разоблачение
25 января 2026 г., 10:00
Я нахожусь у отметки в семьдесят семь миль.
Серое небо разверзается, и на землю обрушивается дождь.
Я стою на берегу реки.
Перья. Кресты.
Пикап слетает с дороги и, перевернувшись, падает в воду, задрав зад вверх.
Я в реке.
На дороге смутная фигура, наблюдающая за происходящим.
— Бенджи, — зовёт голос. Он не принадлежит моему ангелу.
«Мой ангел», — думаю я растерянно.
Вода доходит мне до груди. Она ледяная, зубы начинают стучать. Ил на дне реки засасывает щиколотки так крепко, как никогда. Каждый шаг даётся почти с невозможным усилием. Мои ноги напрягаются, сопротивляясь течению и липкой хватке дна.
— Бенджи, — зовёт голос снова.
Он доносится из пикапа.
Крепкая рука обхватывает мою грудь, и меня тянут прочь, прочь, прочь.
***
В следующие несколько дней я держусь с Кэлом настороже. Бывает, я просыпаюсь глубокой ночью, а он уже ушёл, следуя нитям, которые видит только он, гнездо за дверью моей спальни пустует. В такие моменты я чувствую облегчение, о котором никогда не признаюсь вслух, крошечная часть меня думает, что, может, и правда будет лучше, если он не вернётся. Он не может оставаться долго, говорю я себе. Люди начнут задавать вопросы. Мама и Трио начнут задавать вопросы. Как долго имя Кэл Блю и человек, скрывающийся за ним, смогут не вызвать подозрений? В конце концов он лишь разрушит мой тщательно выстроенный мирок, а я не уверен, что у меня хватит сил отстроить его заново. Так что это к лучшему, думаю я, глядя на одеяла, лежащие на полу за дверью. «К лучшему, что он ушёл. Ему здесь не место. Он ангел. А я всего лишь пылинка, которая ничего не значит. Этим всё и должно закончиться. Он большой, и светлый, и сильный, и могущественный. А я ничто». Но это очень тоненький голосок. Неизбежно я оказываюсь на ногах и начинаю ходить взад-вперёд по тёмной гостиной, каждые несколько минут вглядываясь в ночь через окна в надежде увидеть большую фигуру, неторопливо поднимающуюся по подъездной дорожке к Малому Дому. Чем дольше его нет, тем чаще мой взгляд останавливается на ключах, висящих на крючке. «А что, если он ранен? — спрашиваю я себя снова и снова. — А что, если он заблудился? А что, если он пытается найти дорогу назад к Малому Дому и не может? А что, если ему нужна моя помощь?» И словно он слышит мои мысли, будто понимает, что я вот-вот сломаюсь, именно в этот момент я вижу его: вспышку рыжей ржавчины на его голове, молочно-белую кожу, освещённую луной и звёздами. Облегчение накрывает меня волной. Это какое-то непривычное чувства, новое, и я не уверен, что мне вообще позволено его испытывать. Я наблюдаю за ним, пока он идёт ко мне. Думаю о том, какой он красивый, каким сильным выглядит. Думаю о том, что тоненький голосок, желающий его ухода, безусловно прав, но я буду игнорировать его столько, сколько смогу, потому что не думаю, что способен вернуться к прежней жизни. К одиночеству, к тому, чтобы быть преследуемым призраком. Я позволяю себе думать об этом лишь мгновение, потому что дольше просто не выдержу. Когда он приближается к Малому Дому, я отступаю в темноту, в коридор, переступаю через его одеяла и закрываю за собой дверь. Забираюсь в кровать и ложусь на бок, лицом к двери. Через несколько секунд до меня доносятся осторожные шаги в коридоре, словно он нарочно ступает тише, чтобы я не проснулся. Тени скользят по полу, когда он останавливается у двери моей спальни. А потом раздаётся его тихий голос: — Я вернулся, Бенджи. Я рядом. В первую ночь, когда он это сказал, я был уверен, что он видел меня в окне, знал, что я не сплю. Но он произнёс это и на следующую ночь. И на следующую. И на следующую. Наконец, на седьмую ночь я не засыпал как можно дольше, надеясь услышать, когда он уйдёт. Было чуть за полночь, когда Кэл пошевелился. Он встал и прислонился к двери. — Я вернусь, Бенджи. Обещаю. Я вернусь. Но независимо от того, когда он уходит и когда возвращается, незадолго до рассвета он стучит в мою дверь, вырывая меня из беспокойного забытья, в которое я только что провалился. — Бенджи? — зовёт он. — Почти пора. — А потом идёт по коридору и выходит из дома. Иногда я уговариваю себя остаться в постели и не втягивать себя во всё это ещё глубже. «Это ничего не значит, — спорю я с собой. — Это не может ничего значить». Но вот мои ноги уже касаются пола, и я встаю, не успев опомниться. Я иду по коридору. Снимаю с вешалки куртку отца и надеваю её. Натягиваю старые рабочие ботинки у двери. Выхожу наружу, небо на востоке уже начинает светлеть. Трава скользкая от росы. Звёзды всё ещё видны над головой, но они уже блекнут. Я подхожу к лестнице и поднимаюсь на одну ступень, потом на вторую. Наверху что‑то шевелится, и я поднимаю взгляд. Там ангел Каллиил с протянутой рукой. Теперь я не колеблюсь: тянусь вверх, и его большая ладонь накрывает мою. Он подтягивает меня до конца и возвращается на своё место у края крыши. Я сажусь в нескольких шагах от него, но к тому моменту, как солнце вскарабкивается над горизонтом и первый ослепительный луч пробивается через Каскады, я уже прижимаюсь к нему, его тяжёлая рука лежит у меня на плечах, а моя голова покоится на изгибе его шеи. Однажды я спросил его, зачем он каждый день хочет видеть рассвет, что заставляет его вставать в такую рань. Кэл некоторое время смотрел на меня, прежде чем снова перевёл взгляд к горизонту. — Его красота, — сказал он. — Рассвет каждый день напоминает мне, что в мире есть красота. Что даже если нам кажется, будто мы одни, на самом деле мы никогда не бываем по‑настоящему одни. — Солнечный свет коснулся его лица, и его рыжие волосы и борода вспыхнули огнём. Он снова посмотрел на меня, прижатого к нему. — А ты почему здесь каждый день? — поинтересовался он. Я взглянул в его тёмные глаза и брякнул первое, что пришло в голову: — Потому что ты здесь. — Я тут же покраснел, осознав, как прозвучали эти слова. Улыбка, расцветшая на его лице, была яркой и знающей. Я отвёл взгляд, но не раньше, чем он притянул меня ещё крепче к своей груди. Днём его исчезновения даются мне тяжелее всего, потому что именно тогда я больше всего беспокоюсь о том, насколько он заметен. Он уверяет, что с ним всё будет в порядке, что он не делает ничего, что привлекло бы к нему лишнее внимание, но его заверения мало меня успокаивают. Стоит лишь нитям позвать, он следует за ними. Иногда мы находимся в разгаре беседы, когда Кэл вдруг обрывается, устремив взгляд куда‑то вдаль. — Мне нужно идти, — говорит он после короткого молчания. — Я вернусь, обещаю. — Иногда он просит ключи от «Форда», но чаще уходит пешком. Я смотрю ему вслед и размышляю, не пойти ли за ним. Я даже пытался однажды, но он двигался так быстро, что через несколько минут я потерял его из виду. Он никогда не рассказывает, что именно делал, а я никогда не спрашиваю. Я не считаю, что имею право на это, да и не думаю, что мне подобает знать. Но в Розленде начинают происходить вещи, которые я больше не могу считать нормальными. Семья Уоллесов осталась без дома после того, как однажды ночью тот загорелся из-за какой‑то странной неисправности электричества. Они спаслись, вылезя через окно. Дом выгорел дотла, но Уоллесы остались живы. Позже мистер Уоллес поделился, что проснулся от ощущения, будто кто‑то положил руку ему на плечо, но рядом никого не было. — Какое везение! — вздыхал город. — Какая удача! — переговаривались жители. — Бог явно присматривал за семьёй Уоллесов той ночью, это единственное объяснение! Я подумал, что может быть и другое объяснение, ведь Кэл вернулся той ночью, насквозь пропахший дымом. Малышка Бекки Ньюхолл пропала через два дня после пожара Уоллесов, когда вышла поиграть на улицу. Родители были в отчаянии, собралась большая толпа волонтёров, люди готовились прочёсывать лес. Но ещё до того, как они успели отправиться в путь, девочку нашли сидящей на качелях на крыльце собственного дома, закутанную в одеяло, с рукой, прижатой к груди. Позже она рассказала, что провалилась в небольшую выгребную яму. От падения она сломала руку. Она долго плакала и кричала, звала кого‑нибудь на помощь, но потом устала и попыталась уснуть. Проснулась спустя какое‑то время, а её кто‑то нёс на руках и говорил, что всё будет хорошо. Она снова провалилась в сон, а когда открыла глаза в следующий раз, была уже на крыльце своего дома. — Кто её спас? — вопрошал город. — Неужели герой не явит себя и не примет благодарность и благословение Розленда? Но никто себя не явил. — Такова воля Божья, — поговаривали некоторые. — Пути Его неисповедимы, — шептали другие. Все сошлись во мнении, что у маленькой Бекки Ньюхолл был ангел‑хранитель, присматривающий за ней. — Это нити, — сообщает мне Кэл, возвращаясь домой, весь в грязи и жиже. — Я следую за нитями. Я ничего не отвечаю, включая душ и делая воду обжигающе горячей, так как знаю, что ему нравится принимать душ именно так.***
Прошло уже больше недели с тех пор, как появился Кэл. Меня так закрутило, что я уже не понимаю, где верх, а где низ, как будто меня подбросило в невесомость. Пожалуй, слово «плыву» наиболее точно описывает это состояние. Я чувствую, будто плыву в густой синеве, что одновременно приятно и тревожно. Восемь дней прошло с того момента, как он буквально свалился с неба, а мне уже трудно представить, какой была моя жизнь, когда его здесь не было. Рутиной, пропитанной горем. Однообразием, замаскированным под чувство безопасности. Кажется, будто я был слеп и только теперь, впервые за многие годы, прозрел. Всё вокруг стало ярким. Всё блестит. И это пугает меня до чёртиков. Кажется, Кэла так или иначе уже успели повстречать почти все в городе. Люди по‑прежнему заходят в магазин каждый день: кто просто посмотреть на него и поболтать, кто рассказать мне, что он опять вытворил. Разумеется, многие пересуды всё ещё крутятся вокруг пожара у Уоллесов и малышки Бекки Ньюхолл. Я жду, что хоть кто‑нибудь свяжет Кэла с этими двумя событиями, но пока никто не проронил об этом ни слова. Жители Розленда обычно говорят всё, что думают, так что я не верю, будто кто‑то что‑то утаивает, но всё же каждый раз, когда над дверью звякает колокольчик, меня накрывает тревога. Я буквально чувствую, как визитка агента ФБР прожигает дыру в моём бумажнике. Время от времени я достаю её и подолгу разглядываю, пытаясь найти в себе смелость, чтобы набрать номер и рассказать агенту Корвину о том, что услышал в доме шерифа. Не знаю, почему мне кажется таким важным, чтобы агент Корвин узнал о Григгсе, и Уокене, и Курильщике, но совпадением визит агента и подслушанный мной разговор быть не могут. Останавливает меня, однако, голос шерифа в голове: «Нина такая доверчивая, правда? Очень доверчивая. Бьюсь об заклад, что она бы села в полицейскую машину, если бы её попросили. Такая милая, милая леди». Я вижу её в своём воображении: как она смотрит на мужчину, которого называет Блю каждый раз, когда его видит; её ослепительную улыбку, её танцующие глаза. Я вижу, как она ждёт нас каждый вечер, как выбегает навстречу, чтобы сначала обнять меня, а потом его. «Блю, — всегда вздыхает она. — Бенджи и Блю». Я убираю визитку агента Корвина обратно в бумажник. Но я знаю — она там. Итак, выходит, почти все уже познакомились с Кэлом, за исключением одного человека, который, как мне известно, получит от этого больше всех удовольствия. Эйб даже не позвонил, чтобы записаться на свой обычный техосмотр. Вместо этого он просто заходит сегодня утром, озирается по сторонам, пытаясь выглядеть невозмутимым, и с треском проваливается. — Что‑нибудь ищешь, Эйб? — спрашиваю я, разгружая коробки с сигаретами и расставляя пачки по полкам, изо всех сил стараясь не расплыться в улыбке. — А? — бормочет он, заглядывая в каждый проход. — Что ты сказал, милый друг? Я закатываю глаза. — Думал, ты появишься здесь куда раньше. — Ну да, — рассеянно отвечает он, заглядывая за прилавок, где стою я. — У меня же были эти врачебные приёмы в Юджине. У специалистов, которым обязательно нужно всюду тыкать и щупать лишь для того, чтобы содрать с «Medicare» кучу денег и сказать то, что я итак знаю: я старик и моложе не становлюсь. Я и забыл про его поездку к врачам. — Ну и как давление? — интересуюсь я, пока он открывает холодильник и вглядывается между полками, пытаясь рассмотреть, что лежит в морозилке. Он хмурится и захлопывает дверцу. — Ничего такого, с чем бы не справился мой лизиноприл. — А сердце? — Бьётся так, будто мне двадцать пять! — Он складывает ладони «биноклем» и смотрит через окно в пустой гараж. — А как поживает твой кишечник? — продолжаю я допрос, с трудом сдерживая смех. Он поворачивается и прищуривается. — Бенджи, в тот день, когда ты начнёшь интересоваться состоянием моего кишечника, я пойму, что ты что‑то от меня скрываешь. Я пожимаю плечами. — Боюсь, я не совсем понимаю, о чём ты. — Бенджамин Эдвард Грин! — восклицает он, угрожающе направляясь ко мне. — Ты ещё недостаточно стар, чтобы я не смог перекинуть тебя через колено и как следует отлупить! Я больше не могу сдерживаться и заливаюсь хохотом. — Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься, старик. Эйб старается сохранить суровый вид, но выдаёт себя, когда уголки его губ дёргаются. — Здесь… по‑другому, — наконец произносит он, взяв себя в руки. — В каком смысле? Он обводит взглядом магазин и снова смотрит на меня. — Как‑то… легче. Спокойнее. Я фыркаю. — В этот раз тебе хорошие таблетки выписали, да? Эйб тихо улыбается, видя меня насквозь. — Кажется, тебе тоже легче, Бенджи. — Эйб, по‑моему, тебе мерещится. — Но даже я сам не верю своим словам. Я и правда чувствую себя легче (каким‑то образом) и не понимаю, почему замечаю это только сейчас. — Так… и где он? Я вздыхаю. — Пошёл за сэндвичами к Рози. Она сказала, чтобы я теперь посылал его, потому что «по крайней мере, он не жалуется на её яичный салат». Эйб приподнимает бровь. — Он его ещё не пробовал? — О, пробовал. Просто не жалуется ей в лицо. Мне он сказал, что салат на вкус как печаль. — Я делаю паузу, прикидывая. — Слухи, значит, расходятся, — замечаю я, задавая вопрос, на самом деле его не задавая. Эйб кивает. — О да, ещё как. Но ничего, кроме хорошего. Люди прямо с ума сходят по твоему Кэлу. Мой Кэл. Эта мысль прошивает меня насквозь. — Он не мой, — бормочу я, чувствуя, как лицо заливает жар. Эйб смотрит на меня понимающим взглядом. — Угу. Поэтому у тебя сейчас такое мечтательное выражение лица? Я стону. — Эйб, всё не так. — Правда? И кого ты тут пытаешься убедить, парень? Уж точно не меня, я вижу твою чушь насквозь. — Я не… Над дверью звякает колокольчик. — Бенджи! — гремит Кэл, входя в магазин с пакетами в руках. — Рози дала мне пирог, но у твоей мамы всё равно вкуснее. Я почти сказал ей это, а потом понял, что обижу её, и сказал, что это самый лучший пирог на свете. — Замечательно, Кэл, — отвечаю я, ожидая неизбежного. Тот улыбается мне, потом замечает Эйба. — Здравствуйте, — рокочет он. Кэл хмурится, и я вижу, как в голове у него уже щёлкают шестерёнки, выстраивая связь. Когда он понимает кто перед ним, его лицо расплывается в широкой ухмылке, и я знаю, что вот-вот выйдет из его уст, несмотря на то, сколько раз мы это уже обсуждали. — Кэл, — перебиваю я его, — это мой друг Эйб Дюфри. Эйб, Кэл Блю. Кэл бросает на меня взгляд через плечо, явно раздражённый тем, что не смог сообщить Эйбу, под какой луной тот родился. Я пожимаю плечами. — Эйб! — восклицает он и шагает вперёд, сгребая старика в объятия. Эйб вскрикивает от неожиданности, потом смеётся и обнимает Кэла в ответ, крепко похлопывая его по спине. Он смотрит на меня через плечо Кэла с лукавой улыбкой. — Кэл! — столь же громко отвечает старик. Каллиил осторожно ставит его на ноги, отступает на шаг и кладёт руки Эйбу на плечи. — Очень рад с тобой познакомиться! — говорит он. — Ты, наверное, четвёртый или пятый человек, с которым мне больше всего хотелось встретиться. А может, даже третий. Эйб ухмыляется, глядя на здоровяка снизу вверх. — Даже третий? — переспрашивает он. — Тогда буду считать себя благословлённым. — Ты и впрямь благословлён, — серьёзно заявляет Кэл. — В высшей степени. Эйб открывает рот, а потом захлопывает — впервые с тех пор, как я его знаю, он не находит слов. — И спасибо тебе, — продолжает Кэл, не убирая рук с его плеч, — за то, что так заботился о Бенджи. Это значит для меня больше, чем я могу выразить. Эйб качает головой, и глаза у него становятся ярче. — Я не… — Его голос срывается, и он снова качает головой, прочищая горло. — Я не так уж много сделал, — пробует он ещё раз. — Ты, как я погляжу, человек необычный, да? Кэл оглядывается на меня через плечо. — Он мне нравится, — говорит он. Я киваю, не решаясь заговорить, так как боюсь сломаться. Кэл отпускает Эйба, поднимает пакеты с пола и подходит ко мне. — Рози сказала, что тебе нужно больше есть, и я с ней согласен, — объявляет он. — Так что ты съешь весь сэндвич и салат, которые я принёс, а я сяду здесь, поделюсь своим с Эйбом и буду следить, пока ты не закончишь. И именно так он и делает. — Раньше все эти горы были полны золота! — возбуждённо повествует Эйб чуть позже, болтая с ангелом, словно с лучшим другом. — Помяни моё слово, Кэл: кто‑нибудь найдёт самородок размером с твой кулак в этих холмах, и сюда хлынет толпа желающих разбогатеть! — У меня очень большие кулаки, — замечает Кэл и показывает нам, насколько они большие на самом деле. Кэл наблюдает за мной, пока я кладу в рот последний кусок, и одновременно обсуждает с Эйбом самородки величиной с кулак. Потом он убирает остатки нашего обед и говорит, что выкинет их и заодно вынесет мусор на задний двор. Я киваю, когда он вытаскивает мешок из большого пластикового контейнера у дверей. Он подмигивает мне, подходя к подсобке. Эйб смотрит ему вслед. — Он чудесный, — тихо произносит он. Я вздыхаю. — И ты туда же? Как и почти все в этом городе. Эйб приподнимает бровь. — Значит, как и ты? Я пожимаю плечами и отвожу взгляд. — Он мой друг, — говорю я, хотя сам не знаю, кого пытаюсь в этом убедить. Что-то внутри меня, конечно, есть, и оно вспыхивает в моей груди, словно мини-солнце, которое взрывается сверхновой каждый раз, когда я вижу Кэла, но это не должно иметь значения. Я просто парень из маленького захолустного городка, который не планирует заниматься ничем, кроме того, что делает сейчас. А Кэл… это Кэл. Он, чёрт возьми, ангел‑хранитель. Он не может принадлежать одному человеку. Он должен принадлежать всем, даже если они об этом не знают. И потом, даже если бы он мог принадлежать кому-то одному, это был бы не я. Эйб знает меня слишком давно. — А теперь слушай сюда, — одёргивает он твёрдым голосом. — Я уже знаю, о чём ты думаешь, и тебе пора это прекратить. Ты лучший человек, чем большинство из тех, кого я знаю, и этому тебя научил твой отец. Как ты думаешь, что бы сказал Здоровяк Эдди, увидев, как ты в себе сомневаешься? — Это нечестно. Ты не можешь приплетать моего отца к… Над дверью снова звякает колокольчик. Входит молодой парень, чуть ли не моего возраста. На нём джинсы и худи, которые выглядят так, будто в них валялись в грязи. Его лицо бледное и болезненно-жёлтое, а глаза напоминают раскалённые чёрные угли, вдавленные в череп. Он дёргается, нервно мечет взгляды по маленькому магазину, руки засунуты в карманы худи. Эйб смотрит на меня, потом снова на него. — Могу помочь что‑нибудь найти? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Парень мотает головой, поджимает потрескавшиеся губы и идёт вдоль одного из рядов. — Камеры включены? — тихо уточняет Эйб. — Да, — бормочу я, с облегчением понимая, что он тоже чувствует опасность. — Может, тебе выйти через переднюю дверь? — И оставить тебя одного? — возмущается он. — Ещё чего. Телефон при тебе? — В подсобке. — Пистолет? Теперь мне становится стыдно. — Там же. Чистил его. Забыл вернуть. — Ну разумеется, — брюмчит он. — Что ж, будет интересно. Парень обошёл магазин кругом, ни к чему не притронувшись. Я понимаю, что он оценивает обстановку, пытаясь выведать, есть ли здесь кто-то ещё. Не уверен, сколько времени он наблюдал снаружи и видел ли Кэла перед тем, как зайти. Я его не узнаю, значит, он не местный. Но я узнаю его движения: напряжённую походку, резкие дёрганья головы. Он сейчас под кайфом, или был под ним недавно, или долго сидел на чём‑то тяжёлом. В Розленде наркотики, насколько я знаю, никогда не пользовались спросом. Большинство местных подростков просто довольствуются дешёвым пивом, стянутым из родительских холодильников. Но нужно быть слепым, чтобы не заметить признаки заядлого употребления. Кэл всё ещё не вернулся, но это ничего не значит. Вполне возможно, его отвлекло что‑то снаружи, с ним такое часто бывает. Хуже того, он мог увидеть нить, не принадлежащую мне, и пойти за ней. «Было бы чертовски замечательно, если бы моя нить сейчас орала на него во всё горло, — думаю я. — Или как там она работает». Наш новый приятель снова облизывает губы, проходя мимо нас, бросает на нас взгляд, а затем смотрит на улицу через окна. Эйб делает шаг вперёд, словно собираясь огреть его сзади, но я хватаю его за руку и качаю головой, когда он оборачивается и хмуро смотрит на меня. Я поднимаю ладонь, беззвучно говоря: «Подожди». Его губы сжимаются в тонкую линию. «Кэл! — кричу я про себя, когда парень тянется к двери и защёлкивает замок. — Мне сейчас очень нужна твоя помощь! Если ты способен что-нибудь видеть, то увидь мою чёртову нить!» Время будто замедляется, когда замок щёлкает. Парень словно взрывается, дёргающимся движением выхватывая руки из карманов, и в правой — пистолет. Он поднимает его, глаза широко распахнуты, руки трясутся, губы дрожат. — Вы оба знаете, что происходит! Давайте сюда все грёбаные деньги из кассы! Сейчас же! — Ладно, сынок, ладно, — произносит Эйб, его голос звучит тихо и ровно. — Нам всем просто нужно глубоко вдохнуть. Никто не должен пострадать. Парень рычит, делая шаг ближе и размахивая пистолетом между нами. — Заткнись, старый хрен! — орёт он. — Доставайте деньги из кассы, пока я вам бошки не посносил! — Он бросает взгляд за спину, в окно. Тротуар на этом участке Поплар пуст. — Где второй парень? — рявкает он, снова глядя на нас. Дерьмо. — Какой второй парень? — спрашиваю я, нажимая кнопку на кассе и выдвигая ящик. — Здоровый! Куда он делся? Качая головой, я сгребаю купюры на сотню с небольшим баксов, спрятанные в ящике. — Вышел через заднюю дверь какое‑то время назад. Пошёл по делам. Парень смотрит вглубь магазина. Там пусто. — Сейф там есть? — задаёт он вопрос, резко переводя взгляд на меня. — Там пусто, — сообщаю я. — Инкассация была вчера днём. — Блять! — орёт он. — Я всего-то хотел достать дозу, чувак! Трейнор сказал, что я её получу, этот грёбаный ублюдок! Трейнор. Имя знакомое, но сейчас я не могу вспомнить откуда. — А что по словам Трейнора ты должен сделать, чтобы её получить? — мягко уточняет Эйб. Парень резко разворачивает пистолет и наводит его на Эйба. — Я велел тебе заткнуться нахуй, — холодно бросает он. — Я тебя убью, старик. Я и похуже делал. Мне похер. — У меня всего сотня баксов, — громко произношу я, пытаясь сместить его внимание с Эйба на себя. — Они твои, если ты возьмёшь их и уйдёшь прямо сейчас. — Я протягиваю деньги через прилавок, обе руки на виду. Парень снова дёргается, пистолет возвращается в мою сторону. Он делает шаг ко мне, потом замирает, прищурившись. Я вижу, как в его голове зарождается идея. И какой бы она ни была, вряд ли она сулит добро. «Кэл!» — снова кричу я мысленно. Сердце колотится в груди, ладони становятся липкими. Но ещё во мне кипит злость, возможно, сильнее, чем за последние годы. Это моя заправка. Это заправка моего отца. Он вкалывал до седьмого пота, чтобы удержать её на плаву, и я делал то же самое с тех пор, как она перешла ко мне. Кем, мать его, этот тип себя возомнил, врываясь сюда и размахивая пистолетом? Это было место моего отца. Теперь оно моё. Это мой дом. — Может, я тебе не верю, — говорит парень медленно, словно тщательно подбирая слова. — Может, я не верю тебе насчёт сейфа. — Банк приезжает в одно и то же время каждую неделю, — отвечаю я с усмешкой на губах. — И то, что тебя перекосило от дури, не значит, что я тебе вру. — Злить парня с пушкой не самая умная идея, — бормочет Эйб. — В подсобке нет никаких денег, — повторяю я жёстко. — Либо бери то, что я предлагаю, либо убирайся нахуй из моего магазина. — Я тебя пристрелю, грёбаный мудак! — Бери деньги и вали. — Бенджи, — умоляет Эйб. Я смотрю парню прямо в глаза и говорю: — Убирайся. Нахер. Я думаю: «Кэл». Я вижу всё происходящее, и следующие несколько секунд растягиваются, словно превращаясь в целые дни. Палец наркоши на спусковом крючке напрягается, курок уходит на дюйм назад. Капля пота скатывается по лбу парня, проходит между глаз и падает с переносицы, оставляя дорожку, похожую на слезу, под его впалым правым глазом. Его губы дрожат. Плечо подёргивается. Палец наркоши дёргается, и раздаётся выстрел, звуча удивительно глухо внутри магазина. «Кэл», — думаю я снова. Мир вокруг меня внезапно темнеет с гулким свистом, и я чувствую запах земли — сырой и резкий. Тишина. Затем: Низкое рычание раздаётся у моего левого уха. — Святая матерь Божья, — шепчет Эйб. Несостоявшийся стрелок стонет. Я открываю глаза, не понимая, когда успел их закрыть. Вокруг темнота, и на мгновение это сбивает меня с толку. Разве на дворе только что не стоял день? А потом мне приходит в голову, что мне могли выстрелить в лицо, и я ослеп. Боли нет, но мне никогда раньше не стреляли в голову, так что я не знаю, должна ли она быть. Может, стоит радоваться, что боли нет. Если нет боли, значит, нет и горя. Запах земли накрывает снова. Он такой оглушающий, в горле встаёт ком. Не знаю почему. «Эта земля — мой дом», — думаю я, сам не понимая, откуда взялась эта мысль. Потом темнота шевелится у моего лица, принося лёгкие и мягкие касания. Рычание у уха становится громче. «О, — осознаю я. — О. Это? Это… Его… Крылья». Тьма расступается, по центру проступает свет и тянется к моему лицу, кокон лопается, укрытие трещит и раскалывается надвое. Шелест перьев почти так же громок, как рычание за моей спиной. Они раздвигаются, огромные крылья взмывают надо мной. Синие. Перья настолько синие — такого глубокого, тёмного и удивительного оттенка синего, — что ком в горле становится больше, а глаза начинают гореть. Рычание переходит в настоящий рёв, и я поворачиваю голову влево. Всего в паре дюймов от меня вырисовывается лицо ангела Калиила, постепенно обретая чёткость. Его голова так близко, что я чувствую аромат своего шампуня на нём, даже сквозь запах сырой земли. Ёжик на его голове переходит в бакенбарды, а затем — в короткую бородку, более рыжую, чем я когда‑либо замечал. Его глаза почти полностью чёрные. Губы приоткрыты, зубы оскалены в ярости. Рёв доносится от него. Его подбородок касается моего плеча, и только теперь я осознаю, что он держит меня в объятиях, словно защищая: правая рука обвивает мою грудь и плечо, левая — талию. Что‑то попадает в поле моего зрения, и я поднимаю взгляд, смотря поверх головы Кэла. Крыло надо мной кажется огромным, оно упирается в потолок, загибается и дугой тянется обратно вниз. Кончик крыла — левого, как я теперь замечаю — опускается мне навстречу. Он зависает примерно в футе над моей головой. Кончик на мгновение замирает, а потом начинает дрожать, дёргаться из стороны в сторону. Что‑то падает. Я протягиваю свободную руку и ловлю это. Оно обжигает мою ладонь. Я опускаю руку и смотрю. Круглый сплющенный диск раскалённого металла. Пуля. Рёв становится оглушительным. Я отворачиваюсь от Кэла и смотрю вперёд. Наркоша застыл на месте, его лицо бело, как полотно. Эйб таращится с отвисшей челюстью, глаза распахнуты. Мне интересно, что они видят. Я на секунду теряюсь в мыслях, отрешаясь от реальности, и думаю, что, наверное, они видят вокруг одну лишь синеву. Я снова поворачиваюсь к ангелу. Поднимаю свободную руку и беру его за подбородок, разворачивая его лицо к себе. На миг звук, рвущийся из его горла, становится громче, а глаза ещё сильнее чернеют, но потом внутри него что‑то вспыхивает, и к нему возвращается немного человечности. «У него не может быть человечности, — лихорадочно думаю я. — Он не человек». — Эй, — шепчу я. Кэл рычит на меня. Я слегка встряхиваю его подбородок. И отчаянно пытаюсь высвободить левую руку, разворачиваясь всем телом в попытке выдернуть её из его хватки. Кэл сжимает меня ещё крепче, и на мгновение мне кажется, что он не отпустит, но потом я высвобождаю вторую руку, и он перемещает ладони мне на спину, крепко прижимая меня к себе. Я поднимаю руки и обхватываю его лицо. Он пытается отстраниться, и я впиваюсь пальцами в его кожу. — Эй, — говорю я снова, на этот раз громче. — Всё хорошо. Кэл мотает головой. — Его нужно отправить во тьму! — ревёт он, и голос его звучит куда глубже, чем когда-либо прежде. Его дыхание обжигает мне лицо, контрастируя с холодом, бегущим по моему позвоночнику. — Он будет страдать за попытку забрать то, что принадлежит мне! — Нет, — возражаю я, стараясь не реагировать на то, как его слова обрушиваются на меня. — Послушай меня. Ты можешь это сделать? Мне кажется, он откажется, вырвется и ринется к стрелку, отправив его во тьму — что бы и где бы это ни было. Но он удивляет меня: по нему проходит дрожь, волной прокатываясь по телу и крыльям. Он крепко зажмуривается, и когда снова открывает глаза, они всё ещё тёмные, но всепоглощающая чернота исчезает. Он кивает. — Ты не судья, — напоминаю я ему. — Ты не присяжный. Ты не палач. Раз ты не являешься никем из них, то кто же ты? — Я защитник, — шепчет он. Где‑то вдали звенит колокольчик, но мы его игнорируем. — И ты защитил меня, — произношу я, ослабляя хватку и нежно перебирая рыжие волоски на его лице. Сверху кружится яркий свет, и крылья начинают таять. Его лицо снова темнеет. — Но… но он… — Нет, — перебиваю я. — Я. Ты и я. Хорошо? Кэл смотрит на меня несколько секунд. Я не отвожу взгляда. Он вздыхает, и свет над нами становится ярче, скрывая перья, которые уже начинают исчезать. Каллиил крепко обнимает меня, утыкаясь лицом мне в шею. Вдыхает мой запах и поднимает меня, мои ноги отрываются от пола. Он снова вздрагивает, прежде чем поставить меня на место. Крылья почти исчезли, синие огни ещё вспыхивают, но быстро тускнеют. Мгновение спустя они пропадают совсем. — Ты вернул свои крылья, — говорю я, почти смеясь от абсурдности фразы. Его глаза вспыхивают. — Твоя нить очень яркая. И очень громкая. Я слышал, как ты кричал моё имя. Я был зол. — Последнее он говорит резко, будто снова заводится. — На меня? Он качает головой. — Нет. На себя. Я должен был вернуться раньше. Я отвлёкся. Ты должен меня простить. — Он протягивает руку и берёт мою, крепко сжимая её в своей ладони. Его взгляд, встречающийся с моим, полон мольбы. — Прощать нечего, — отвечаю я, переплетая наши пальцы. Он выглядит так, будто не верит мне, но я не знаю, что ещё сказать. День и без того выдался странный. Когда в тебя стреляют, это, наверное, неизбежно. Я хочу домой, а на часах ещё даже нет двух. Я оглядываюсь на зал магазина. Стрелка там уже нет. — Похоже, к нам сейчас нагрянут, — тонким голосом замечает Эйб, стоящий у окна. — Люди, должно быть, услышали выстрел или увидели, как убегал парень. Рози марширует сюда с дробовиком. Вид у неё решительный. — Она, наверное, просто хочет убедиться, что я заставил тебя доесть сэндвич, — произносит Кэл. — Она была очень настойчива. — Он смотрит с тревогой, представляя Рози с дробовиком в руках. Чёрт, я сам переполняюсь тревогой при мысли о Рози с дробовиком. — Эйб, — начинаю я, не зная, как закончить. Тот отмахивается от меня. — Парень, я знаю тебя с тех пор, как ты был всего лишь искоркой в глазах своего отца. Я, может, не до конца понимаю, что сейчас видел, и, может, даже не верю в это, но это не мне рассказывать. Хотя, если сможешь, я бы хотел потом услышать об этом побольше. По-моему, история у тебя будет адски офигенная. Я опускаю голову, чувствуя облегчение, смешанное с печалью. — Спасибо, — шепчу я, не зная, что ещё сказать. — А ты, — продолжает Эйб, указывая на Кэла. — Мне всё равно, ангел ты или демон. Просто пообещай мне, что будешь его защищать. Кэл напрягается рядом со мной, и на безумное мгновение мне кажется, что он откажется. Я поднимаю на него взгляд и вижу, что его глаза снова почти чёрные, и их на миг пересекает нечто вроде тени, темнее самой тьмы. Но она исчезает, Кэл кивает и говорит: — Обещаю. Эйб ещё мгновение смотрит на него, будто проверяя искренность, потом хмурится. — Ну что ж. Тогда живо, парни. Толпа уже почти здесь. Нам предстоит многое объяснить.
