Welcome to stray kids

После этого в доме началось собрание — первое за десять лет, где все восьмеро собрались в одной комнате не для шуток, не для работы, а для правды. Сынмина привели последним. Джисон всё ещё держал его за руку — крепко, как якорь, — Хёнджин шёл сзади, не касаясь, но близко, будто готов в любой момент перехватить, если тот дёрнется к двери. Воздух в кабинете Чана был тяжёлым, густым, как перед грозой. Никто не говорил громко, но тишина звенела в ушах. В центре стоял Чан. Он не сидел за столом — стоял, опираясь на него ладонями. Глаза пустые, чёрные, без единой искры. Ни злости, ни радости, ни боли — просто бездна. Сынмину по спине пробежали мурашки: он помнил этот взгляд. Тот самый, который Чан надевал, когда внутри всё рушилось, но он заставлял себя держаться. Последний раз Сынмин видел его таким в ту ночь, когда уходил. Справа от Чана — Минхо. Глаза красные, опухшие, веки тяжёлые, как будто он не спал с того момента в кабинете. Он не смотрел на Сынмина — смотрел в пол, губы сжаты в тонкую линию. Но пальцы на подлокотнике кресла дрожали едва заметно. Феликс сидел на диване, обнимая Чанбина за талию так, будто тот был единственным, что удерживало его на месте. Глаза Феликса — пустые, стеклянные, как будто слёзы высохли ещё вчера. Чанбин же выглядел каменным: челюсть сжата, взгляд вперёд, ни моргнул, ни вздохнул. Только рука на плече Феликса — крепко, до белых костяшек. Джисон не отпускал руку Сынмина. Пальцы переплелись — не нежно, а отчаянно, как будто боялся, что если разожмёт — тот исчезнет снова. Хёнджин стоял сзади, чуть сбоку, плечом к плечу с Сынмином. Не трогал, но присутствие ощущалось физически — тяжёлое, охраняющее, готовое к прыжку. И Чонин. Он сидел на столе Чана — прямо на краю, ноги свесив, как будто это его личное кресло. Руки опирались по бокам, спина прямая, но поза расслабленная, почти ленивая. Лисьи глаза — узкие, хитрые — медленно скользили по комнате, пока не остановились на Сынмине. Беззаботный взгляд, но в нём была что-то острое, оценивающее. Как будто он смотрел на щенка, который только что забрёл в стаю волков. Сынмин почувствовал этот взгляд на себе — и сразу отвернулся к стене. Инстинкт детства сработал мгновенно: в детстве он всегда избегал Чонина. Тот выглядел как фарфоровая кукла — хрупкий, красивый, с большими глазами и тихим голосом. Сынмин боялся его обидеть, потому что Чонин был таким… нежным. Неуверенным. Не тактильным. Никогда не лез обниматься первым, не просил внимания. Поэтому Сынмин просто обходил его стороной — чтобы не сделать больно, чтобы не услышать отказ. Сейчас — то же самое. Чонин сморщил нос — едва заметно, но с явным раздражением. Он ненавидел, когда ему не смотрели в глаза. Всегда ненавидел. — Чтож, может, начнём? — тихо предложил Феликс, пытаясь разрядить гнетущую тишину. Голос вышел слабым, надтреснутым, как будто он сам не верил, что это поможет. В комнате стало только тяжелее. Чонин фыркнул, спрыгнул со стола и медленно прошёлся по комнате, обходя каждого, будто проверяя их на прочность. Он прошёл мимо Минхо — тот даже не поднял глаз. Мимо Джисона — тот напрягся, но руку Сынмина не отпустил. Мимо Хёнджина — тот встретил его взгляд холодно, но молча. И остановился прямо перед Сынмином. Он был выше — на целую голову. Сынмин всё ещё смотрел в пол, пальцы Джисона в его ладони дрожали едва заметно. Чонин наклонился — медленно, уверенно — и заглянул ему прямо в лицо. Сынмин почувствовал, как воздух между ними сгустился. — Всё те же щенячьи глаза… — тихо сказал Чонин, будто с ожиданием, будто ждал, что Сынмин сейчас вздрогнет, заплачет или убежит, как раньше. Он хлопнул его по плечу — не сильно, но ощутимо, как будто проверяя, настоящий ли он. Потом развернулся и вернулся на своё место на краю стола Чана, скрестив руки. Чан тяжело выдохнул. — Хватит ворчать, Чонин. — А ты не указывай мне, старик, — отрезал Чонин грубо, даже не повернувшись. Сынмин вздрогнул внутри. «Грубо». Раньше они такими не были. Никто из них. Чонин всегда был тихим, осторожным, почти незаметным — тем, кого все оберегали, потому что он казался хрупким. А теперь… теперь в нём была сталь. В каждом слове, в каждом взгляде. Как будто эти десять лет выточили из него что-то острое, опасное. И не только из него. Сынмин медленно поднял глаза. Посмотрел на Чана — тот всё ещё стоял неподвижно, но теперь в его взгляде мелькнуло что-то человеческое: усталость, боль, облегчение. На Минхо — тот наконец поднял голову, и их взгляды встретились на секунду. В глазах Минхо было столько всего сразу — вина, тоска, страх потерять снова. Феликс всё ещё обнимал Чанбина, но теперь его пальцы вцепились в рубашку сильнее, будто он боялся отпустить. Чанбин молчал, но его челюсть была сжата так, что проступили желваки. Джисон сжал руку Сынмина — мол, «я здесь». Хёнджин стоял сзади, дыхание ровное, но Сынмин чувствовал его тепло за спиной — как щит. Чонин снова заговорил — тише, но от этого не менее остро: Почему ты ушёл? Вопрос Чана прозвучал тихо, почти шёпотом, но в тишине комнаты он вонзился в сердце Сынмина, как раскалённый нож. Сынмин резко откинул руку Джисона — тот даже не успел среагировать, только пальцы разжались в воздухе. Глаза Сынмина вспыхнули яростью — чистой, накопленной за десять лет, той, которую он прятал под слоем равнодушия и масок. Он сделал огромный шаг вперёд, потом ещё один, и ещё — пока не оказался вплотную к Чану. Руки сами вцепились в шиворот чёрной рубашки лидера. Ткань затрещала под пальцами. Сынмин рванул на себя — резко, сильно, — притягивая Чана так близко, что их носы почти соприкоснулись. — А разве вы не первые начали? — прошипел он сквозь зубы, голос дрожал от злости и боли. — Разве не вы первые сказали, что «это нужно для нас всех»? Разве не вы первые выбрали Stray Kids вместо меня? Вместо нас? Чан расширил глаза — впервые за всё собрание в них мелькнуло что-то живое: шок, вина, боль. Он не сопротивлялся, не оттолкнул. Просто стоял, позволяя Сынмину держать его так, будто знал — заслужил. — Ты… — Чан сглотнул, голос хрипел. — Ты думаешь, мы выбрали это вместо тебя? Сынмин сжал кулаки сильнее, ткань рубашки смялась в ладонях. — А что ещё я должен думать? — почти крикнул он, но голос сорвался. — Я просил вас остановиться. Я умолял. Я говорил: «Давайте уйдём от всего этого. Давайте будем нормальными. Просто… вместе». А вы… вы посмотрели на меня и сказали: «Мы не можем. Это наша семья теперь». Семья! Без меня! Он тряхнул Чана ещё раз — не сильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал.