В этой реке я тону

      — Ты, случайно, не приболел? — спрашивает меня утром мама на кухне Большого Дома, ставя передо мной чашку кофе. — Ты такой бледный. — Трио прекращают щебетать между собой и наклоняются ко мне ближе, пытаясь определить, здоров ли я.       — Ох, — выдыхает Мэри, глянув на свою сестру-двойняшку. — И правда, вид у тебя болезненный.       — Болезненный, — передразнивает Нина, хихикая. — Смертельно болезненный. Прям чахлый.       — Ему просто нужен выходной, — решает Кристи. — Сколько ты уже работаешь без перерыва?       — Не так уж долго, — бурчу я. — Я не болен. Просто плохо спал прошлой ночью.       «И, по всей видимости, меня спас некий птицечеловек, я забрал у него перо, и оно оказалось настоящим. Так что… и это повлияло тоже».       — Тридцать два, — говорит мама, перелистывая настольный календарь. — Ты отработал тридцать два дня подряд. Неудивительно, что заболел.       — Я не болен!       — Тебе нужен отдых, — убеждает Кристи.       — Отдых и с кем-нибудь трахнуться, — заявляет Мэри, отхлёбывая кофе.       — Однозначно с кем-нибудь трахнуться, — соглашается Нина.       — А мы знаем каких-нибудь геев? Чтобы помочь ему устроить личную жизнь? — спрашивает Кристи у сестёр, к моему огромному ужасу.       — Ты имеешь в виду знаменитостей? Или кого-то из реальной жизни? — уточняет Мэри.       — Из реальной жизни, — поясняет Кристи. — Начнём искать среди местных, а уж потом будем охотиться за знаменитостями. Возможно, к тому времени, как Бенджи созреет, Том Круз уже выйдет из шкафа.       — Он слишком старый, — морщится Мэри. — Бенджи нужен кто-то помоложе. Кто-то посовременнее.       — Я не знаю ни одного гея, — печально произносит Нина. — Значит, я совсем не современная.       — Ты очень современная, — утешает её Кристи. — И вообще ты же знаешь геев! Ты же вот знаешь Бенджи. Он однозначно гей. И как насчёт того милого он-она, который делал тебе маникюр в Сифэре? Как его-ёё звали?       — Зависело от дня недели, — отвечает Мэри. — Иногда он назывался Джо Уоркменом, а в другие моменты она превращалась в Квартину Бэкхэнд — самую опасную женщину, когда-либо заключённую в неволю.       — Какое чудесное имя, — мечтательно воркует Кристи. — Ледибои просто потрясающие.       — Думаю, Бенджи не интересуют ледибои, — замечает Нина.       — Наверное, ты права, — глубокомысленно кивает Мэри. — Он просто не поймёт, что с ним-ней делать.       Я стону и прячу лицо в ладонях.       — Пожалуйста, просто убейте меня прямо сейчас.       Трио хохочет.       Мама гладит меня по голове:       — Девочки, вы его смущаете. Вы же знаете, Бенджи у нас немного скромник.       — Немного? — фыркает Мэри. — Он самый большой ханжа из всех, кого мы знаем.       — Я не ханжа, — рявкаю я им, всё ещё скрывая лицо, прекрасно понимая, что краснею.       — Почему твоя шея краснеет? — интересуется Нина. — Тебе жарко?       — А что насчёт Карла! — вдруг оживляется Мэри. — Он крепыш, и свободен, и живёт всего в одном городке отсюда.       — Мы уже пробовали, помнишь? — напоминает Кристи. — Оказалось, что у него весьма нестандартные увлечения.       Это ещё мягко сказано. За ужином Карл заявил, что любит фистинг и предложил засунуть в меня свою руку, чтобы сделать меня своей марионеткой.       — Ханжа, — ласково говорит мама. — Сегодня ты берёшь выходной. Кто-нибудь из нас посидит на заправке.       Я зеваю и качаю головой:       — Не могу. Сегодня мне нужно сделать две замены масла, и Эйб убеждён, что под капотом «Хонды» что-то гремит, хотя там никогда ничего не гремит. Сегодня завал.       Мама вздыхает:       — Тогда завтра.       — У меня…       — Бенджи, — одновременно одёргивают меня все четыре женщины.       Я вскидываю руки:       — Ладно. Завтра.       Мама довольно улыбается, забирает мою чашку, переливает кофе в термокружку. Все четыре женщины выстраиваются в ряд, и я целую их в щёки, а Трио успокаивают меня, уверяя, что они найдут одного-двух геев, пусть даже размышлять об этом придётся весь день.       Пока я качаю головой, мама протягивает мне термокружку и жестом велит повернуться. Я поворачиваюсь, и она берёт мой рюкзак и надевает его мне на плечи. Они относятся ко мне как к двенадцатилетнему, но я предпочитаю думать, что им это нужнее, чем мне. Мама возится с молнией на рюкзаке, а у меня в голове внезапно начинают бить тревожные сигналы. Я уже собираюсь обернуться, когда она открывает рюкзак, чтобы посмотреть, за что зацепилась молния. На пол падает перо.       Я наклоняюсь поднять его, но Мэри меня опережает.       — Где, чёрт возьми, ты это откопал? — спрашивает она, поднося перо к глазам.       Кристи выхватывает его из её пальцев:       — Оно, должно быть, принадлежит самой большой птице на свете.       Мама забирает перо:       — Бенджи, откуда оно?       Я тянусь за пером, чтобы забрать обратно, но она отдёргивает его от меня.       — Нашёл недалеко от Малого Дома, — произношу я настороженно. — Оно мне просто понравилось, понятно? Отдай.       Я не могу признаться им, что от одной мысли о том, что пера коснётся кто-то другой, кроме меня, мне хочется зарычать и наброситься на этого человека. Не могу рассказать им, что остаток прошлой ночи я просидел на кресле в углу комнаты, поджав колени к груди и глядя на перо, лежащее на моей кровати. Я не могу сказать, откуда оно взялось, но каким-то образом понимаю, что оно моё, что оно только для меня.       — Можно посмотреть? — тихо просит Нина.       Мама смотрит на меня. Я пожимаю плечами, хотя каждая клеточка меня кричит забрать его обратно и никому не давать трогать, но я не хочу объяснять эти нелепые чувства, которые и сам не понимаю. «Не такие уж нелепые, — говорю я себе. — Оно моё. Моё, потому что пришло из моего сн…»       Мама протягивает перо Нине, и та тихо стонет, когда перо касается её пальцев.       — Оно такое красивое, — шепчет она. — И такое синее. — Её взгляд скользит к моему на последней фразе. Я отворачиваюсь. — Ты видел его? — интересуется она у меня.       Я закрываю глаза.       — Кого видел? — недоумевает Кристи.       — Птицу? — озадаченно уточняет Мэри.       — Она, должна быть, огромная, — говорит мама.       Я открываю глаза. Все смотрят на меня. Но я смотрю только на Нину.       — Нет, — сообщаю я. — Я его не видел.       Она кивает, будто услышала то, что и так ожидала. Смотрит на меня ещё мгновение, прежде чем вернуть мне перо. Когда оно касается моих пальцев, я чувствую прилив тепла, и знаю, что Нина тоже его чувствует, потому что её глаза округляются, а на лице появляется хитрая улыбка.       — Оно синее, — выдаёт она через мгновение. — Правда, Бенджи?       — Да, дорогая, — подтверждает Мэри, улыбаясь сестре. — Перо синее. Замечательно!       Я запихиваю перо в рюкзак и разворачиваюсь, чтобы выйти, не в силах выдержать понимающий взгляд Нины. Мама окликает, напоминая, что завтра у меня выходной, что она сама откроет заправку. Я машу рукой, не оборачиваясь, и выхожу в прохладное утро.

***

      — Да тут кругом раньше одно золото было! — вещает мне через несколько часов Абрахам Дюфри, стоя надо мной, пока я лежу под капотом его «Хонды Цивик» 1989 года выпуска. — Вот почему основали Розленд, понимаешь?       Я знаю это лишь потому, что Эйб почти каждую неделю говорит мне то же самое, когда привозит машину: то ему кажется, что под капотом что-то гремит, то шины будто спущены, то тормоза, по его словам, стали «какими-то ватными». Чаще всего с машиной всё в порядке.       — Ему просто нужно с кем-то поговорить, — однажды сказал мне отец. — После смерти Эстель он стал одинок. Так оно и выходит, когда рядом с кем-то проводишь больше шестидесяти лет, Бенджи. Когда этот человек внезапно исчезает, ты теряешься. Ему просто нужна помощь, чтобы найти дорогу обратно.       После смерти Здоровяка Эдди Эйб всё равно привозил свою машину и рассказывал мне свои истории. Не знаю, когда это случилось, но в какой-то момент я вдруг осознал, что у меня появился лучший друг, который был стариком.       — В 1851 году, верно? — говорю я, затягивая свечи зажигания, которые только что ослабил, чтобы казалось, что я что-то чиню.       — Верно! Тогда здесь были только пустые поля и холмы, а потом нашли золото! В течение следующего года сюда прибыло больше двух тысяч человек, с огнём в глазах, мечтая о богатстве. А как железную дорогу увели на юг, городок, можно сказать, иссяк — вместе с жилами под скалами.       — Но он же как-то всё ещё продолжает существовать, так?       — О, конечно. В этом месте есть что-то особенное. В Розленде есть что-то, что поддерживало его жизнь, даже когда все считали, что город вымрет.       — Что же делает его особенным?       Он смеётся, как и всегда в этот момент.       — Люди, конечно! Я жил здесь всю жизнь, Бенджи. Это всегда были люди. Они поддерживали жизнь города. Мы с тобой тоже поддерживали.       — А что Эстель всегда говорила? — спрашиваю я, хотя могу повторить дословно. — Что она говорила о золоте?       Он ухмыляется и кивает, его зубные протезы крепкие, хоть и слегка пожелтевшие.       — Она говорила: «Эйб, в этих холмах ещё есть золото, я это чувствую! У меня почти есть мысль пойти в хозяйственный магазин, купить лопату с киркой и начать колоть камни, чтобы его найти!» Вот что она всегда говорила. Клянусь, стоя тут перед тобой, именно эти слова она и произносила.       Не знаю почему, но я решаю отклониться от привычного хода разговора. Я должен был сказать ему, что не удивлюсь, если его покойная жена была права, что там есть самородки размером с футбольный мяч, которые только и ждут, чтобы их откопали. Затем мы перешли бы к погоде и тому, что с каждым летом становится только жарче и жарче, а приближающийся сезон обещает быть и вовсе пламенным. Ещё только март, а уже семьдесят градусов? Уф!       Но я не иду по проторенной тропинке. Я знаю, что что-то меняется, и не могу себя остановить. Я думаю о пере, когда спрашиваю:       — А она когда-нибудь это делала?       Улыбка сползает с лица Эйба. Он выглядит озадаченным.       — Что делала, Бенджи?       — Она когда-нибудь брала лопату? Кирку? Поднималась на холмы и раскалывала камни, надеясь найти золото? — Руки у меня словно стынут, хотя тепло, и будто потеют, хотя они сухие.       Старое лицо Эйба морщится ещё больше, когда он хмурится. Я ловлю себя на мысли, не совершил ли ошибку. Может, всё и должно быть таким, как было всегда. Думаю, не слишком ли поздно забрать свои слова обратно. Затем тихим голосом Эйб говорит:       — Нет. Она этого не делала. Это было просто тем, что она всегда говорила. Знаешь, она любила порой преувеличивать. Думаю, мы все так делаем. — Он тяжело выдыхает, устремив взгляд на выход из гаража, где солнечный свет пляшет в листве деревьев. Тени колышутся по земле. — Но так уж говорила именно она, старая девчонка. Это просто одна из тех её реплик, что вырывались, когда она грезила наяву. Ты когда-нибудь грезишь наяву, Бенджи?       Теперь он меняет сценарий. Я тут же занимаю оборонительную позицию, пытаясь устоять перед ослепляющим, жгучим желанием бежать в подсобку, чтобы проверить рюкзак и убедиться, что перо там, где я его оставил. «Оно, наверняка, пропало, — думаю я. — Оно, наверное, исчезло, потому что его там изначально и не было. Это был лишь сон. Перо стало реальным только потому, что я грезил наяву. Оно показалось мне реальным только потому, что я грезил наяву».       Я встаю и аккуратно закрываю капот «Хонды», нажимая на него до щелчка. Беру старую тряпку со скамьи и вытираю пятно смазки с левой ладони. Часть застряла под ногтем моего большого пальца.       А он всё ещё ждёт. Достаёт перочинный нож и ловко вертит его между пальцами. Нож уже старый, потёртый и тусклый. Эстель подарила его ему на первую годовщину свадьбы, поведал мне Эйб однажды, с почтением в голосе. Денег у них почти не было, но она знала, что у них будет только одна первая годовщина. Поэтому одним прекрасным осенним утром она достала часть своих сбережений из маленькой банки, стоявшей на их старом зелёном холодильнике, вышла из дома и вернулась с красивым ножом. На боку золотыми буквами было выгравировано: «Я люблю тебя, мой муж. Навсегда, Эст».       Сердце немного сжимается при этой мысли, но я не могу игнорировать его вопрос. Не сейчас.       «Ты когда-нибудь грезишь наяву?»       — Иногда, — признаю я. «Постоянно», — на самом деле хочется сказать мне.       Эйб кивает.       — Я так и думал. Мы с тобой в этом похожи, знаешь ли.       — Как ты догадался? — задаю я вопрос, хотя знаю ответ.       — Мы испытали утрату, — просто говорит он, но в этих словах я слышу: «Моя вторая половина исчезла, и вместе с ней ушло всё, что значило для меня мир, а Здоровяк Эдди… разве он не был почти тем же самым для тебя? Разве он был для тебя не тем же самым? Ты же чувствуешь эту пустоту, правда? Эту дыру — в груди или под сердцем, — которую невозможно заполнить и которую уже ничто не исцелит».       Зазвонил колокольчик. Кто-то приехал на заправку.       Эйб кидает взгляд в окно. Прищуривается.       — Это не к добру, — бормочет он.       — Что такое? — я следую за его взглядом и смотрю в окно. Рядом с бензоколонкой стоит неприметный чёрный седан, его двигатель громко тикает, остывая. Движения внутри не видно, но тонированные окна не пропускают взгляда внутрь.       — Правительство, — произносит Эйб.       Я смеюсь.       — Что? Эйб, ты насмотрелся слишком много фильмов. Позволь мне разобраться с ними, и мы сможем закончить здесь. Они, наверное, просто потерялись.       — Не так, как мы, — бурчит он, когда я выхожу из гаража.       Дверь со стороны водителя открывается, и из машины выходит мужчина, на вид ему около тридцати или чуть больше сорока. Рукава его рубашки закатаны до локтей, галстук на шее ослаблен. Его чёрные волосы коротко стрижены, глаза скрыты за зеркальными очками.       — Помочь? — спрашиваю я.       — Вы хозяин? — задаёт он встречный вопрос, его голос звучит выше, чем я ожидал.       — Да, сэр.       Он оценивает меня с ног до головы, переводит взгляд на вращающуюся над головой вывеску, а я жду вопрос, что последует, как это обычно бывает со всеми чужаками.       — Здоровяк Эдди, да? — выдаёт он с усмешкой.       Я пожимаю плечами:       — Мой отец.       — Он здесь?       «Иногда мне так кажется».       — Он умер.       — Мои соболезнования.       — Спасибо. Вы заправиться или…       — Когда он умер?       — Простите?       — Когда он умер?       Я замолкаю. Кажется, на улице стало светлее, и я щурюсь.       — Кто вы ещё раз? — Его губ касается лёгкая улыбка перед тем, как он снова наклоняется в салон машины, а затем выпрямляется и захлопывает дверцу. Он подходит ко мне ближе, пока нас не разделяет всего несколько шагов. Показывает значок. На нём написано имя: Джошуа Корвин. ФБР.       «Ты выиграл этот матч, Эйб».       — Ваше имя? — спрашивает агент Корвин.       — Бенджи. Бенджамин Грин.       — Как умер отец, Бенджи?       У меня пересохло во рту.       — Автомобильная авария?       Он слышит сомнение в моём голосе.       — Вы меня спрашиваете или сообщаете?       — Автомобильная авария.       — О? Когда?       — Пять лет назад. Пять лет будет в мае.       Осталось чуть больше месяца.       — Вот как?       Я чувствую себя неуютно, не видя его глаз.       — Почему интересуетесь?       — Шериф Григгс ещё здесь, да?       — Разумеется. — Мой голос звучит горько.       — Вы с ним не дружите, полагаю?       — Длинная история.       — Чаще всего так и бывает. Отец был хорошим человеком, Бенджи?       Короткий смешок вырывается из меня прежде, чем я успеваю его подавить.       — Что смешного?       — Если бы вы знали его, — отвечаю я твёрдым голосом, — вы бы не спрашивали. Он был хорошим человеком.       — О? Думаете, он всегда поступал правильно?       — Всегда.       Он кивает.       — Слушайте, вам что-то нужно? Меня ждёт клиент, так что…       — Старик? Да, он не перестаёт таращиться на меня, с тех пор как я подъехал. — Агент Корвин машет Эйбу, который всё ещё стоит у окна. Эйб не машет в ответ. — Приятный парень, — фыркает Корвин.       Я жду.       Наконец:       — Какие слухи на ветру, Бенджи?       — Не знаю, что вы имеете в виду.       Он смотрит на меня, склонив голову.       — Это маленький городок, да? Разве здесь не все о всех всё знают? Слухи обычно разносятся со скоростью лесного пожара.       — Может быть, — медленно произношу я. — Но я подобным никогда не интересовался.       Он заводит руку назад, и на секунду я уверен, что он сейчас достанет либо оружие, либо наручники, и мне приходит в голову, что я, наверное, натворил чего‑то лишнего, что мне не следовало копаться в полицейских отчётах. Мне хочется сказать ему, что я уже давно оставил эту тему в покое, хотя она всё так же сидит где‑то на задворках моего сознания, как фоновый шум, который никогда не смолкнет.       Вместо этого он протягивает мне визитку. На ней печать ФБР. Его имя. Телефон. Я замечаю последние две цифры: семьдесят семь.       — Звоните, если вдруг когда-нибудь станете интересоваться такими вещами, — произносит он. Он насмехается надо мной, но не догадывается, что я в курсе.       — Хорошо, — соглашаюсь я.       Он просит заправить машину, что я и делаю. Он платит и уезжает, не сказав больше ни слова. Я возвращаюсь в гараж.       — Чего он хотел? — интересуется Эйб, звуча обеспокоенно.       — Не знаю, — честно признаюсь я, показывая ему визитку. — Просто расспрашивал про отца и… Я не знаю.       Эйб качает головой.       — Здоровяк Эдди? — уточняет он, округлив глаза. — Зачем ему было знать о нём?       — Просто… спросил, был ли отец хорошим человеком.       Эйб фыркает.       — Хороший человек. Здоровяк Эдди был величайшим человеком. Не смей думать иначе. Я любил этого парня, как родного. Чёрт возьми, он и был моим родным. И всё, чем тебе стоит заниматься, — это продолжать в том же духе. Он бы гордился тобой, Бенджи. Я знаю.       Я киваю, не в силах говорить.       Его взгляд смягчается.       — Мы с тобой одинаковы, — повторяет он.       Мы одинаковы. Я правда думаю, что так и есть.       Я уверяю его, что со мной всё в порядке.       Но могу сказать, что он мне не верит.

***

      Во второй половине дня над Каскадами бушует весенняя гроза. Казалось, горы удержат ливень от спуска в долину — молнии сверкают только где-то возле вершин — но когда я начинаю закрывать заправку на ночь, в воздухе уже витает запах дождя и озона. Громовые раскаты пульсируют в воздухе, сотрясая землю под ногами. Дождя нет, но воздух насыщен статикой.       «Мой отец был великим человеком».       Я думаю об этом, притормаживая у стоп-знака. Ветер вокруг меня усиливается, гром звучит гневно. Электрические дуги бегают по облакам, освещая мир вспышками фиолетового и белого. И синего. Таким количеством синего.       «Мой отец был великим человеком».       Прямо — вот дорога домой. Налево — путь к «Мемориальному Комплексу Потерянные Холмы».       А направо? Направо — трасса. Та, что ведёт к отметке в семьдесят семь миль.       Я твердил себе, что больше туда не поеду, что на реке мне больше нечего смотреть. На отметке в семьдесят семь миль не осталось и следа того, что кто-то там когда-то умер. Кто-то (я не знаю кто) вскоре после аварии установил на берегу реки небольшой белый крест. Я впервые увидел его через четыре дня после похорон. Меня он смутил. На горизонтальной перекладине детскими каракулями было написано: «ЗДОРОВЯК ЭДДИ». Я знал, что здесь произошло. Я знал, где теперь лежит отец. Я был уверен, что наличие двух памятников загонит его в ловушку, что он застрянет между ними, вынужденный снова и снова возвращаться к реке, не имея возможности уйти.       Я вырвал крест. Сломал его на две части, потом ещё на две. И выкинул обломки в реку.       Больше в том месте никто крест не ставил.       «Но они могли бы, — проскакивает теперь у меня в голове иррациональная мысль. — Слишком уж много странных дней и странных ночей. Перья и вспышки синего. Сны и ливни. Нина видит то, чего нет. Наш привычный с Эйбом сценарий сломан. ФБР интересуется, был ли мой отец хорошим человеком, и думаю, что в Малом Доме есть приведение. Думаю, что меня преследует призрак, но это не реально. Это не может быть реально. В этой реке я тону и не знаю, как остановиться. Я не был на отметке в семьдесят семь миль днями. Неделями. Кто-то мог поставить крест снова».       Конечно же, никаких сомнений. Я поворачиваю направо.

***

      Проходит всего десять минут, и я оказываюсь у отметки в семьдесят семь миль. Я останавливаю пикап перед знаком и глушу двигатель, вспышки молнии над головой освещают белые цифры. Они отражаются в моих глазах с каждым всполохом, словно зовут меня. Призывают.       «Просто проверю, нет ли креста, — говорю себе. — Как только я увижу, что креста нет, смогу поехать домой. Смогу вернуться домой и забыть обо всём этом. Нужно идти дальше. После этой ночи пора двигаться дальше. Просто нужно проверить в последний раз. Убедиться, что здесь ничего нет».       Я колеблюсь, держа ладонь на дверной ручке. Прежде чем успеваю остановиться, я ныряю в рюкзак и достаю перо, затем открываю дверь и выхожу под ливень.       Ветер завывает в ушах, почти заглушая рёв реки внизу. Ещё один разряд молнии проносится над головой, и я успеваю сосчитать до двух, прежде чем очередной раскат грома потрясает окружающий меня мир. «Просто гляну, — убеждаю я себя. — Я быстро».       Я скольжу по откосу, стараясь не шлёпнуться на задницу и не скатиться вниз по насыпи. Добравшись до низа, встречаю новый порыв ветра, почти сбивающий меня с ног. Перо начинает выскальзывать из пальцев. Я сжимаю его крепче. Оно впивается в кожу, оставляя маленький порез. Я не обращаю внимания.       Я у кромки реки. Креста нет. Здесь ничего нет.       Я выдыхаю с облегчением.       Вспышка молнии.       В воде пикап. Вверх дном. Задняя часть торчит под углом.       Ещё вспышка — и пикапа нет.       Ещё вспышка — и слышен рёв двигателя, мчащегося вниз к берегу.       Молния над головой — и позади меня пусто.       Я закрываю глаза.       Открываю их — и на берегу тысячи крестов, все белые, ослепляющие, сверкающие. «Здоровяк Эдди! — кричат они. — Чёртов Здоровяк Эдди!»       Я зажмуриваюсь. Распахиваю глаза.       Кресты исчезли, а мир вокруг меня усеян миллиардами перьев, падающих с неба.       Рука на плече. Дыхание у шеи. Вспышка синего.       Я падаю на колени и закрываю уши, перо в руке вонзается в кожу. «Я больше не могу, — думаю я, но ливень почти заглушает мой внутренний крик. — Я так больше не могу. Я не могу справиться один. Я тону в этой реке, меня преследует призрак в том доме, который построил мой отец, и мой разум ломается. Он рушится. Я разрушен, и одинок, и напуган. Пожалуйста. Прошу. Помогите мне. Помогите. Ох. Ох, кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне. Я не могу выдержать это один. Больше не могу.       Пожалуйста».       Последний раскат грома — и тишина.       Я открываю глаза.       Река течёт передо мной, её поверхность покрыта перьями.       Земля вокруг меня тоже устлана перьями.       Внезапная резкая боль пронзает голову, я не удерживаюсь от крика, глаза пылают. Я наклоняюсь, почти утыкаясь головой в землю, потому что кажется, что череп сейчас взорвётся. Перья прижимаются к моему лицу. Они пахнут землёй.       И так же внезапно, как появилась, боль уходит.       Я открываю глаза.       Перьев нет.       Крестов нет. Пикапа нет.       Река течёт как ни бывало.       Над головой бьёт ослепительная вспышка света.

***

      Здоровяк Эдди и я сидели на крыльце Малого Дома через несколько дней после того, как тот был завершён. Он дал мне пиво и строго-настрого приказал никогда не говорить об этом маме, иначе она надерёт ему задницу. Я пообещал, что не скажу. Он стукнул своей банкой о мою, мы оба сделали большой глоток и удовлетворённо вздохнули. Мы сидели бок о бок в садовых креслах. Время от времени я чувствовал его руку рядом с моей.       Мы молчали, каждый был погружён в свои мысли. Время от времени между нами так и случалось: слова становились не нужны, скорее мешали, чем помогали. Мама говорила, что никогда не встречала людей, которые могли просто сидеть рядом и молчать. С её слов, это сводило её с ума — всё это молчание.       Но случались времена, когда важные вопросы требовали ответа. И когда это было необходимо, мы спрашивали.       Вот и отец спросил:       — Бенджи, ты веришь в невозможное?       Я поразмыслил немного.       — Я верю, что невозможное происходит, хотя мы и не всегда можем это заметить       Он переварил мои слова. Затем мой отец поделился:       — Я думал, что этот дом невозможно достроить. В день, когда мы начали, мне казалось, что стройка никогда не завершится. — Он сделал паузу. — Мне казалось, что жизнь, которая у меня есть сейчас, была бы невозможной. Твоя мама. Ты. Всё это казалось нереальным. Как будто это не могло принадлежать мне. Казалось невозможным.       Я озадаченно глянул на него.       — Но мы реальны, — сказал я. — Мы твои. Верно? Я и мама?       Он посмотрел через двор, на Большой Дом, как король на своё королевство. Наверное, ему понравилось то, что он видел, потому что вздох, который он издал, прозвучал умиротворённо.       — Да, — тихо согласился он. — Вы реальны. Невозможно. Невероятно. Но вы мои.

***

      «Ты веришь в невозможное?» — шепчет голос отца у меня в голове.       Да. Я верю в невозможное.       Я верю, потому что высоко над вершинами деревьев, высоко над горами облака расступились, и ослепительный синий свет понёсся к земле. Звуки окружающего мира исчезли. Я не слышу, как ветер гудит сквозь деревья, заставляя их скрипеть, когда они пригибаются. Я не слышу, как передо мной течёт река, хотя она всего в нескольких шагах. Я даже не слышу своего задыхающегося дыхания, хотя грудь точно поднимается. Мир онемел, склонившись перед синим огнём в небе. Свет движется, словно комета, и за ним, почти такой же яркий, как он сам, тянется шлейф, оставляя ослепительный след, будто рассёкший пополам тучи и редкие звёзды. В воздухе звучит низкое «хммммммм», будто свет вибрирует при падении. Свет начинает отражаться от реки по мере приближения, волны отбрасывают вспышки синего и белого цвета.       «О, милостивый Господь, — думаю я в панике. — Что… что это?»       Невозможно. Невероятно.       Когда падающий свет приближается к земле, звук «хммммммм» усиливается, и земля под ногами начинает вибрировать, камни на берегу реки сталкиваются друг с другом, подпрыгивая. Вибрация нарастает, и мои зубы начинают стучать друг о дружку. Свет становится слишком ярким, чтобы смотреть на него, и я опускаю взгляд, боясь ослепнуть. Речные камни яростно дребезжат, а потом поднимаются в воздух и замирают примерно на высоте четырёх футов над землей. Их тысячи — насколько простирается мой взгляд вдоль реки, вверх и вниз по её руслу. По ту сторону реки раздаётся треск — это гигантские сосны и клёны стонут, когда их выдёргивает и валит на землю, их корни не выдерживают и лопаются под почвой.       После прежней тишины этот грохот кажется оглушительным, всепоглощающим. Мир вокруг меня начинает реветь, а я могу только стоять и наблюдать. Тот самый валун, о который разбился и перевернулся отцовский пикап, начинает раскалываться: трещина тянется по его боку, словно разлом. Он ломается пополам, и обе его части взмывают в воздух.       Свет теперь ещё ярче, и я, дрожа от страха, всё же поднимаю глаза, не в состоянии отвернуться. На краткий миг я бросаю на него взгляд, и тогда до меня доходит, что этот свет — не что иное, как огонь. Синий огонь с искрами молний, трещащий и шипящий. Звук «хммммммммм» превращается в оглушительный «ХММММММММ». У меня вибрируют зубы в дёснах, кости ходят ходуном под мышцами. Шум расползается по моей коже, волосы встают дыбом, позвоночник выпрямляется, словно его пронизывает ток. Я кричу, зажмурившись. Не знаю, сколько ещё я выдержу, сколько ещё выстою, потому что вот-вот меня разорвёт на куски, и я уверен, что всё, что от меня останется, мой единственный след на этой земле — это тонкий красный туман, оседающий в реку.       Прежде чем станет легче, всё только обостряется: внутри меня сплошной гвалт, где каждая клетка и её оболочка пульсирует, кричит и закипает. Моя плоть оживает, шевелится, и сквозь чёрноту за закрытыми веками пробивается синий свет — он врывается и взрывается, ослепительно яркий, как фейерверки в ночи. Я слышу, как свет ударяется о землю, чувствую, как почва перекатыватся подо моими ногами, будто поглощая удар. Секундой позже меня обдает горячим воздухом, сбивая с ног, и я лечу кубарем. Я вскрикиваю, когда что-то царапает мою спину, а над головой в темноте сново бьёт вспышка. Я приземляюсь, сидя прямо, спиной к откосу.       «Открой глаза», — заставляю я самого себя, задыхаясь.       «Нет».       «Открой глаза!»       «Нет! К моей величайшей удачи, здесь, блять, упала ядерная бомба, и прямо передо мной формируется ядерный гриб, и я…»       «ОТКРОЙ ГЛАЗА!»       Я открываю глаза.       Деревья вырваны с корнями и лежат на боку, иголки и листья дымятся, но не горят. Земля усеяна камнями. Река усыпана осколками, но всё ещё течёт. А за рекой, прямо на поляне за холмом, поднимается столб дыма. Моя рубашка обожжена. В моей правой руке, невозможно…       невероятно       …синее перо. Моё синее перо. Из сна, столь далёкого от настоящего. «Метеор? Было ли это метеором? Всего лишь метеор».       Но во мне рождается чувство срочности. Я хочу увидеть то, что бы это ни было. Я хочу понять, почему синий свет разверз небо и упал на землю. Я хочу найти его первым. Другие тоже увидят. Другие услышат. Другие придут. Не знаю откуда, но мне известно, что я должен увидеть его первым.       Ближайший мост в десяти минутах ходьбы. Я не успею. Люди, наверное, уже запрыгивают в машины, желая заполучить кусок космического камня себе. «Вы видели это? — спрашивают они друг друга возбуждённо. — Вы почувствовали это? Давайте, ребята! Пойдём посмотрим, что за чертовщина это была!» Больше и больше людей придёт, и всё это станет доступно всем, а не мне одному. Не знаю, почему мне важно увидеть это первым, но…       ох кто-нибудь пожалуйста помогите мне я не могу выдержать это один       …я не могу избавиться от ощущения, что должен туда добраться. Я должен попасть туда прямо сейчас. Нет времени на мост.       Река. Здесь она мелкая. Если только ты не заперт в ловушке.       «Я могу это сделать. Я могу».       Я раздеваюсь до боксеров, складываю одежду и прижимаю её подмышкой, аккуратно спрятав внутри перо. Обувь оставляю на берегу. Ночной воздух должен быть прохладным, но от другой стороны реки идёт тепло. Вода холодная, ледяная, всё ещё несёт остатки снега с гор. Мои соски сжимаются, зубы стучат. Вода доходит до колен. Я останавливаюсь, когда мимо проплывает толстая ветка. Тепло ударяет по лицу. Камни под ногами скользкие. Ещё шаг. Вода доходит до паха, мои яички цепенеют от холода, стирая все мысли волной льда и боли. Я задыхаюсь… но делаю ещё шаг. А потом ещё. И ещё. Вода доходит до груди. Мимо проплывает очередной кусок дерева, длинная тонкая ветка тянется и царапает мою правую щёку, прежде чем я успеваю увернуться. Царапина жжётся.       Ещё шаг. Где-то на полпути, когда вода добирается до середины груди, сквозь ледяной холод, сквозь осознание, что я двигаюсь к свету, упавшему с неба, — и хоть за мои двадцать один год во мне живёт множество воспоминаний, — именно здесь, посреди реки, в голове остаётся лишь одна мысль.       Я стою там, где умер мой отец.       Боль грозит усилиться, а мне так холодно, что я почти позволяю ей это сделать. Тепло всё ещё ощущается на лице, но оно ничтожно по сравнению с холодом реки. Думаю… думаю бросить одежду и дать ей уплыть. Мне приходит в голову опустить руки. Нырнуть и позволить реке сомкнуться над моей головой. Распахнуть глаза под толщей, открыть рот и наполнить лёгкие. Поднять ноги и позволить течению меня нести. Я здесь. Я решил войти в эту реку, и могу утонуть. Я мог бы так легко утонуть. Это будет очень просто, правда. Это займёт всего мгновение. И всё будет кончено.       Ещё шаг. Я делаю ещё шаг, затем ещё и ещё, пока не проталкиваюсь через реку так быстро, как только могу, а вода разбрызгивается вокруг меня. Течение обрушивается на мои ноги, пытаясь затянуть меня назад, приказывая мне перестать бежать, просто остановиться, но затем оно опускается от моей груди к животу. От паха до лодыжек. И вот я стою на другом берегу, дрожа, а тепло упавшего света окутывает меня, словно одеяло. Я делаю судорожный вдох. Узел в груди развязывается.       Быстро одеваюсь и прячу перо в джинсы. Времени мало.       Что бы это ни было, оно должно быть большим. Подбегая к холму и смотря на поляну, я вижу, как деревья, вырванные с корнями, раскинулись наружу по кругу, словно их разметало ударом. Дыхание учащается. Сердце колотится. Я на вершине холма. Закрываю глаза. В воздухе витает запах пыльной земли. Он ошеломляет и захватывает все мои чувства, но всё, чего я хочу, — это вдыхать этот аромат, пока он меня не опьянит, пока я не почувствую себя под кайфом из-за него. Дрожь пробегает по моему телу. Голова гудит. Я чувствую себя вывернутым наизнанку. Пот течёт по моему лицу. Я открываю глаза и смотрю вниз.       Земля выжжена и тлеет, дым поднимается из небольшого кратера в центре поляны. Чёрный угольный след простирается по поляне, длинные чёрные линии тянутся на фоне зелёного и коричневого лесного ковра. Искры оранжевого и красного цвета вспыхивают, но не воспламеняются. Ближе к центру кратера следы ожогов меняются, становятся менее хаотичными и более чёткими. Линии, пересекающие кратер, расположены под углом. И каждая линия, кажется, служит определённой цели, имеет смысл, определённую причину существования. Я рассматриваю каждую линию, быстро пробегаясь по ним глазами, но понимаю, что смотрю слишком близко. Почти в упор. Я отстраняю взгляд, расширяя фокус. И передо мной предстаёт вся картина.       От центра воронки, вгрызаясь в землю чёрными шрамами, тянутся очертания крыльев — огромных, футов по пятнадцать каждое. Острые и зазубренные концы, ширина которых максимальна у края, вырываются из кратера, чёрные линии разрезают зелень. Я провожу взглядом вдоль крыльев, к сердцу кратера.       И там лежит мужчина.       Это. Ни хрена. Невозможно.       Я так сильно наклоняюсь вперёд, что чуть не падаю с холма. Я успеваю удержаться, прежде чем полететь кувырком вниз по крутому склону. Я не могу осмыслить то, что вижу, потому что это настолько, блять, выходит за рамки возможного, так чертовски превосходит все мыслимые вероятности, что мой разум просто не в состоянии это переварить. Я тянусь к джинсам, достаю синее перо и сжимаю его в руке. Оно горячее. Такое ощущение, что оно трясётся, но, возможно, это трясусь я.       «Ты веришь в невозможное?» — снова шепчет голос отца у меня в голове.       Я не верю. Невозможного не существует. Это не реально. Мужчина не упал с чёртового неба и не приземлился посреди леса в Розленде, штат Орегон. Я не мог это видеть. Этого не произошло. И даже если произошло, есть логическое объяснение. Агент ФБР. Правительство. Конечно! Они тестируют какое-то оружие. Какой-то летающий боевой аппарат, который просто разбился, вот и всё. Пилот, вероятно, ранен и нуждается в моей помощи.       «Вот и всё, — говорю я себе. — И не обращай внимания на перо в руке, которое пришло из твоего сна. Оправдание выглядит достаточно убедительно».       Я ковыляю вниз по склону, наполовину бегом, наполовину скользя по траве. Достигаю дна и замираю, не зная, что делать. Этот дикий, землистый запах обрушивается на меня, и я в ужасе, потому что он возбуждает меня, ударяя прямо по члену. И это настоящая атака, потому что я не могу это остановить, да и не хочу. В моей голове крутится столько мыслей, что я не могу сосредоточиться, не могу ничего понять, а этот запах ещё больше усугубляет ситуацию. Я сдерживаю себя, чтобы не открыть рот и не втянуть как можно больше воздуха.       Я подхожу к краю кратера. Даже подобравшись так близко, я всё ещё могу различить выжженные на земле очертания, и они снова затмевают мой разум. Но находясь так близко, я могу видеть мужчину. Мой взгляд падает на него, и я теряюсь.       Огненно-рыжие волосы, подстриженные очень коротко, почти под ёжик. Глаза сомкнуты, тёмные ресницы выделяются на бледной коже. Нос у него плоский и угловатый, как будто он был сломан когда-то и неправильно сросся. По всей переносице разбросаны крохотные веснушки, переходящие на щёки. Губы слегка приоткрыты. Тёмная щетина на щеках, подбородке и над губой, как тонкий налёт ржавчины. Шея обнажена, кожа светлая и нежная, словно молоко.       Одежда? Да, есть… что-то. Камзол? Тога? Без рукавов, сильные руки раскинуты по земле. Бронзовая лента обвита вокруг левого плеча. Чётко видны жилистые мышцы под тёмно-рыжими волосами, которые становятся гуще к предплечьям и редеют на тыльной стороне ладоней. Руки вдвое больше моих. Ноги оголены до середины бедра, покрыты рыжими волосками, словно огонь, обвивающими мышцы. Ступни такие же большие, как его руки.       Кто это? Что это?       С его алых губ срывается стон — низкий и хриплый.       Я отползаю назад так быстро, как только могу, внезапно поняв, что не хочу, чтобы он меня заметил, так как уверен, что если попадусь ему на глаза, мне конец. Мой разум кричит мне, чтобы я бежал, и бежал очень быстро. Какого чёрта я решил, что это хорошая идея — отправиться за чем-то, что упало с неба? Я поворачиваюсь и планирую сделать именно это: бежать, пока не поднимусь на холм и не спущусь с другой стороны, пока не доберусь до реки, которую пересеку так быстро, что будет казаться, будто я иду по воде. Я сяду в свой пикап и уеду отсюда к чертям собачьим, вернусь в Малый Дом и сделаю вид, что ничего этого не происходило, что это всего лишь какой-то лихорадочный сон, который я в конце концов забуду, вернувшись к своему совершенно тихому и обыденному существованию. Неважно, что я сжимаю в руке перо, приснившееся мне во сне, и сжимаю его так, что щетинки впиваются в мою кожу. Неважно, что меня преследует то, во что я не верю. Неважно, что я тону в этой реке. Всё это не может быть правдой.       Еще один стон издаётся мужчиной («Мужчиной? — отчаянно думаю я. — Мужчиной?»). Хотя я и убедил себя бежать так быстро, как только могу, я замираю, услышав тихий стон, а мои ноги будто прирастают к земле. «Беги! — кричу я себе. — Беги, сукин ты сын!» Но я не бегу. Я замедляю шаг, приближаясь к дереву с частично вырванными корнями, которое накренилось на краю поляны. Оно наклонено под опасным углом, а толстый ствол выглядит так, будто достаточно лёгкого толчка, чтобы он полностью рухнул вниз. Я стою за этим деревом, прижимаясь спиной к шершавой коре, и слышу пронзительный свистящий звук, исходящий из моего рта. По моей коже, всё ещё влажной после перехода через реку, словно пробегает электричество. «Этого не может быть, — твержу я себе. — Это не реально. Я сплю. Я заснул на заправке, и мне просто нужно проснуться. — Я ударяюсь затылком о дерево. Тупая боль. Её недостаточно. — Проснись! — Я опять ударяюсь затылком, на этот раз сильнее. — Проснись. — И снова яркая боль. — Проснись!»       Я всё ещё стою на поляне.       И тут я слышу какое-то движение позади себя.       Я иду вдоль наклонённого к земле дерева, пока не достигаю корней, частично выглядывающих из почвы. Я приседаю и, стараясь остаться незамеченным, выглядываю сквозь лабиринт из земли и корней. Кратер хорошо виден, и, пока я наблюдаю, мужчина медленно садится. Невероятно, но чёрные линии, выжженные в земле вокруг него, поднимаются вместе с ним, словно связаны с ним невидимой силой. Частицы обугленной земли осыпаются вниз, будто снег из пепла. Они похожи на обгоревшие кости — останки чего-то, что должно быть величественным, а не выглядеть так зловеще. Меня накрывает тяжёлый холод ужаса, и зубы начинают предательски стучать. Уверенный, что он слышит стук даже на том расстоянии, что нас разделяет, я хватаюсь за челюсть, удерживая рот неподвижным и стараясь не обращая внимания на дрожь в руке. Я сжимаю кожу так сильно, что наверняка завтра появится синяк, но боль пробивается сквозь ту мглу, что опустилась на меня после решения добраться до отметки в семьдесят семь миль. Словно луч света пробил мрачную завесу и обрушился на меня сплошным потоком, так что я будто ослепительно загораюсь изнутри.       Мужчина глухо кряхтит, когда поднимается с земли, выглядя громоздким и устрашающим. Обгоревшая чернота поднимается вместе с ним, ниспадая на его плечи, трепеща и подёргиваясь. Он огромный, гораздо больше, чем мне сначала показалось. Он выше меня как минимум на шесть дюймов, а весит на добрую сотню фунтов больше. Одеяние, прикрывающее его торс, сползает набок, обнажая половину груди. Тёмно-рыжие волосы покрывают кожу на его груди, и на миг я успеваю задуматься о том, каков бы они были на ощупь, но тут сердце начинает бешено колотиться, а мужчина открывает глаза и смотрит прямо туда, где я прячусь.       Конечно же, он меня видит, я замираю, всё ещё зажимая рот рукой. Тихий скулёж слетает с моих губ, и мужчина прищуривается. Но затем он отворачивается и смотрит через плечо на черноту, висящую позади него. Он тянется вверх гигантской ладонью, прикасается к обугленной штуке («Крыло, крыло, крыло») за его левым плечом и слегка склоняет голову набок. Потом происходит нечто странное: он перекатывает плечи, будто разминает затёкшее место, и трясёт всей верхней частью тела, как собака, стряхивающая с себя влагу. Из меня вырывается ещё один звук — короткий, нервный смешок, похожий на лай, — но он мгновенно обрывается, когда обугленная чёрная тьма позади него отрывается от земли и взмывает вверх, вращаясь, будто её втянуло в торнадо. Покрутившись недолго, она резко разлетается во все стороны и затем сыплется вниз, оседая на лесном настиле.       Он снова смотрит в мою сторону. А затем начинает подниматься по склону кратера.       «Вероятно, стоило бы бежать», — размышляю я, но тщетно. Ноги по-прежнему не слушаются.       Мужчина достигает вершины кратера и замирает там, осматривая поляну перед собой. Он поднимает взгляд к небу и закрывает глаза. Его губы шевелятся, и он издаёт низкий рокочущий звук, но я не могу разобрать слов. Я напрягаю слух, потому что для меня вдруг становится важным узнать, что он говорит, расслышать каждое слово, вылетающее из его уст. Голос отца шепчет мне на ухо, говоря, чтобы я слушал, говоря, что мне просто нужно слушать. Я наклоняюсь вперёд сильнее, и нос касается тончайшего, словно бумага, корешка. Щекотно. Нос невольно морщится. «Нет. Нет! Нельзя…» Слишком поздно. Я чихаю. Звук разносится, словно выстрел.       Я снова поднимаю взгляд. Поляна пуста.       В голове начинает бить тревога. «Убирайся к чёрту отсюда! — кричу сам себе. — Беги и не оборачивайся!» Я разворачиваюсь и встаю, продолжая смотреть через плечо, когда начинаю бежать. Шаг, два шага, три…       Я врезаюсь во что-то невероятно твёрдое, теряю равновесие и падаю на спину. Моя голова ударяется о землю, и в глазах вспыхивают яркие огни. Я издаю стон и тяну руку вверх, чтобы схватиться за затылок.       Надо мной разносится низкий, глубокий смешок. Щурясь, я приоткрываю один глаз.       Мужчина из кратера стоит надо мной и смотрит на меня сверху вниз так, словно я самое интересное, что он когда-либо видел в своей жизни. Его голова слегка наклонена влево, а тёмные глаза кажутся чёрными в лунном свете, пробивающемся сквозь облака. Он ухмыляется, обнажая крепкие зубы, и на мгновение мне кажется, что он собирается сожрать меня заживо. Затем он заговаривает и переворачивает мой мир с ног на голову.       — Бенджамин Эдвард Грин, — произносит он, а голос его льётся надо мной, словно тёплая вода. Он звучит невероятно радостно, и в животе от этого у меня всё сводит узлом. — Двадцать один год. Родился 17 февраля 1991 года под аметистовой луной в 2:32 утра. Родители: Лола Энн Грин и Эдвард Бенджамин Грин. — Когда он произносит имя моего отца, в его глазах пробегает мимолетная тень, но она тает прежде, чем я успеваю убедиться, что она там есть. Я не уверен, что всё это мне не привиделось. — Бабушки и дедушки: Джеральд и Линда Грин, а также Марк и Сара Фисетт. — Он замолкает и смотрит на меня.       — Э. — И это всё, что я могу выдавить, потому что разум мой уже начинает давать трещины. Как бы я ни старался всё отрицать, какими бы нереальными ни казались последние двадцать четыре часа («О, всё началось гораздо раньше», — думаю я отстранённо), я не могу игнорировать мужчину, стоящего надо мной. Я не в силах игнорировать его голос — голос, который я упорно не хочу узнавать, но всё же узнаю. Он звучит откуда-то издалека, будто это сон…       тебя здесь быть не должно       …из которого я всё ещё не вырвался. Он всё ещё смотрит на меня, ожидая хоть какой‑то реакции, но я будто снова у той реки из сна, всё ещё чувствую его руку, обхватывающую меня за грудь, и его огромное тело, прижимающееся к моей спине…       ты утонешь       …будто меня нужно спасти, будто я — нечто драгоценное, что он должен удержать. Глаза начинает жечь, потому что…       я не могу этого допустить       …часть меня вовсе не хочет, чтобы это оказалось сном. Какая‑то крошечная, скрытая частичка меня хочет, чтобы всё это было настоящим, чтобы он и вправду стоял надо мной, потому что тогда это бы значило, что я больше не один. И пусть я почти уверен, что он собирается меня убить, но я хотя бы не буду один. Вдруг мои мысли начинают путаться, а перед глазами появляется лёгкая дымка. «Это слишком, — проносится у меня в голове. — Для меня это уже перебор».       Мужчина наклоняется ко мне, и его улыбка растягивается ещё шире. Она такая зубастая.       — Бенджи, — зовёт он, и его голос звучит так чертовски счастливо, что меня пробирает до костей, и я вздрагиваю. Он тянется ко мне и прикасается к моей правой руке, его лицо полно изумления, а тёмные глаза сверкают. Я опускаю взгляд туда, куда он смотрит, и вижу перо в своей руке, изогнутое и взъерошенное, но всё же удерживаемое мной.       Кажется, он собирается снова заговорить, но затем резко поднимает голову и быстро выпрямляется, глядя на запад, в сторону Розленда, как будто его спугнули, как будто он слышит что-то, чего я не могу услышать. Я почти ожидаю, что его уши дёрнутся и встанут торчком, как у собаки. Теперь он напряжён, плечи неподвижно застыли. Я хочу спросить, что случилось, но не смею. Ту акулью улыбку больше не видно, вместо неё на его лице проступает всё более угрюмое выражение       — Что случилось? — слышу, как я хрипло спрашиваю, и мир вокруг сужается до туннеля. — Что не так?       — Другие, — резко отвечает он, и на его лице читается гнев. — Они приближаются. Я вижу их нити. Пора уходить.       — Я устал, — тихо говорю я, и мой голос звучит так отдалённо. — Извини. Не думаю, что опять смогу перейти через реку. — Я закрываю глаза и начинаю падать.       Прежде чем окончательно отключиться, я чувствую, как меня подхватывают сильные руки и крепко сжимают в объятьях. Когда меня поглощает тьма, я слышу голос, который произносит:       — Я безопасно переправлю тебя через реку. — И эти слова следуют за мной, когда я вырубаюсь.

***

      В темноте я слышу следующее:       Здоровяк Эдди заверяет:       — Когда мы закончим, это будет такая конфетка. Просто подожди и увидишь, Бенджи. Когда мы приведём машину в порядок, она будет мурлыкать и блестеть, и сто́ит солнцу лечь на неё как надо — у тебя ёкнет сердце, и ты поймёшь, что такое настоящая любовь. И она будет светиться.       Нина Фисетт изрекает:       — Время было синее, ветер дул вокруг меня. Мы знали, что синий он, и знали, что у нас есть дела. Я вижу его везде — в утре, в тени и огнях. Что сделал ты? Он синий, что же сделал ты, скажи мне тогда?       Новый голос, странный голос:       — Я переправлю тебя через реку и уведу подальше, потому что они идут, а я не могу понять, кто они. Почему я не могу понять, кто они? Почему ничего не работает? О, Отец, слышишь ли ты меня? Я всего лишь твой смиренный слуга. Помоги мне защитить Бенджамина Эдварда Грина. Помоги мне сделать то, что я должен, чтобы сохранить его в безопасности.       Раздаётся женский голос:       — С вами Джанет Тадеско — ведущая новостей на «Четвёртом канале». Я нахожусь у отметки в семьдесят семь мили на шоссе Олд-Форест, недалеко от Розленда. Как вы видите, за моей спиной спасательные службы пытаются убрать пикап, который, похоже, потерял управление и перевернулся в реку Ампква. Нам сообщили, что водитель и единственный пассажир — 47-летний Эдвард Грин из Розленда — был признан мёртвым на месте. На данный момент неясно, как долго Грин находился в Ампкве и была ли его смерть вызвана ударом или же река сыграла свою роль. Мы сообщим больше по мере развития событий.       Мой отец:       — Уже десять лет, Бенджи? Скоро ты вырастешь и, вероятно, будешь выше меня! Ты станешь большим человеком и покоришь этот мир. Только подожди.       Пастор Томас Ландерос читает панихиду:       — Мы предаём земле человека, который был мужем. Отцом. Другом — и для меня, и для всей нашей общины. Замысел Божий может казаться нам непостижимым сейчас, и он может даже вызвать у нас гнев, но будьте уверены: у всего есть своя причина, даже если она скрыта от наших глаз. Книга Исайя, глава 41, стих 10: «Не бойся, ведь Я с тобою; не страшись, ведь Я — твой Бог. Я укреплю тебя и помогу тебе; Я поддержу тебя спасающей правой рукой Моей».       Глубокий голос, сильный голос, который становится всё более знакомым:       — Вода была ледяная! Дерьмо. Пикап. О, я люблю этот пикап. Похоже, мне придётся вести. Ну если только ты не захочешь проснуться и сесть за руль. Было бы здорово, сделай ты это прямо сейчас. Не уверен, насколько я могу быть хорош в вождении. Я понимаю суть, но иногда ведь всё сложнее, чем кажется.       Моя мать причитает:       — Его нет, Бенджи. О, Боже мой, Здоровяка Эдди, больше нет. Я не знаю как… о, Христос. Этого не может быть. Это неправда. Моё сердце… о, как же болит моё сердце.       Кристи Фисетт говорит:       — Теперь ты можешь наконец-то поспать. Мы останемся здесь столько, сколько тебе нужно. Иногда труднее всего просить о помощи именно тогда, когда она нужна больше всего. Так что нет необходимости просить нас. Мы знаем, что тебе нужно. Ты спи, а мы позаботимся о тебе.       Здоровяк Эдди рассказывает:       — И тогда я встал на одно колено и… Лола, прекрати меня бить! Ха-ха-ха! Бенджи должен это услышать! Он уже достаточно взрослый! Так вот, как уже упомянул, я встал на одно колено и сказал: «Лола Фисетт, у меня сейчас нет кольца. У меня сейчас мало денег. На самом деле у меня сейчас почти ничего нет, кроме моего большого члена, но если ты обещаешь выйти за меня замуж, я буду заботиться о тебе всю оставшуюся жизнь». И знаешь, что она ответила? Она посмотрела мне прямо в глаза и выдала: «Твой член не такой уж большой!».       Шериф Григгс:       — Прости, Лола. Похоже, здесь нет признаков преступления. Кажется, Здоровяк Эдди просто отвлёкся по пути из города и потерял контроль. Совсем нет признаков, что его намеренно подрезали на дороге, и поверь мне, мы всё тщательно проверили. Я бы не закрыл это дело, если бы не был на сто процентов уверен. Ты знаешь меня с детства, а Здоровяк Эдди знал меня ещё дольше. Мы все выросли бок о бок, вместе с твоими сёстрами. Ты знаешь, что я человек слова. Клянусь       Я подслушиваю, как Мэри Фисетт произносит:       — Я знаю, что он тебя любил, Лола, но он буквально боготворил землю, по которой ходил Бенджи. Не было ничего, чего бы Здоровяк Эдди не сделал для него. Но его здесь больше нет, а ты — есть. И тебе нужно помочь ему. Ты теряешь его, Лола. Прошло почти два года после аварии, а Бенджи отдаляется всё дальше и дальше. Тебе нужно что-то сделать, пока не стало слишком поздно. Он тонет, дорогая, и я не знаю, как долго он ещё сможет держаться. Ты потеряла мужа, но он потерял отца — единственного, который у него когда-либо был.       Тот сильный голос:       — Ладно, насколько это может быть сложно? Ты десятилетиями наблюдал, как это делают люди. Просто вставь эту ключ-штуку в ту дырку и передвинь эту палку в положение «D». Я могу это сделать. Я водитель. Я могу это сделать. Благослови меня, Отец. Пожалуйста.       Здоровяк Эдди говорит:       — Ты мой сын, единственный, кого Бог счёл достойным мне дать.       Здоровяк Эдди продолжает:       — Ты должен быть сильным. Ты должен быть смелым.       Здоровяк Эдди призыват:       — Проснись. Тебе нужно проснуться, Бенджи. Он сошёл с небес, потому что ты позвал его, и тебе нужно проснуться. Он этого ждал, да, но ты помог привести его сюда, в это место. Ты должен помочь ему. Он будет строить из себя крутого, говорить уверенно, но в глубине души вы одинаковы. Ты должен помнить это. Вы одинаковы. Ты скорбишь. Ты думаешь, что один. Он будет нуждаться в тебе так же, как и ты в нём. Почти настало время просыпаться. Почти настало время встать и быть преданным.       Я…       Проснись.       Папа, я не могу просто…       Проснись.       Я так чертовски скучаю…       ПРОСНИСЬ!       Я…

***

      …открываю глаза. Я в кабине синего «Форда», и мы летим сквозь темноту, двигатель пикапа рычит, а фары освещают дорогу перед нами. Я укрыт старой курткой отца, моя кожа всё ещё слегка холодная.       Я смотрю на мужчину, который упал с неба, его большие ладони крепко держат руль в положении «десять и два» — так, как меня учили в шестнадцать. Его глаза широко распахнуты, лоб нахмурен из-за концентрации, губы растянуты в напряжённой улыбке. Я судорожно вдыхаю и перемещаюсь к пассажирской двери, пытаясь увеличить расстояние между нами настолько, насколько это возможно.       — Эй, — произношу я отчётливо.       Он бросает на меня взгляд, тёмные глаза вспыхивают, улыбка становится шире.       — Я за рулём! — восклицает он с восторженным рокотом. — Не думал, что смогу освоиться, но я еду. — Его взгляд не отрывается от моего лица.       — Смотри на дорогу, — шепчу я.       Он игнорирует мои слова, не сводя с меня глаз.       — Ясен пень, я не думал, что у меня получится так быстро. Конечно, я видел, как вы, люди, ездите раньше, и подумал: «Ну не может же это быть так уж сложно?» Очевидно, ты сам бы не повёл, потому что внезапно решил, что самое время грохнуться в обморок.       — Сбавь скорость, — велю я.       — Ну я видел, как ты водишь этот старый пикап, но ты никогда не ездишь так быстро. Ты водишь, как Эйб на той своей маленькой машинке…       — Сбавь нахер скорость! — кричу я ему.       Мой внезапный взрыв ярости пугает его, и он резко дёргает руль влево, «Форд» скрипит металлом и резиной, зад начинает заносить вправо. На мгновение кажется, что весь вес пикапа перемещается на пассажирскую сторону, и я думаю, что мы перевернёмся, но потом всё проходит, и мы начинаем вращаться. Пикап останавливается посередине двухполосной дороги, совершив почти полный оборот, прежде чем заглохнуть. Единственные звуки — это тикание остывающего двигателя и наше учащённое дыхание.       Затем:       — Ты так громко кричишь для столь маленького парня, — говорит мужчина, приподняв правую бровь в знак признания. — Никогда раньше не слышал, чтобы ты так кричал, Бенджи. Даже когда ты действительно был зол.       У меня в голове это не укладывается: эта странная близость, его манера говорить так, словно он знаком со мной всю жизнь. Если задуматься, то кажется, что мой мозг сейчас вообще ничего не может осмыслить. «Наверное, это потому, что я полностью сошёл с ума, — думаю я. — Я совершенно и безвозвратно спятил. Это единственное, что имеет хоть какой-то смысл».       — Кто. Чёрт подери. Ты такой? — спрашиваю я, стараясь игнорировать дрожь в голосе.       Он проводит ладонью по рыжей щетине на лице. Кажется, он старается тщательно подобрать слова прежде, чем заговорить, но это даётся ему с трудом. А это, конечно, делает только хуже. Те, кто подбирают слова, могут солгать.       — Каллиил, — наконец произносит он, избегая встречаться со мной взглядом. — Меня зовут Каллиил, я — ангел-хранитель Розленда и его жителей. И я здесь из-за тебя. Ты позвал меня, Бенджи. Ты позвал, и я пришёл. О, и я всегда хотел сказать тебе, потому что мне было больно видеть тебя таким. Я всегда хотел сказать тебе, как мне жаль твоего отца. Здоровяк Эдди был великим человеком. Он был великим человеком, и мне жаль.       Хотелось бы мне, чтобы он лгал.