мужчина, покоривший город
21 января 2026 г., 10:00
Перед тем, как мы покидаем дом, я заставляю его принять душ (угрюмое: «Не думаю, что мне это понравится» быстро сменяется громким: «Эй, да это же классно!»). Одевается Кэл в то же, что и раньше: белую футболку и джинсы, после чего влезает в старые рабочие ботинки. С немалой тревогой я сообщаю ему, что пока я буду на работе, ему придётся сходить по магазинам и купить себе новую одежду.
— Зачем? — спрашивает он, смотря на то, что на нём одето. — Что не так с этим? И вообще, не думаю, что мне понравится ходить по магазинам.
— Знаешь, ты постоянно говоришь, что тебе что-то не понравится, а в итоге тебе нравится всё, — напоминаю я. — Я ведь ещё ни разу тебя не подводил, верно?
— А тебе нравится ходить по магазинам? — невинно интересуется он.
Я не успеваю скрыть гримасу отвращения на лице. Пытаюсь замаскировать её и говорю:
— Конечно. Ну, иногда.
Он кивает.
— Хотел бы я, чтобы кто-нибудь раньше сказал тебе, что ты ужасный лжец, чтобы мне не пришлось быть первым. Теперь мне неловко.
— Тебе ни капли не неловко, — рычу я ему.
Глаза Кэла лукаво искрятся.
— Неловко, — уверяет он. — Но я всё равно не пойду по магазинам. Я останусь с тобой до самого закрытия. Но если появятся какие-нибудь нити, я пойду по ним, а потом вернусь.
— Тебе нужно сходить в магазин, — вздыхаю я. — Ты не можешь и дальше это носить.
— Почему?
Я запинаюсь, подбирая слова.
— Это… одежда моего отца. Просто… для меня это странно. Видеть её.
Он широко раскрывает глаза и опускает взгляд на себя.
— Прости, — говорит он с болью в голосе. — Я не подумал. Бенджи, пожалуйста, прости меня. — Он начинает стягивать футболку через голову, и я мельком вижу его живот, великолепно мускулистый под рыжеватыми завитками волос. Я на секунду всерьёз подумываю позволить ему продолжать, но решаю, что это уже попахивает извращением, так что останавливаю его, натягивая футболку обратно.
— Пока всё в порядке, — уверяю я, хотя он уже пытается расстегнуть джинсы. Я хлопаю его по рукам. — Это подождёт, пока ты не закончишь с покупками.
Его лицо краснеет, он опускает глаза в пол и что-то бормочет.
— Я тебя не слышу, — говорю я ему.
Он повторяет уже отчётливо.
— У меня нет денег, — бурчит он, глянув на меня, и тут же отводит взгляд. — Без них ведь нельзя ничего купить, да? Так всегда бывает. Нужны деньги, а у меня их нет.
— Хочешь сказать, что Бог тебе не платит? — поддразниваю я.
На его лице проступает ужас.
— Нет! Всё, что я делаю, — ради Него. Он — Творец, Он — мой отец. Его воля — закон, и я должен ей следовать, ибо Он божественен…
— Ладно, всё, — перебиваю я его, пока он не пустился в проповедь. — У меня есть деньги, не переживай.
Он снова мрачнеет.
— Мне нечем тебе вернуть долг.
Я пожимаю плечами.
— Мы же друзья, да?
Кэл колеблется, но потом кивает.
— И ты собираешься тут задержаться? Хотя бы на какое-то время?
Он снова кивает, на этот раз быстрее. Я игнорирую накатившее на меня облегчение.
— Ну тогда, друг мой, тебе нужна новая одежда. А раз ты мой друг, возвращать мне ничего не нужно.
Тот смотрит подозрительно.
— Не знаю, — тянет он.
— Я разрешу тебе сегодня самому доехать на пикапе до города.
Его глаза загораются.
— Правда? Ух ты. Этот пикап просто конфетка. Значит, ты дашь мне его повести, а мне всего-то и нужно, что взять твои деньги, которые я не смогу вернуть, пойти по магазинам, которые я, скорее всего, возненавижу, потому что ты их не любишь, и купить одежду вроде той, что на мне сейчас?
Господи Иисусе.
— Э-э. Именно так.
Он расплывается в широкой улыбке.
— Ну ладно, здорово! Спасибо, Бенджи. Обожаю этот пикап. Он такая конфетка, да?
Я улыбаюсь в ответ.
— Такая конфетка.
***
Четыре часа спустя я сожалею, что позволил Кэлу выйти из поля моего зрения. Я отправил его по магазинам с чёткими инструкциями (Ты не можешь подходить к незнакомым людям и сходу выкладывать их имена, даты рождения, семейное положение и всё, что ещё взбредёт тебе в голову. Почему нет? Людям это покажется странным. Но это мой способ помнить каждого! Я понимаю, но если вся идея в том, чтобы ты оставался незамеченным, нельзя выдавать себя в первый же день. Дай людям самим представиться, если они захотят. Ты ведёшь себя так, будто я не умею разговаривать с людьми, Бенджи. Кэл, ты не умеешь разговаривать с людьми. Ну прояви хоть каплю веры, а? Слышать такое от ангела просто уморительно). Я нашёл для него старый бумажник, которым не пользовался уже много лет, и сунул туда приличную пачку наличных. Я осознал, что веду себя словно курица наседка, когда спросил, умеет ли он вообще пользоваться деньгами. — О, не знаю, Бенджи, я ведь всего лишь двести лет наблюдал за людьми. — Этот ублюдок бывает чертовски саркастичным, когда захочет. Что само по себе — парадокс. Даже спустя два дня я вижу, сколько в нём граней. Возможно, слишком много. Бывают моменты, когда от него исходит такая сила, что меня буквально вдавливает в землю. Стоит загнать его в угол, и он бросится в ответ. Стоит его разозлить, и это сразу отразится у него на лице — и не дай вам Бог, если его ярость обернётся против вас. В такие минуты я действительно верю, что он ангел, и я действительно верю, что он хранит нас, как и говорит. А потом проявляются его другие стороны, особенно в те моменты, когда он кажется неуверенным, колеблющимся. Большая часть его неуверенности связана с вещами, которые я воспринимаю как само собой разумеющееся, и наблюдать за его попытками адаптироваться странно забавно. Его изумление выражается почти с детской наивностью. Он видит то, что я давно разучился замечать, словно переживает всё впервые. И цепляет его то, что на первый взгляд, кажется пустяком: маршмэллоу, рассвет. Когда солнце поднимается над горизонтом, на его лице появляется чистейшее изумление, и он закрывает глаза, когда первые лучи касаются кожи и согревают его. Я стараюсь не думать о том, какой была его жизнь на Небесах. Судя по всему, это холодное и одинокое место, даже если ты работаешь на Бога. И есть ещё его тёмная сторона. «Я заберу тебя и всех, кто тебе дорог, во тьму». Я не хочу думать об этой стороне. Не хочу знать, что такое «тьма». Прошло всего два дня с тех пор, как он упал с неба, но за эти два дня я понял, как мало знаю о мире. Что случится, если он направит свой гнев на меня или на мою семью? На этот город? На каждую услышанную мной историю о добром ангеле, всегда находилась противоположность — ангел возмездия. Тёмные пророчества. Огненные мечи. Дьявол тоже когда-то был ангелом. Я знаю, Кэл что-то от меня скрывает. Не знаю, сколько из этого можно списать на его так называемую потерю памяти. Она кажется слишком удобной, чтобы я мог поверить. Однако я испытываю стыд, сомневаясь в нём. Не знаю, могу ли я ему доверять, но как я могу в нём сомневаться? Не помогает и то, что мои мысли полностью спутались из-за разговора, который я подслушал у дома шерифа. Возможно, я слишком успокоился после того, что случилось со Здоровяком Эдди. После его смерти внутри меня пылал огонь, настолько яркий, что мог поглотить меня целиком. Может быть, как и любой внезапный пожар, он вспыхнул так ярко и горячо, что погас сам по собе, оставив только обугленные остатки. Но под слоем горя я всё ещё чувствую, как тлеют угли, ожидая искры. Я не питаю иллюзий насчёт того, о чём говорили мужчины в доме Григгса прошлой ночью. Я, может, и не самый умный человек на свете, но то, как откровенно они упоминали меня, не оставляло пространства для неверных толкований. Я не знаю, как их так называемая «организация» связана с моим отцом, но связь есть. Точно. Визитка агента ФБР лежит у меня в бумажнике, скрытая от посторонних глаз. Три дня назад жизнь была тихой. Привычной. Одинокой. Даже замкнутой. Я понимал, чего ожидать от мира, — хотя бы от моего скромного уголка. Я знал, что у него есть зубы и он может откусить протянутую руку, если отвлечёшься. Я знал, что проще бежать, прятаться и закапываться в своём горе. По крайней мере там я мог позволить душе истекать кровью столько, сколько ей нужно. Я знал, что тону. И меня это устраивало. А теперь? Теперь всё вот так: Через тридцать минут после того, как Кэл уходит, я уже всерьёз жалею, что позволил ему гулять одному, и корю себя за саму эту идею. Я пытаюсь убедить себя, что он взрослый мужчина. Взрослый мужчина, который только что ел «Lucky Charms» и принимал душ впервые в жизни. Я выхожу к заправке, оглядывая Поплар, но знакомой рыжей шевелюры уже нигде не видно. Я возвращаюсь внутрь. И начинается. В магазин на заправке заглядывает Элоиза Уоткинс. Раньше она была библиотекарем, пока библиотеку не закрыли из-за сокращения бюджета. Обычно по пятницам она заходит за пачкой сигарет «Virginia Slims 120», каждый раз уверяя меня, что это последняя, что на этот раз она серьёзно. Она прикончит эти сигареты за выходные, докуривая последнюю на веранде в воскресенье вечером. В понедельник она всем заявляет, что бросила курить, что даже не чувствует тяги, «и почему люди думают, что это сложно»? А в пятницу снова приходит за новой пачкой. Поэтому странно, что она появляется в среду, её глаза сияют. — О, Бенджи! — восклицает она, подходя к прилавку. — Ты говорил обо мне? Я улыбаюсь, не понимая, к чему она. — Ты на пару дней раньше. Что ты имеешь в виду под «говорил о тебе»? — Я просто обязана была зайти и сказать, что ты молодец, — произносит она с ухмылкой и тянется через прилавок, чтобы потрепать меня по голове. — Он просто великолепен! Я в замешательстве. — Эм, что? — И тут меня осеняет: «О, это вряд ли приведёт к чему-то хорошему». — Твой джентльмен, — поясняет она, и её улыбка становится чуть хищной. — Он остановил меня по дороге в салон и спросил, где тут магазин с брюками. — Ох, чёрт, — стону я. — И что ещё он сказал? Она смеётся. — Он сказал, что ему нельзя было мне этого говорить, но он знает моё имя и когда у меня день рождения. И эта его улыбка, что он мне подарил… — Она мечтательно хлопает ресницами, смотря на меня. — Я даже не знала, что ты помнишь, когда у меня день рождения. Или что тебе не всё равно, — мурлычет она, накрывая мою ладонь своей. Я отдёргиваю руку, будто её обожгло. — Элоиза, тебе шестьдесят лет. И я гей. Она вздыхает и отстраняется. — Да, есть такое, — подтверждает она. — Но будь у меня такой экземпляр, как тот мужчина, я бы тоже ни на кого больше не смотрела. Я яростно краснею. Это то, о чём я никогда не заговорю вслух. Никогда. — Я не… мы не… он не… я не уверен, что ты имеешь в виду. Элоиза приподнимает бровь. — Ну, по крайней мере, один из вас уверен. Он сказал, что ты принадлежишь ему и что он пришёл, потому что ты в нём нуждался. Я снова стону, уронив голову на руки. Она смеётся и гладит меня по затылку. — Любовь — сложная штука, правда? — замечает она — Мы не… — В любом случае, я просто хотела забежать и сказать, что у тебя безупречный вкус, дорогой. Кто бы мог подумать? — Она разворачивается и удаляется. Я почти решаю закрыть заправку и пойти разыскивать этого ублюдка, когда в мини-маркет заходит миссис Тейлор Кларк из «Кларк» — среднего продуктового магазина на другом конце Поплар. Похоже, она встретила на улице перед своим магазином одного весьма крупного мужчину, который открывал и закрывал дверцу стоявшего на тротуаре морозильника со льдом. Когда она спросила, что джентельмен делает, он объяснил, что просто сравнивает тепло весеннего воздуха с внезапным порывом холода из морозилки. Он притянул её к себе своими большими руками, чтобы она испытала тот же порыв холода. Незнакомец рассмеялся, и она не смогла не рассмеяться вместе с ним. По всей видимости, этот джентльмен отправился покупать одежду, как и приказал Бенджи, но, если по секрету, он думал, что возненавидит шопинг. Но он сказал, что это было то, чего хотел Бенджи, а он сделает для Бенджи всё, что угодно, так что он отправится в путь если она лишь укажет ему дорогу к магазину брюк. — Я хотела залезть на него, как на дерево, — признаётся она мне, яростно краснея и, без сомнения, думая о мистере Кларке, оставшемся в их магазине. Ещё через десять минут заходит Джимми Лотем из хозяйственного, докладывая, что только что помог странному типу выбрать пару ботинок. Оказывается, этот тип сказал Джимми, что ему нужны хорошие ботинки, потому что он будет работать со своим другом Бенджи, а если потребуется помощь кому-то в городе, он обязательно поможет, особенно если его позовут. «Ох, и кстати, как там мама Джимми?» — поинтересовался парень. Джимми, слегка удивлённый, спросил, откуда он знает про его мать. Тот немного помолчал, а потом ответил, что Бенджи ему рассказал. Джимми, не сумев удержаться (и, если честно, тронутый так, как его не трогали уже очень давно), поведал, что дела у матери идут плохо: рак вернулся, и она больше не в состоянии переносить очередные курсы химиотерапии. Этот странный тип взял Джимми за руку и сказал: «Ты будешь скорбеть, когда она уйдёт, но знай: когда это случится, её заберут в место, где её будут чествовать и почитать за прожитую жизнь. И однажды ты снова будешь с ней». — Это звучало так, будто он знал, Бенджи, — произносит Джимми, сдерживая слёзы. — Будто он знал, как мне страшно. Он ушёл, прежде чем я успел что-то сказать. Ты ведь поблагодаришь его за меня? Или, может, он ещё как-нибудь зайдёт? Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Но на этом всё не заканчивается. Приходят ещё люди. Кто по двое, кто небольшими группами. Но чаще — по одному. Большинство заходят из чистого любопытства: хотят узнать, откуда взялся рыжеволосый мужчина. Он просто представлялся на улице и объявлял людям, что теперь он со мной. Многие восприняли это совсем не так, как следовало, и мне было нелегко объяснять нашу связь, видя их улыбки и взгляды, полные якобы понимания того, чего на самом деле нет. Он был милым, говорили они. Добрым. Немного странным, да. Но счастливым. И светлым. Ох, каким же он был светлым. Некоторые рассказывали, что он говорил с ними дольше. Джона Стрикленда он уверил, что его кризис веры пройдёт и что Бог будет ждать его. Джон признаётся, что не может вспомнить, как вообще зашла эта тема, но рад, что зашла, потому что несколько слов Кэла имеют больше смысла, чем всё, что он слышал за последние годы. — Думаю, мне стоит об этом помолиться, — говорит он мне, поражённый собственными словами. А ещё была Маргарет Симс — худенькая молодая женщина, которая работала секретарем у старого доктора Хьюарда. Кэл говорил с ней, пока она сидела на солнце, отдыхая. Он поделился тем, что рад, что больше не один, что у него давно не было с кем поговорить. «А потом Бенджи нашёл меня, — якобы произнёс он ещё до того, как назвал ей своё имя. — Или я нашёл его. Я пока не уверен. Может, мы нашли друг друга одновременно. Думаю, это не так уж важно». Он сидел с ней на солнце и говорил, что не хочет, чтобы кто-то ещё чувствовал себя одиноким. Она призналась, что скучает по бабушке, умершей в прошлом году, и что тоже чувствует себя одинокой. «Думаю, она бы не хотела, чтобы ты так себя чувствовала, — сказал ей Кэл. — Жизнь для живых. Пора тебе жить». — Потом он чмокнул её в лоб, встал и помахал рукой, уходя. «Жизнь для живых». И другие: Терри Мур говорит, что в его глазах была доброта, но и грусть тоже. Ларри Робертс рассказывает, что Кэл пожал ему руку и говорил о рассвете, который видел сегодня утром, о том, какими живыми были цвета. Дженис Эванс не может толком объяснить, что он ей сказал, но признаётся, что впервые с тех пор, как в прошлом году умерла её дочь, она смогла разглядеть что-то сквозь туман отчаяния. Рози Дункан из закусочной звонит, чтобы поделиться тем, что Кэл зашёл и попросил миску зелёных штучек из «Lucky Charms». Когда она сообщила, что у неё таких нет, он улыбнулся и сказал, что ничего страшного. Он так её очаровал, что она отправила одного из официантов в «Кларк» за коробкой этих хлопьев, и потом Кэл сидел за стойкой и выбирал зелёные клеверочки. И всё больше. И больше людей. Всего, за четыре часа, я насчитал сорок три человека. Но последний почти ломает меня. В магазин заходит моя мама. — Привет, — произношу я, в десятый раз за минуту глядя в окно, пытаясь рассмотреть, не возвращается ли Кэл обратно. — Бенджи, — приветствует она. Подходит к холодильнику, берёт бутылку воды и возвращается к прилавку. Она внимательно меня разглядывает, хотя я не знаю, что именно надеется увидеть. — Итак, — говорит она. — Итак, — повторяю я, играя по её правилам и надеясь, что разговор не пойдёт туда, куда я думаю. — Я была в городе, делала поставку для Рози, — сообщает она. — И заодно забрала заказ для фестиваля «Прыжок в лето». — О? — Ага. — Большой заказ? Она пожимает плечами. — Наверное. Организаторы хотят пироги. Много пирогов. Больше, чем в прошлом году. Видимо, лето без пирогов никак. — Это хорошо, — бросаю я, снова косясь в окно и вытягивая шею, чтобы увидеть, что происходит в конце улицы. — Что-то ищешь? — спрашивает она. — Или кого-то? Я смотрю на нее с настороженностью. — Уверен, я не понимаю, о чём ты. — Уверена, что понимаешь. Я стону. — Он и до тебя добрался? Та качает головой. — Нет, но шум он поднял изрядный. Все только о нём и болтают. И представь моё удивление, когда все начали задавать мне вопросы. Вопросы, на которые я понятия не имею, как отвечать. Как Бенджи и Кэл познакомились? Надолго ли Кэл остаётся? У них всё серьёзно? — Мам, это не… Она перебивает меня: — Ты о нём заботишься? — Ну… да, наверное. Он мой друг. — «Мой ненормальный, очень странный друг, который свалился с неба». — Друг? — Слишком много смысла вложено в это слово. Я понимаю, что она хочет сказать. Я краснею. — Всё не так, как кажется, — пробую я снова. — Не так? — Нет. — А он об этом знает? — Кэл просто… очень дружелюбный. — Дружелюбие — это не когда ходят и говорят людям, что ты ему принадлежишь, — замечает она. Я морщусь. — У него есть привычка говорить так, будто он сам не понимает, что несёт. — Вот как? — Ага. — И он ходил… куда? Покупал одежду, которую ты велел ему купить? Я ненавижу маленькие города. — Мам, всё не так, как ты думаешь. — Потом я останавливаюсь, задумываюсь и позволяю себе разозлиться. — И даже если бы так и было, то какое тебе до этого дело? Мне двадцать один. Я живу в своём доме, под своей крышей. Моя жизнь — это моя жизнь. — Я это не оспариваю, Бенджи, — вздыхает она. — Я это знаю. Поверь, из всех людей на свете я, наверное, знаю это лучше всех. И я не пытаюсь… Бенджи, я просто волнуюсь. — О чём? Она отворачивается и смотрит в окно, наблюдая за Поплар. — Независимо от нашего положения в этом городе, независимо от того, какую добрую память о себе оставил твой отец, Розленд всё равно маленький город. Здесь будет предвзятость. Ты должен это понимать. — Предвзятость будет везде, куда бы я ни пошёл. — Это не главное, — резко кидает она, не глядя на меня. — Мам, всем на меня плевать. Им… ёбаные пидоры надо убрать их прямо сейчас — … нет дела до меня. — Может, раньше было и так, но сейчас? Бенджи, ты вообще хорошо знаешь этого парня? — Между нами ничего нет! — Теперь я уже действительно злюсь. — Но ты хочешь, чтобы было, — произносит она, поворачиваясь ко мне. — Бенджи, я вижу это по твоим глазам. Даже сейчас. В них есть что-то… чего я не видела уже очень давно. Не с тех пор, как… — Она не может договорить. Я опускаю взгляд на свои руки, царапая ногтем скол на прилавке. — И это вызывает у тебя сомнения? — горько спрашиваю я. — Ты видишь меня счастливым и хочешь это остановить? Насколько, чёрт побери, это вообще справедливо? — Бенджи… — А с каких пор тебя вообще печёт, что я гей? Раньше это никогда не было проблемой. По крайней мере, для папы. — Твои слова несправедливы, — вступается она, задетая. — Я так же на твоей стороне, как был твой отец. Я чувствую себя сволочью, но она пытается загнать меня в угол. — У тебя иногда очень странные способы это показывать. — Но… Я отмахиваюсь от неё. — Неважно. Ничего не случится. Тебе не о чем волноваться. Мы слишком разные. — «Мягко сказано». Она колеблется, явно неуверенная, но потом тянется и накрывает мою ладонь своей. — Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности, — произносит она, и голос у неё срывается. Когда я поднимаю взгляд, она сердито трясёт головой, очевидно, злясь на себя за то, что разрыдалась передо мной. — Ты всё, что у меня осталось. — У тебя есть Трио, — возражаю я, стараясь не отдёрнуть руку. — Ты всё, что у меня осталось от него, — добавляет она, и я понимаю. — Мам, — вздыхаю я, не желая больше об этом думать. — Кэл — хороший… парень. Просто дай ему шанс, ладно? Та кивает, проводя ладонью по глазам. — Всем он, кажется, нравится, — мягко усмехается она. — Я просто переживаю за тебя. — Да. Ты всё-таки моя мама. Это вроде как часть твоей должностной инструкции. — И не вздумай об этом забывать, — настаивает она и наклоняется, целуя мою руку на прилавке. Я отворачиваюсь, прежде чем глаза начинает предательски щипать. Мама берёт свою бутылку воды и направляется к выходу. — Я жду вас обоих на ужин в ближайшее время, — бросает она через плечо, и наше редкое проявление чувств словно остаётся между нами тайной. — Если он собирается здесь задержаться и заставлять тебя таращиться в окно с таким выражением лица, мне нужно с ним познакомиться. — Она выскакивает за дверь прежде, чем я успеваю ответить. — Я не таращусь в окно! — кричу я ей вдогонку, хотя, конечно же, именно этим и занимался. Она машет рукой, будто не слышит. Я хмуро смотрю ей вслед. И всё ещё хмурюсь, когда через тридцать минут Кэл входит в магазин, держа кучу пакетов в руках. — Бенджи, — произносит он с ухмылкой. — Ты, — рычу я ему, — вляпался по уши. Он наклоняет голову на бок, вовсе не выглядя испуганным. — Почему? Эй, я, кстати, не так уж и возненавидел шопинг, как думал. Было даже вполне ничего. Я купил штаны в магазине брюк, и нашёл ботинки, которые едва мне подошли по размеру, и я почти отказался от их покупки, потому что зачем вообще носить ботинки, если можно просто ходить босиком… — Думаю, мне не нужен подробный отчёт о всём твоём дне, учитывая, что все, с кем ты говорил, уже успели мне его пересказать. Кэл хотя бы выглядит слегка виноватым. — А. Да. Насчёт этого. Понимаешь, я не хотел быть грубым, а люди смотрели на меня так, будто не знали меня, так что… — Потому что они тебя не знают, — напоминаю я сквозь зубы. — Ну да. И мне стало неловко, потому что я знаю их, и я подумал, что будет грубо, если я не представлюсь. А потом мы начали болтать о разном и, прежде чем я понял, я поговорил с кучей людей. Но за покупками я всё-таки сходил, как ты просил, — оправдывается он, показывая пакеты. — Хотя и не хотел. Я не верю своим ушам. — Ты пытаешься вызвать у меня чувство вины? — Получается? — Нет! — Оу. — Кэл! — Бенджи. — Он улыбается, и у меня сбивается дыхание. Он ставит пакеты на пол и делает шаг к прилавку. — Ты смотришь на меня иначе, — замечает он с неподдельным интересом. Я отступаю на шаг. — Ничего подобного, — огрызаюсь я. — Я просто волновался. Ты не можешь ходить и вести себя вот так! Он хмурится. — А как ещё мне себя вести? Если я что и понял о человеческой природе, так это то, что жизненно важно быть собой. — Ты не человек, — напоминаю я и тут же жалею о своих словах, когда его лицо меркнет. — Я знаю, — тихо отвечает он, опуская глаза на свои руки. — Я не это имел в виду… — Всё в порядке. Ты прав. Я не человек. И не должен вести себя как человек. — Он качает головой. — Но из всех людей, Бенджи, я думал, что именно ты поймёшь, каково это — быть другим. Дерьмо. Я его ранил. Наверное. — Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Он снова поднимает на меня взгляд. — Со мной ничего не случится, — пытается он меня успокоить, и кроткая улыбка возвращается на его лицо, словно он надеется, что следующие слова мне понравятся. — Знаешь, что я сегодня понял? — Что? Он опирается на прилавок, напрягая свои огромные руки, и ткань рубашки натягивается на его бицепсах. — Я, по сути, крупнее всех в городе, — уверенно произносит он. Снова напрягает мышцы. Ловит мой взгляд и улыбается ещё шире. — Многие говорили мне, какой я большой. И каким сильным выгляжу. — Правда? — едва выдыхаю я. — Да. Одна женщина даже хотела, чтобы я пригласил её на ужин. Она сказала, чтобы я ей позвонил. Я ответил, что у меня нет телефона, и тогда она сказала, что ничего страшного, ведь мы можем просто пойти в укромное местечко за углом, где нас никто не увидит. Я закипаю. — Она так сказала? — Я шиплю, не в силах остановиться. Наверняка это была та тупая сучка Сьюзи Гудман из аптеки. Эта чёртова шлю… — Нет, — отвечает он, и глаза у него искрятся. — Это была шутка. Сегодня я понял, что мне нравится юмор. И что я всё-таки умею шутить. Оказывается, я довольно смешной. Разве это не здорово? Я отворачиваюсь. — Ублюдок, — бормочу я. — Посмотри на меня, — просит он, и его голос меняется, становясь ниже, сильнее. Я не могу остановиться. Я не хочу останавливаться. Он смотрит мне в глаза, и я задерживаю дыхание. — Да, — наконец говорит он уверенно. — Ты смотришь на меня иначе. «Чёрт возьми». — Почему ты говорил людям, что я тебе принадлежу? Кэл ухмыляется. — Потому что так и есть. Все здесь принадлежат мне. Я ангел-хранитель Розленда. Это моя работа. Вы все принадлежите мне. — О, — тяну я, и не могу скрыть разочарование в голосе. Кэл отворачивается от прилавка, чтобы поднять пакеты. — Но ты больше, чем остальные, — бросает он через плечо, направляясь в маленькую подсобку сзади. Я смотрю ему вслед. «Я вижу это по твоим глазам, — шепчет у меня в голове мама. — Даже сейчас. В них есть что-то». «Ты понадобишься ему так же, как он понадобится тебе», — вторит Здоровяк Эдди. «Ты смотришь на меня иначе». Я по уши в дерьме.
