебе всё пришлю. Курьер будет у тебя через час. Сонджун напоследок мазнул губами по лбу мальчика, обдавая его жаром, и наконец ослабил хватку. Воспользовавшись этой секундной заминкой, младший резко вырвал справочник по анатомии из его пальцев, прижимая тяжелую книгу к груди как щит. — Книгу вернул! — выпалил он, тяжело дыша и пытаясь пригладить растрепанные волосы. Сонджун лишь нагло ухмыльнулся, отступая на шаг. Он медленно поднял правую руку, и мальчик похолодел: между длинными пальцами лидера был зажат тот самый набросок — со спиной, шеей и линией челюсти его самого. — Книгу— пожалуйста, Пак. Читай, просвещайся, — Он сложил листок вчетверо и небрежно спрятал его в карман школьных брюк, похлопав по нему ладонью. — А оригинал я забираю себе. Как залог твоего присутствия вечером. Попробуй только не открыть дверь курьеру — я подниму на уши весь твой район. Прежде чем тот успел высказать всё, что думает о нем и его методах шантажа, Сонджун развернулся и вышел из-за стеллажей, насвистывая какой-то мотив, который теперь казался мальчику похоронным маршем для его спокойствия. Кюджин остался стоять в пыльном полумраке, судорожно сжимая справочник. Он быстро пролистал страницы — пусто. Тот вытащил рисунок так ловко, что он даже не почувствовал. — Сволочь... — прошептал он, чувствуя, как губы до сих пор горят и пульсируют. Ровно в 17:00, когда Кюджин пытался сосредоточиться на домашнем задании, в дверь их маленькой квартиры позвонили. На пороге стоял мужчина в строгом черном костюме с огромным чехлом в руках. — Пак Кюджин-сси? Доставка от господина Кана. Пожалуйста, примерьте это. Машина будет ждать внизу через час. Кюджин занес чехол в комнату и расстегнул молнию. Внутри оказался безупречный костюм из жемчужно-серого шелка с благородным блеском, но его внимание привлекло другое. Поверх рубашки лежал тонкий, почти прозрачный черный чокер с крошечной серебряной пряжкой и записка, написанная размашистым почерком отправителя: «Надень это. Не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, рассматривал твои "пылесосные" отметины на благотворительном вечере. Будь послушным, Пак». Он скомкал записку, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска. Этот гад превращал даже официальный вечер в их личную, извращенную игру.