Welcome to stray kids

Сынмин всё ещё держал Чана за шиворот — пальцы впились в ткань так сильно, что костяшки побелели. Напряжение в комнате росло с каждой секундой, воздух стал густым, как сироп. Все замерли: Минхо — с полувздохом, Феликс — вцепившись в Чанбина, Джисон — с протянутой рукой, будто готов броситься вперёд. Даже Чонин, обычно невозмутимый, теперь смотрел с прищуром, лисьи глаза сузились до щёлочек. Сынмин замахнулся. Рука взлетела высоко — кулак сжат, траектория ясная: прямо в челюсть Чана. Самого лидера. Того, кого все они когда-то звали «хеном», тем, кто всегда держал их вместе. Того, кого Сынмин когда-то любил больше всех. Но в последний момент он остановился. Кулак замер в сантиметре от лица Чана. — Блять… — вырвалось тихо, почти шёпотом, но с такой яростью, что слово прозвучало как удар. Сынмин резко оттолкнул Чана — не сильно, но достаточно, чтобы тот отступил на шаг, споткнувшись о край стола. Рубашка порвалась у ворота — тонкая трещина по шву, как символ всего, что между ними треснуло за эти годы. Чан не упал. Просто стоял, тяжело дыша, глаза всё ещё расширенные от шока. Он не защищался. Не оттолкнул в ответ. Просто смотрел на Сынмина — с той же пустотой, которая теперь медленно заполнялась болью. А потом Чан шагнул вперёд — один маленький, осторожный шаг — и обнял его. Не сильно. Не давяще. Просто обхватил руками, прижал к себе так, будто боялся, что Сынмин сейчас растворится в воздухе, как тогда, десять лет назад. Ладони легли на спину Сынмина — тёплые, дрожащие, но твёрдые. Голова Чана опустилась на его плечо, дыхание обожгло кожу сквозь тонкую ткань толстовки. Сынмин дёрнулся — инстинктивно, резко. Руки взлетели, чтобы оттолкнуть, чтобы вырваться, чтобы не дать этой близости снова пробить все стены, которые он так старательно строил. Он даже успел упереться ладонями в грудь Чана, но… Не смог. Силы кончились. Ярость, накопленная за годы, вдруг выгорела дотла — оставив после себя только пустоту и усталость. Сынмин замер. А потом медленно, очень медленно, опустил руки. Пальцы вцепились в рубашку Чана — не оттолкнуть, а удержать. Он уткнулся лбом в плечо лидера, закрыл глаза и просто… выдохнул. Долго, прерывисто, будто выпускал весь воздух, который держал в себе десятилетиями. Комната молчала. Никто не шевелился. Даже Чонин, сидевший на краю стола, теперь смотрел без привычной насмешки — только с тихим, почти незаметным удивлением. Сынмин уснул почти мгновенно — стоя, в объятиях Чана. Ноги подкосились, тело обмякло, как будто все мышцы разом отказались держать его. Он просто отключился — от переизбытка эмоций, от бессонных ночей, от всего сразу. Чан почувствовал это первым. Он крепче прижал Сынмина к себе, чтобы тот не упал, и тихо выдохнул: — Всё… всё нормально. Минхо шагнул ближе — первым из всех. Глаза красные, но взгляд твёрдый. — Куда его? — спросил он шёпотом. Чан подумал секунду. Посмотрел на дверь, потом на Чонина — тот всё ещё сидел на столе, скрестив руки, но уже не выглядел таким беззаботным. — В комнату Чонина, — сказал Чан тихо. — Там тихо. И… он не убежит оттуда. Чонин мгновенно спрыгнул со стола. — Что? — голос его сорвался на возмущённый писк. — Почему ко мне? У меня там вещи, кровать одна, я… — Потому что ты единственный, кто не полезет к нему с объятиями посреди ночи, — перебил Минхо спокойно, но с лёгкой улыбкой. — И потому что он всегда тебя обходил стороной. Значит, там ему будет спокойнее. Чонин открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел на Сынмина — тот висел на Чане полностью расслабленный, лицо бледное, веки опухшие от слёз, дыхание ровное и глубокое. Что-то в глазах Чонина дрогнуло. Он сморщил нос, фыркнул, но уже без злости. — Ладно… — буркнул он, отводя взгляд. — Только если он храпеть будет — выгоню к чёртовой матери. Чан кивнул и, не разжимая объятий, осторожно подхватил Сынмина на руки — как ребёнка. Тот даже не пошевелился, только тихо вздохнул во сне и уткнулся носом в шею Чана. Они вышли из кабинета гуськом — молча, на цыпочках. Минхо шёл первым, открывая двери. Джисон и Хёнджин — по бокам, будто охраняя. Феликс и Чанбин — сзади, держась за руки. Чонин плёлся последним, ворча себе под нос: — Если он мою подушку испортит слюнями — я его сам придушу… Но когда они зашли в комнату Чонина — маленькую, минималистичную, с одной кроватью, стопкой книг на полу и гирляндой над изголовьем — Чонин вдруг замолк. Чан аккуратно опустил Сынмина на кровать. Тот сразу свернулся калачиком, подтянув колени к груди — как всегда спал в детстве, когда боялся темноты. Чан накрыл его лёгким пледом, который лежал в ногах, и на секунду задержал ладонь на его волосах — погладил, очень нежно. — Спи, мелкий, — прошептал он. Чонин стоял в дверях, скрестив руки, и смотрел на это всё с непонятным выражением лица. Потом тихо вздохнул и подошёл к кровати. Сел на край — не близко, но достаточно, чтобы видеть лицо спящего. — Ладно, — сказал он почти шёпотом, чтобы не разбудить. — Пусть спит здесь. Но если он проснётся и опять начнёт меня избегать… я его сам заставлю смотреть мне в глаза. До тех пор, пока не привыкнет. Чан улыбнулся — впервые за весь вечер по-настоящему, устало, но тепло. — Спасибо, Чонин. Тот только фыркнул и отвернулся к окну. — Идите уже. Дайте ему покой. А то вы все тут как стая голодных волков. Они вышли — тихо, один за другим. Дверь закрылась с мягким щелчком. Чонин постоял ещё минуту у кровати, глядя сверху вниз. Лицо Сынмина во сне было непривычно расслабленным: губы чуть приоткрыты, щёки мягкие, без привычной настороженности. Чёлка упала на глаза, закрыв один из них полностью, и Чонин, сам того не осознавая, потянулся и осторожно убрал прядь пальцами. Кожа была тёплой. Живой. Он не планировал ложиться. Просто сел на край кровати, чтобы убедиться, что тот не проснётся и не убежит посреди ночи. Но усталость навалилась внезапно — тяжёлая, как после долгого боя. Чонин лёг рядом, не касаясь сначала. Просто лёг на бок, лицом к Сынмину, и смотрел. Дыхание парня было ровным, спокойным. Чонин не заметил, как его собственное дыхание синхронизировалось с ним. А потом, сам того не ожидая, придвинулся ближе. Рука легла на талию Сынмина — осторожно, почти невесомо, как будто он боялся, что тот рассыплется от одного прикосновения. Чонин закрыл глаза. Запах — знакомый, чуть сладковатый, тот самый, который он помнил с детства, — ударил в нос. Он уткнулся носом в плечо Сынмина и уснул почти мгновенно. Впервые за годы спал без снов. Просто — спокойно. На следующее утро Сынмин проснулся первым. Свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы — мягкий, золотистый. Он моргнул, пытаясь понять, где находится. А потом открыл глаза полностью — и замер. Лицо Чонина было в считанных сантиметрах. Так близко Сынмин никогда его не видел. Ресницы длинные, почти девчачьи, губы чуть приоткрыты, дыхание тёплое и ровное. Рука Чонина всё ещё лежала на его талии — крепко, но не сжимая. Как будто даже во сне он не хотел отпускать. Сынмин испугался. Сердце заколотилось так громко, что показалось — разбудит. Он резко отпрянул назад, отодвигаясь к краю кровати. Рука Чонина соскользнула, но тот не проснулся — только тихо вздохнул и перевернулся на спину. Сынмин сел, повернувшись к нему спиной. Обхватил себя руками, пытаясь собраться с мыслями. Вслух, шёпотом, начал проговаривать всё, что крутилось в голове: — Как я тут оказался… Вчера… Чан… объятия… все они… блять, я же собирался уйти. Забрать алмазы и свалить. А теперь… теперь я в комнате Чонина. Спал с ним. Он… обнимал меня. Чонин. Тот самый Чонин, которого я всегда обходил стороной. Почему я не ушёл вчера? Почему позволил им… Почему я до сих пор здесь? Мне пора валить. Прямо сейчас. Пока никто не проснулся. Пока не поздно. Он встал на цыпочки. Пол скрипнул под ногой — тихо, но в тишине комнаты это прозвучало как выстрел. Сынмин замер, оглянулся — Чонин всё ещё спал. Медленно, затаив дыхание, подошёл к двери. Рука легла на ручку. Нажал. Щелчок. Дверь не поддалась. Он нажал сильнее. Заперто. Сзади раздался сонный, но уже знакомо-раздражённый голос: — Опять избегаешь. Сынмин вздрогнул так сильно, что чуть не выронил ручку. Чонин сидел на кровати, волосы растрёпаны, глаза полуприкрыты, но взгляд — острый, как всегда. Он смотрел на спину Сынмина — долго, молча. Потом вздохнул и откинулся обратно на подушку, заложив руки за голову. — Я закрыл на ключ, чтобы ты утром рано не сбежал. И как оказалось — я был прав. Сынмин сжал зубы так сильно, что челюсть заныла. — Выпусти меня! — рявкнул он, разворачиваясь лицом к Чонину. — Я твой хён, и тебе следует слушать старших. Слова вылетели автоматически — привычная попытка вернуть контроль, вернуть ту иерархию, которая существовала в их группе когда-то давно. Но даже произнося это, Сынмин понимал: бессмысленно. Чонин давно уже не тот тихий, неуверенный мальчишка, который краснел от одного взгляда и прятался за спинами остальных. Теперь перед ним сидел типичный бунтарь — хулиган-подросток в теле взрослого мужчины: наглый, упрямый, с этой вечной ухмылкой, которая говорила «мне плевать на твои правила». Чонин медленно приподнялся на локтях, глядя на Сынмина снизу вверх. Уголок губ дёрнулся в ленивой, почти издевательской улыбке. Чонин поднялся с кровати медленно, грациозно, как будто каждое движение было рассчитано. Он навис над Сынмином — высокий, широкоплечий, мышцы под тонкой майкой проступали чётко, и в этот момент разница в росте казалась особенно ощутимой. Сынмин вдруг почувствовал себя меньше, чем был на самом деле. Чонин взял его за руку — не грубо, но крепко, переплетая пальцы. Большой палец медленно провёл по костяшкам Сынмина, будто изучая. — Хён… — прошептал он тихо, почти благоговейно. А потом наклонился ближе, губы почти коснулись уха, и голос стал мягче, ласковее, с той самой игривой интонацией, от которой у Сынмина всегда мурашки бежали по спине: — Хён~… как мило звучит. Сынмин нахмурился. Что-то внутри щёлкнуло — давно забытое раздражение, смешанное с чем-то тёплым и опасным. Он резко дёрнул руку на себя, но не для того, чтобы вырваться, а чтобы притянуть Чонина ближе. Теперь они стояли нос к носу, дыхание смешивалось. Сынмин схватил его за ворот майки свободной рукой и заставил посмотреть прямо в глаза. Давно он так не делал. По сути — никогда. С Чонином всегда было проще отвести взгляд, уйти, избежать. А сейчас он смотрел в упор — в эти лисьи глаза, которые казались бездонными. — Повторяю, Ян Чонин, — голос Сынмина был низким, твёрдым, без единой дрожи. — Открой эту чёртову дверь. Это не была просьба. Это был приказ. Полный, безапелляционный, как будто десять лет разлуки вдруг вернули ему ту роль старшего, которую он когда-то занимал естественно. Чонин замер. Зрачки расширились на миг — от удивления. Он не привык, чтобы Сынмин обращался к нему официально. Обычно это было «Айен», мягкое, почти ласковое, с лёгкой улыбкой. А «Ян Чонин»… это звучало как удар. Как напоминание, что он всё ещё младший. Что он должен слушаться. На секунду в глазах Чонина мелькнуло что-то уязвимое — почти детское. Но потом он усмехнулся — медленно, хищно, и эта улыбка была уже не подростковой, а взрослой, опасной. — Ого, — тихо протянул он, не отводя взгляда. — Хён разозлился. И даже по имени полным назвал. Давно такого не было. Он не отступил. Наоборот — наклонился ещё ближе, так что их губы почти соприкасались. — Знаешь, что я думаю? — прошептал Чонин, голос стал бархатным, но в нём сквозила сталь. — Ты злишься не потому, что я запер дверь. Ты злишься, потому что тебе нравится быть здесь. Нравится, когда я не отпускаю. Нравится, когда я называю тебя хёном вот так… ласково. Пальцы Чонина сжали руку Сынмина сильнее — не больно, но достаточно, чтобы тот почувствовал: отпустить не получится. — Но ладно, — Чонин вдруг расслабился, улыбнулся шире и отступил на полшага. — Ты победил. На этот раз. Он повернулся к панели у двери, ввёл код — короткий, быстрый. Дверь щёлкнула, открываясь. Чонин обернулся, всё ещё держа Сынмина за руку. — Идём вниз, хён. Все ждут. И если ты опять попробуешь сбежать… — он наклонился и тихо, почти у самого уха, добавил: — …я не просто запру дверь. Я запру тебя. По-настоящему. И ты даже не захочешь выбраться. Сынмин сглотнул. Щёки горели — от злости, от смущения, от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя. Но он не вырвал руку. Просто шагнул в коридор первым. Чонин пошёл следом — близко, не отпуская пальцы. И в этот раз Сынмин не пытался вырваться. Он просто шёл. Рядом с ним. Они вошли на кухню — рука в руке, хотя Сынмин уже успел незаметно выдернуть пальцы, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но было поздно. За большим столом сидели двое: сонный Хёнджин, уткнувшийся лицом в ладони, и Минхо, который выглядел так, будто спал всего пару часов — волосы растрёпаны, глаза чуть припухшие, но взгляд мгновенно прояснился, как только он увидел Сынмина в дверях. Оба всполошились одновременно. Минхо вскочил первым — стул скрипнул по полу. Он метнулся к чайнику, который уже стоял на плите, и через секунду поставил перед Сынмином дымящуюся чашку с травяным чаем — тем самым, с мятой и ромашкой, который Сынмин всегда пил, когда нервничал. — Пей, пока горячий, — буркнул Минхо, не глядя в глаза, но голос был мягче обычного. Хёнджин, не отставая, подскочил к плите, схватил миску с кашей — овсянкой с ягодами и мёдом, которую, видимо, уже готовил заранее — и поставил её перед Сынмином с такой заботой, будто это был самый драгоценный подарок. — Ешь. Ты наверняка голодный. Сынмин сел молча. Никто не начинал разговор. Тишина была густой, неловкой, но не враждебной — скорее, все ждали, кто сделает первый шаг. Сынмин уставился в чашку, пальцы обхватили тёплую керамику. Минхо и Хёнджин переглянулись — коротко, вопросительно. А потом заговорил Чонин. Он уселся напротив Сынмина, небрежно пододвинул к себе миску с мандаринами, которые стояли в центре стола, и очистил один — медленно, аккуратно. Потом протянул дольку прямо к губам Сынмина. — Хён, будешь мандарин? Слово «хён» упало в тишину, как камень в воду. Минхо замер с чайником в руках. Хёнджин открыл рот, но не издал ни звука. «Хён!?» — оба подумали одновременно. Чонин — тот самый Чонин, который никогда никого не называл «хёном» официально, который всегда держался на расстоянии, который даже Чана иногда дразнил «стариком», — сейчас обращался к Сынмину так нежно, так естественно, будто это было самым обычным делом. Минхо и Хёнджин никогда не слышали, чтобы Чонин называл кого-то из них «хёном». Никогда. Даже в шутку. Хёнджин вдруг захныкал — по-детски, жалобно, как обиженный щенок. — Чонин-а… — протянул он, надув губы. — Почему ты меня не называешь хёном? Чонин закатил глаза так выразительно, что это было видно даже со спины. — Отвали, — бросил он коротко, без злобы, но и без малейшего намёка на жалость. Потом повернулся к Сынмину и добавил уже мягче: — Ешь мандарин, хён. Сладкий. Сынмин смотрел на дольку в руке Чонина секунду. Две. Потом медленно взял её пальцами и положил в рот. Вкус был ярким, кисленько-сладким — как воспоминание о тех днях, когда они все вместе ели фрукты на крыше, смеялись и ничего не боялись. Минхо тихо кашлянул, пытаясь скрыть улыбку. — Ну… хоть кто-то его приручил, — пробормотал он, ставя чайник обратно. Хёнджин всё ещё дулся, но теперь уже демонстративно — скрестил руки на груди и отвернулся. — Я тоже хочу быть хёном… — пробубнил он тихо, почти шёпотом. Чонин фыркнул. — Ты и так хён. Просто не мой любимый. Хёнджин ахнул — театрально, но искренне обиженно. Сынмин не выдержал — уголки губ дрогнули. Он опустил голову, чтобы скрыть улыбку, но она всё равно прорвалась — тихая, первая настоящая за утро. Минхо заметил это первым. Он сел рядом с Сынмином — не слишком близко, но достаточно, чтобы тот почувствовал плечо. — Ешь кашу, пока не остыла, — сказал он тихо. — А потом… поговорим. Нормально. Без криков. Без побегов. Сынмин кивнул — едва заметно. Чонин очистил ещё один мандарин и положил дольку прямо в ладонь Сынмина. — Хён, — повторил он, теперь уже почти шёпотом, только для него. — Оставайся. Четверо — Минхо, Хёнджин, Чонин и Сынмин — вышли из кухни и направились в зал. Там уже сидели Джисон и Феликс: Джисон развалился на диване с телефоном в руках, Феликс устроился рядом, поджав ноги, и что-то тихо напевал себе под нос, покачиваясь в такт. Чонин прошёл первым и плюхнулся на диван в самый центр, широко расставив ноги, будто это было его законное место. Сынмин прошёл мимо, намереваясь сесть в свободное кресло напротив — подальше от всех, чтобы хоть немного отдышаться от утреннего хаоса. Но не успел. Чонин молниеносно протянул руку, схватил Сынмина за запястье и одним рывком притянул к себе. Сынмин потерял равновесие, споткнулся и рухнул прямо на колени младшему — лицом к нему, боком к дивану. В зале повисла мёртвая тишина. Все замерли: Джисон уронил телефон на грудь, Феликс перестал напевать и открыл рот, Минхо и Хёнджин в дверях синхронно моргнули, будто не веря своим глазам. Сынмин тоже был в полном шоке. Щёки мгновенно вспыхнули, глаза расширились. — Ты не ахуел!? — прошипел он, голос сорвался на визг от неожиданности и злости. Он резко ударил Чонина по плечу — не сильно, но звонко. Потом попытался встать, упираясь ладонями в грудь младшего, но руки Чонина уже обхватили его за талию — крепко, как тиски. Ни дёрнуться, ни оттолкнуться не получалось. — Щегол, не дерзи мне… — прошипел Сынмин сквозь зубы, пытаясь вывернуться, но только сильнее вжался в Чонина. Чонин даже не дрогнул. Просто смотрел на него снизу вверх — спокойно, с той самой лисьей улыбкой, которая говорила: «Ты никуда не денешься». — А что такое, хён? — невинно протянул он, пальцы на талии Сынмина слегка сжались, удерживая. — Тебе же удобно. Сиди спокойно. Сынмин дёрнулся ещё раз — безуспешно. — Отпусти, Ян Чонин! — рявкнул он уже громче, но голос предательски дрогнул. Чонин наклонился ближе, почти касаясь губами уха Сынмина. — Нет, — прошептал он тихо, только для него. — Ты слишком много бегаешь. Привыкай сидеть на месте. Остальные наконец пришли в себя. Джисон первым расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову. После фильмо который они все посмотрели. Ноги сами понесли его в тренировочный зал в подвале особняка. Там всегда пахло потом, резиной и металлом — запах, который успокаивал лучше любых слов. Чанбин уже был там. Он стоял у груши, разминая плечи, в чёрных перчатках, цепочка на шее поблёскивала под лампами. Увидев Сынмина, он замер, потом медленно улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда говорила: «Я готов к чему угодно». — Пришёл подраться? — спросил он тихо, снимая перчатки с одной руки, чтобы поправить цепочку. Сынмин молча снял толстовку, оставшись в чёрной майке без рукавов. Руки уже были обмотаны белыми бинтами — туго, профессионально. Армейские штаны сидели низко на бёдрах, ткань слегка шуршала при каждом движении. — Обычный бой. Без правил. До первого сдачи или пока не устанем. Чанбин кивнул, снова надел перчатки. — Пошли. Они встали в центре мата. Ни секундомера, ни судьи. Только они двое. Чанбин атаковал первым — быстрый, прямой джеб левой, чтобы проверить дистанцию. Сынмин уклонился влево, легко, почти лениво, и тут же ответил коротким хуком в рёбра. Чанбин блокировал предплечьем, но удар всё равно прошёл — глухой звук, как по дереву. — Неплохо, — хмыкнул Чанбин, отходя на шаг. — Но ты сегодня злой. Это из-за Чонина? Сынмин не ответил. Просто шагнул вперёд, сделал обманку правой — Чанбин купился, подставил корпус — и Сынмин врезал локтем в плечо. Чанбин крякнул, но тут же схватил Сынмина за запястье, рванул на себя и попытался провести бросок через бедро. Сынмин успел вывернуться — нога зацепила ногу Чанбина, они оба упали на мат, но Сынмин оказался сверху. Он прижал его плечи коленями, замахнулся для удара — но остановился в сантиметре от лица. Чанбин лежал под ним, тяжело дыша, глаза блестели. — Красиво выглядишь сверху, — сказал он тихо, с той самой ухмылкой. — Может, так и останемся? Сынмин закатил глаза так сильно, что чуть не вывихнул их. — Заткнись. Он встал, протянул руку — Чанбин схватил её, но вместо того чтобы просто подняться, рванул Сынмина вниз, перевернул их местами. Теперь Чанбин был сверху, прижимая его к мату всем весом. Цепочка на шее качнулась, холодный металл коснулся груди Сынмина. — А ты думал, я просто так лягу? — прошептал Чанбин, наклоняясь ближе. Дыхание обожгло щёку. — Ты всегда был горячим, когда злишься. Сынмин снова закатил глаза, но теперь уже с лёгкой усмешкой — едва заметной. — Ты невыносим. Он резко выгнулся, сбросил Чанбина с себя, перекатился и встал на ноги первым. Чанбин тоже поднялся — быстро, как пружина. Они снова сошлись в центре. Теперь бой стал жёстче. Чанбин пошёл в прессинг — серия ударов: джеб, кросс, хук. Сынмин блокировал, уходил в стороны, контратаковал низкими ударами в ноги. Один раз прошёл — Чанбин чуть не упал на колено, но тут же выпрямился и поймал Сынмина в клинч. Они сцепились, тяжело дыша друг другу в лицо. — Знаешь, — прошептал Чанбин прямо в ухо, — я скучал по тому, как ты двигаешься. Как будто танцуешь, даже когда бьёшь. Сынмин фыркнул, оттолкнул его грудью и ударил коленом в живот — не в полную силу, но ощутимо. Чанбин выдохнул, но улыбнулся шире. — Бьёшь, как будто целуешь. — Заткнись уже, — буркнул Сынмин, но голос уже не был таким злым. Они продолжали ещё минут десять — удары, блоки, захваты, падения. Ни один не хотел сдаваться первым. Пот стекал по лицам, майки прилипли к телу, дыхание стало рваным. Наконец Чанбин поймал Сынмина в очередной захват — прижал спиной к себе, руку на горле, но не душил, а просто держал. Сынмин замер, чувствуя, как грудь Чанбина поднимается и опускается за его спиной. — Сдаёшься? — спросил Чанбин тихо, губы почти коснулись уха. Сынмин вывернулся — резко, больно — и развернулся лицом к нему. — Никогда. Но вместо нового удара он просто остановился. Оба тяжело дышали, смотрели друг на друга — мокрые, уставшие, но живые. Чанбин медленно снял одну перчатку, потом вторую. Подошёл ближе, не отводя глаз. — Тогда… может, перемирие? — спросил он, голос хриплый от усталости. Сынмин смотрел на него секунду. Потом кивнул — коротко. — Перемирие. Чанбин протянул руку — не для удара, а просто ладонь вверх. Сынмин хлопнул по ней — сильно, по-братски. А потом, неожиданно для самого себя, притянул Чанбина за шею и обнял — коротко, крепко, как будто боялся, что тот исчезнет. Чанбин замер на миг. Потом обнял в ответ — одной рукой по спине, другой запутавшись в волосах Сынмина. Сынмин вернулся в компанию Чана ближе к вечеру — после всего, что произошло в особняке, ему нужно было хоть ненадолго вернуться к «нормальной» жизни, к той роли, которую он играл последние годы. Он прошёл по коридору, кивнул паре коллег, зашёл в общий open-space, чтобы забрать забытые документы. И тут к нему подошла она. Девушка — симпатичная, с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, и лёгким румянцем на щеках. Она явно нервничала: теребила край рукава свитера, смотрела то в пол, то на него, кусала губу. — Эм… господин Сынмин, — начала она тихо, почти шёпотом. — Можно… можно вас на секунду? Сынмин остановился, поднял бровь — не враждебно, просто удивлённо. Он не привык, чтобы к нему так подходили. Обычно все держались на расстоянии — знали, что он «не из тех, кто болтает». — Да? — ответил он спокойно. Она сделала ещё полшага ближе, покраснела сильнее. — Я… давно хотела спросить… Можно ваш номер? — выпалила она одним дыханием, тут же опустив глаза. — То есть… если вы не против, конечно… Сынмин моргнул. Он не ожидал такого. Совсем. Но девушка выглядела искренне милой, без подвоха, и он уже потянулся к карману за телефоном, чтобы надиктовать цифры. — Ну… ладно, — начал он, открывая контакты. Но в этот момент он почувствовал чьё-то присутствие за спиной. Тяжёлое. Горячее. Как будто воздух внезапно накалился. Сынмин обернулся — и увидел Феликса. Тот стоял буквально в шаге позади, руки в карманах худи, капюшон чуть спущен, открывая лицо. Выражение было… пугающим. Глаза — обычно тёплые, солнечные — теперь сузились в две тонкие щёлки. Взгляд, которым он смотрел на девушку, был таким ледяным и острым, что по спине Сынмина пробежал холодок. Это не была просто ревность. Это было что-то первобытное, почти убийственное — как будто Феликс мысленно уже прикидывал, как именно её разорвать на части. Девушка замерла. Её улыбка сползла с лица мгновенно. Она сделала шаг назад, потом ещё один, глаза расширились от ужаса. — Я… извините… — пробормотала она, голос дрожал. — Я… не хотела… простите… И развернулась — почти бегом — скрываясь за ближайшим поворотом коридора. Каблуки простучали по полу, как барабанная дробь, и стихли. Сынмин стоял посреди коридора с телефоном в руке, всё ещё открытым контактами, и абсолютно ничего не понимал. Он медленно повернулся к Феликсу. — Ты… серьёзно? — спросил он тихо, но с ноткой раздражения. — Она просто попросила номер. Феликс не ответил сразу. Он смотрел туда, куда убежала девушка, — взгляд всё ещё тяжёлый, но теперь в нём мелькнуло что-то виноватое. Потом перевёл глаза на Сынмина — и маска спала. Осталась только та самая ревность, которую он обычно прятал за улыбками и объятиями. — Я… не хотел её пугать, — пробормотал он, опустив голову. Голос стал тише, почти детским. — Просто… когда она подошла к тебе так близко… и улыбалась… я… Он сделал шаг вперёд, схватил Сынмина за запястье — не грубо, но крепко — и притянул ближе. — Ты мой, — сказал он тихо, но твёрдо. Глаза блестели — смесь обиды и отчаяния. — Только мой. И я не хочу, чтобы кто-то ещё пытался тебя забрать. Сынмин смотрел на него секунду. Две. Потом вздохнул — тяжело, но без злости — и убрал телефон обратно в карман. — Феликс… — начал он, но тот не дал договорить. Он встал на цыпочки (даже так был чуть ниже) и быстро, почти отчаянно поцеловал Сынмина — прямо в губы, коротко, но сильно. Как будто хотел стереть с него любой чужой взгляд. Когда отстранился, щёки Феликса горели, но взгляд был упрямым. — Не давай никому номер, — прошептал он. — Никому, кроме нас. Ладно? Сынмин закатил глаза — но уголки губ предательски дрогнули. — Ты невыносимый собственник. Феликс улыбнулся — уже мягче, уже по-настоящему.