в последний раз, в первый раз
29 января 2026 г., 10:00
Это был последний раз, когда я видел отца живым.
Он произнёс:
— Утром мне нужно съездить в Юджин. Встречусь там с парой старых друзей. Вернусь после обеда.
То, как он это сказал, заставило меня насторожиться. Во-первых, он не назвал этих друзей, и, хотя мне тогда и в голову не пришло спросить, позже это показалось мне очень странным. Складывалось впечатление, что он скрывает что-то, чего пока не решается произнести вслух. Это было не в духе моего отца, ведь разве не он учил меня, что истина должна быть во всём? Что даже ценой чьих-то чувств честность лучше лжи? По его словам, любая ложь может аукнуться, какой бы незначительной она ни казалась и какими бы чистыми ни были твои помыслы. Мы никогда не обманывали друг друга, потому что он учил меня жить в истине. Наверное, поэтому тогда я не придал его словам значения.
Сообщив о поездке, он прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди. Он выглядел напряжённым, слегка нервным, и я заметил это почти сразу. Да, позже я ещё не раз задавался вопросом, почему он сказал «друзья», а не назвал конкретных людей, и я корил себя за то, что не догадался спросить, но сильнее всего мне запомнилась его поза. Плечи чуть ссутулены, лицо в морщинах. Он выглядел старше, чем я когда-либо видел, и я подумал, не заболел ли он. Не нужно ли ему выспаться. Не лучше ли ему просто остаться дома.
Но я ничего из этого не сказал. Больше всего я жалею о том, что вместо этого я спросил:
— Хочешь, я тогда завтра открою заправку? Всё равно суббота. У меня нет планов.
Планы у меня уже были с кое-какими приятелями, но ради него я бы их отменил. Отец попросил, и я согласился. Всё прошло так просто.
Но на деле ничего не бывает настолько простым, как нам кажется. И никогда ничего не случается так просто, как нам хочется. Я должен был сделать больше. Должен был потребовать, чтобы он рассказал, что именно собирается делать, с кем встречаться. Должен был кричать, чтобы он всё мне объяснил: почему он так тревожен, откуда у него такой взгляд. Тот самый взгляд, в котором читалась неуверенность в том, что он собирался сделать. Я должен был умолять, чтобы он взял меня с собой, позволил поехать вместе с ним. Надо было сказать, что мама могла бы открыть заправку. Или мы могли бы закрыть её на один день. Только возьми меня с собой. Пожалуйста. Скажи, что не так. Дай мне помочь тебе всё исправить. Не делай этого в одиночку.
Я должен был сказать всё это. И ещё больше.
Здоровяк Эдди улыбнулся, но улыбка вышла натянутой.
— Было бы здорово, Бенджи. Думаю, завтра будет тихо. Обещают ливень, так что возьмёшь с собой учебники и немного позанимаешься. У тебя же через пару недель выпускные экзамены.
Я скривился и пробормотал:
— Не напоминай. Я вообще не понимаю, как сдам этот дурацкий экзамен по алгебре. Кому нужны эти x и y, и какая разница, что они обозначают? Алфавиту не место в математике.
Отец рассмеялся, и от этого простого действия словно стал свободнее. Ему полегчало, каким-то образом. Он отошёл от двери и подошёл к письменному столу, за которым я сидел.
— Хочешь, расскажу тебе секрет? — предложил он, положив руку мне на плечо.
Я усмехнулся и кивнул, ожидая, когда наступит моя очередь произнести слова клятвы.
Он не разочаровал:
— Поклянёшься жизнью?
— Да чтоб я умер в тот же час.
— И тысячу иголок тебе в глаз, — закончил он.
Я ждал.
Он наклонился ближе и прошептал:
— Никто в реальной жизни не пользуется алгеброй. Выучи, сдай, а потом забудь.
Я рассмеялся.
— Если только я не захочу стать ядерным физиком, — фыркнул я. — Или математиком.
Он закатил глаза:
— Из тебя не выйдет никакого чёртова математика. Работягам вроде нас математика не нужна. Мы работаем руками. Мы пачкаемся.
— Если только ты не сводишь бухгалтерию в магазине на заправке. Или не строишь дом.
Он с лёгкостью отмахнулся рукой.
— Нужны только основы, — произнёс он. — Для остального у нас есть бухгалтер. А ещё подрядчик, который занимается логистикой.
— Конечно, пап.
Я снова уткнулся в книгу. Он убрал руку с моего плеча и взъерошил мне волосы. Тогда я ещё не знал, что это прикосновение — эти пальцы в моих волосах — станут последним разом, когда я чувствовал отца живым. Я увижу его снова, но под моим прикосновением он будет холодным, ведь жизнь покинет его навсегда.
Если бы тогда я знал то, что знаю сейчас, я бы вцепился в него. Я бы посмотрел ему в глаза, увидел тот озорной огонёк, тот неугасающий ум, который скрывался за его грубоватой внешностью. Если бы я знал, что приближается неизбежное, я бы высказал всё, что было у меня на сердце и душе. Я бы поблагодарил его за то, что он мой отец. Сказал бы, что если я когда-нибудь стану хорошим человеком, то только благодаря тому, как он меня воспитал. Я бы сказал, что строительство Малого Дома вместе с ним и возня со старым «Фордом», пока тот не стал конфеткой, — лучшие времена моей жизни. Я бы признался, что не представляю, как смогу жить без него.
Я бы сказал ему, что люблю его.
Но я этого не сделал. Не сделал, потому что не знал. Я даже не сказал «спокойной ночи». Или «прощай».
Последними словами отца, обращёнными ко мне, были:
— Увидимся, когда вернусь, хорошо? Не засиживайся над учебниками. Поживи немного, Бенджи.
Я кивнул, не поднимая головы. «Поживу немного, когда закончу второй курс», — пообещал я себе.
Он вышел из моей комнаты.
Двадцать часов спустя мама приехала на заправку под проливным дождём и сообщила мне, что его больше нет.
***
Рози и её дробовик — не единственные, кто явился. После её прихода в магазин на заправке начинают стекаться и другие жители городка, слух о попытке ограбления разлетается мгновенно. Их лица полны тревоги, но она быстро перерастает в ярость от того, что такое случилось в Розленде. — Это же тихое, безопасное место, — судачат они. — У нас такого не бывает. Что, чёрт возьми, творится? Шериф Григгс приезжает одновременно с моей матерью и Кристи. — Бенджи! — выдыхает мама, проталкиваясь сквозь толпу и обнимая меня. — Господи, ты цел? — Всё в порядке, — отвечаю я, мой голос заглушается о её плечо. Она отстраняется и, как это умеют только матери, внимательно осматривает меня, не успокаиваясь пока не убеждается, что в меня действительно не стреляли. Она спрашивает, что случилось, как раз в тот момент, когда в дверь входит Григгс. Тот устало окидывает взглядом мини-маркет и громко объявляет, что помещение нужно очистить. Розлендцы ворчат, но подчиняются. Они собираются снаружи, у единственной бензоколонки, и взволнованно перешёптываются. Я рассказываю шерифу и одному из его заместителей то же самое, что сказал бы и матери. Парень зашёл и потребовал деньги. Я попытался отдать ему всё из кассы, но ему было мало. Я сообщил ему, что банк, забрал наличность из сейфа накануне так же, как и во всех магазинах на улице Поплар. Грабитель размахивал пистолетом, и тот случайно выстрелил. Мы не видели, куда попала пуля, но никаких повреждений не было. — Может, осечка, — предполагаю я. — Не уверен. Но выстрел его напугал. Он сбежал. — Вот как? — тянет шериф. — Похоже, вам повезло, Бенджи. Тебе и твоему дружку Кэлу. Кэл сохраняет бесстрастное выражение лица и молчит. — Очень повезло, — повторяет Григгс. — Здесь ведь есть система видеонаблюдения, да, Бенджи? — Эх, извини, шериф, — раздаётся голос за нашими спинами. Эйб выходит из подсобки и идёт по проходу к нам. — Я как раз сам проверил запись и, похоже, произошёл сбой. Плёнка абсолютно пустая. Ничего не записалось. Тебе бы стоило проверить видеосистему, Бенджи. Не хотелось бы, чтобы доказательств не было, если вдруг такое повторится. Настоящая плёнка сейчас за магазином, разбитая вдребезги и зарытая в мусоре, но шерифу об этом знать ни к чему. Григгс хмурится. — Ну надо же. Какое удобное совпадение. Жаль, что нет видео, которое подтвердило бы твои слова. Мама мрачнеет. — Звучит так, будто ты ему не веришь, — бросает она Григгсу с упрёком. — Да что ещё здесь могло произойти, шериф? На моего сына только что напали, а ты говоришь так, будто он сам в этом замешан! Григгс пожимает плечами. — Я просто задаю вопросы, Лола. Ты знаешь, у меня работа такая. Если тебе станет легче, парня поймали очень быстро. Говорят, кто-то видел, как он выбросил оружие через пару магазинов отсюда, и один из наших же жителей устроил гражданский арест. Его уже везут в участок. От этих слов у меня внутри всё леденеет, но я не подаю виду, потому что Григгс внимательно следит за моей реакцией. — Это хорошо, — говорю я. — Рад, что его так быстро поймали. Григгс смеётся. — Ещё бы. Он ещё и несёт такую чушь, ты не поверишь! — О? — Ага. Уверяет, будто в магазине был монстр. — Монстр? — изумлённо переспрашивает мама. — Что за ерунда? — Один из моих заместителей связался со мной по рации, пока я ехал сюда и сообщил, что усадил этого типа на заднее сиденье патрульной машины. Так вот, тот орёт всем подряд, что в магазине был монстр. Что вот этот здоровяк отрастил крылья и собирался его убить. — Он рассказывает это с каким-то странным весельем, словно услышал самую смешную историю в жизни, и бросает взгляд на Кэла. — Ну как, здоровяк? Крылья у тебя не прорезались? — Это абсурд… — начинаю я, но шериф поднимает руку, заставляя меня замолчать. — Нет, сэр, — тихо произносит Кэл. — У меня нет крыльев. — Уверен? — прищуривается Григгс. — Похоже, парень всё-таки видел что-то. — Думаю, если ты возьмёшь у него кровь, шериф, — холодно вмешивается Эйб, — ты обнаружишь, что он был под кайфом по самое не хочу. Я бы не удивился, если бы он сам не понял что именно видел. Похоже, у нас в Розленде проблемы с наркотиками. Он не первый, кого я видел за последнее время. И, сомневаюсь, что последний. — Вот как, старик? Что ж, вполне возможно, я так и сделаю. — Он наклоняет голову в сторону Эйба. — И обязательно звони в участок, если увидишь человека, у которого проблемы с наркотиками. Я уж о нём позабочусь. Улицы Розленда не место для торчков и отщепенцев. — Конечно, — сухо отвечает Эйб. — Вы поймали парня, Григгс, — говорит мама. — Много людей видели, как он убегал отсюда, по крайней мере, так мне сказали. Этого вам должно хватить. Я закрываю заправку и везу Бенджи домой. — А Кэл? — интересуется Григгс. — Его тоже домой заберёшь? Кэл выглядит растерянным, пока мама не вмешивается: — Разумеется. Он живёт в Малом Доме. Я позабочусь об обоих мальчиках, можешь не сомневаться. Шериф кивает, склоняя шляпу в нашу сторону. — Ну что ж, тогда я откланяюсь. Он оглядывает меня с ног до головы, задерживая взгляд на моих ботинках, затем снова смотрит мне в лицо. Григгс разворачивается и направляется к выходу. Уже у самой двери он останавливается. — Скажи, Бенджи, — бросает он через плечо, — ты ведь носишь ботинки девятого размера, верно? — Да, сэр, — отвечаю я. — Забавное дело. Нашёл тут несколько ночей назад отпечатки твоей модели ботинок девятого размера под окном у себя на заднем дворе, будто кто-то шнырял вокруг. Ты, часом, ничего об этом не знаешь? Я смеюсь, хотя внутри всё ухает вниз. — Шериф, мне кажется, между работой на заправке и всем остальным у меня просто не нашлось бы времени наведываться к вам. И потом, я ведь не единственный, кто носит такие ботинки. В хозяйственном только такие и продают. — Сердце гулко колотится в груди. — Это всё, шериф? — ледяным тоном спрашивает мама. — По-моему, у тебя есть подозреваемый, с которым стоит поговорить. — Именно так, — ухмыляется он. — Я дам знать, если у меня появятся ещё вопросы. И, Бенджи, будь поосторожнее. Похоже, ты в последнее время притягиваешь слишком много внимания. — Он подмигивает нам и выходит из магазина. Над дверью звякает маленький колокольчик.***
— Мам, со мной всё в порядке, — уверяю я её в Большом Доме, пока она в очередной раз пытается меня осмотреть. — Я просто вымотался. Думаю, мы с Кэлом пойдём в Малый Дом и немного вздремнём, ладно? Я хочу оставить этот день позади и начать всё сначала завтра. Она смотрит на меня так, будто я только что предложил самую нелепую вещь на свете, но я уже поднимаюсь и жестом зову Кэла к выходу. — Ты обновишь систему безопасности, — требует она, тоже вставая и тыкая мне пальцем в грудь. — Мне плевать, сколько это будет стоить. Ты же знаешь, что так нельзя, Бенджи. Я вздыхаю. — Завтра с утра начну разбираться с этим, хорошо? Посмотрим, что можно установить и как быстро. Она недоверчиво прищуривается. — Обещаю, — говорю я. — Клянусь жизнью. — Да чтоб ты умер в тот же час. — И тысячу иголок мне в глаз, — бурчу я. — Кэл, пошли. Он идёт за мной, но я вдруг ощущаю пустоту за спиной, когда дохожу до двери. Оборачиваюсь и вижу, что он стоит перед моей матерью. Она смотрит на него снизу вверх, настороженная его слишком близким присутствием. Я думаю окликнуть его, но решаю подождать. Кэл протягивает руку и касается её плеча. — Лола Грин, — тихо произносит он, — я знаю, что ты волнуешься. Я знаю, что иногда всё кажется страшным. И, возможно, иногда так и есть. Но я скажу тебе одно, хорошо? Я присмотрю за Бенджи. Я буду его защищать. Я сберегу его. Это я тебе обещаю. Я сохраню Бенджи. Это моя работа. Мама тихо ахает, поднося руку ко рту, её глаза наполняются светом. Из‑за ладони вырывается сдавленный звук, и она качает головой. — Да кто ты такой? — шепчет она. — Ты появляешься из ниоткуда, остаёшься здесь и говоришь мне такие вещи? Кто ты, чёрт возьми, Кэл? Зачем ты здесь? На мгновение мне кажется, что он сейчас откроет рот и всё выложит, и я задумываюсь о том, что правда с ней сделает, что она будет для неё значить. Конечно, будет удивление. Шок. Недоверие. Растерянность. А если она ему поверит? Если он сделает что‑то, чтобы доказать, что не лжёт? Тогда будет гнев. Ярость. Бешенство. Она потребует ответов, к которым я не готов. Она спросит его: если он и вправду ангел-хранитель, как утверждает, то где он был тем утром, когда умер Здоровяк Эдди? Где он был тогда, когда должен был защищать здесь людей? Кэл ответил бы ей, что не помнит всего, что некоторые куски его памяти всё ещё утеряны. Он объяснил бы ей, что он словно пазл, который ещё предстоит собрать целиком. Сказал бы, что ему очень жаль, но он просто не может вспомнить. И его слова прозвучали бы как ложь. Вместо этого он произносит: — Я Кэл Блю. Я здесь потому, что мне небезразличен твой сын. Мне небезразличны вы все, но о нём я забочусь больше всего. Я здесь, чтобы защищать его, и я исполню свой долг. Мама дрожит, слёзы наполняют её глаза и катятся по щекам. Она всхлипывает и сердито вытирает лицо. — В таком случае выполняй свою работу как следует, — с горечью заявляет она. — Если с ним что‑нибудь случится, я приду за тобой. Ты меня понял? Если с ним хоть что‑то случится, я тебя найду и заставлю заплатить. — Я бы не ожидал меньшего, — отвечает он, сжимая её плечо. Мама смотрит на меня так, что невозможно понять, о чём она думает, и, отвернувшись, покидает кухню. Я слышу, как она поднимается по лестнице, и жду, пока хлопнет дверь её комнаты. Кэл ещё некоторое время смотрит ей вслед, прежде чем я окликаю его по имени хриплым голосом. Когда он идёт ко мне, он кажется невероятно большим, будто в нём есть нечто скрытое, придающее ему дополнительные габариты. На мгновение мне чудится слабый контур крыльев, расправляющихся за его спиной, их кончики волочатся по полу. Плоский металлический диск в кармане джинсов, куда я положил его раньше, будто прожигает ткань. Кожа покалывает. Сердце колотится. Я не знаю, что означают все эти события, но чувствую, что что‑то меняется, и я ничего не могу с этим сделать. Да и не уверен, что хотел бы, даже если бы мог. Он возвышается надо мной так, что это кажется невозможным. Его глаза подобны омутам нефти — текучие, постоянно меняющиеся. Он наклоняется, берёт мою руку в свою и осторожно тянет меня из Большого Дома к нашему дому.***
Кэл приводит меня в ванную Малого Дома, включает душ и велит раздеться. Я подчиняюсь, пытаясь понять, стоит ли мне смущаться при нём. Снимаю рубашку через голову. Задерживаюсь, дойдя до молнии на джинсах, но его серьёзное лицо не насмехается надо мной и не выражает никакого жгучего желания. Я снимаю ботинки, расстёгиваю джинсы и роняю их на пол. Его взгляд на мгновение трепещет, и в глазах мелькает короткая вспышка, когда он осматривает меня с ног до головы всего раз, мне кажется, что я слышу резкий вдох, но из‑за шума воды не могу быть уверен. Он раздвигает шторку и закрывает её за мной, когда я оказываюсь под струями. Сквозь пластиковый занавес я вижу, как он поднимает мою одежду, аккуратно складывает её, затем опускает крышку унитаза и садится на неё. Ждёт. Вода обжигает кожу. В комнате стоит густой пар. Я чувствую себя отрешённым, словно парю над собой и смотрю вниз. Этот момент почти похож на сон. Я упираюсь лбом в плитку, вода льётся по спине. Закрываю глаза, и вдруг на меня наваливается усталость, полное истощение. Ноги подкашиваются, я открываю глаза, и мир сужается до туннеля. Я делаю вдох, но закашливаюсь от пара. Мне трудно дышать, и хочется просто лечь. Просто закрыть глаза и не думать. В этом нет ничего плохого. Мне знакомо это желание — вырваться, перестать беспокоиться о том, что я больше не могу контролировать. И я отпускаю. Освобождение почти ошеломляет своей простотой. Я позволяю всей своей растерянности и спутанным мыслям исчезнуть, мне хочется просто лечь на спину, смотреть в небо и плыть туда, куда понесёт река. Я отпускаю и падаю. Но прежде чем я успеваю рухнуть окончательно, сильные руки обхватывают меня, крепко удерживая. Взволнованный голос произносит моё имя. Губы едва касаются моих, и в самом тайном уголке своего сердца (клянусь жизнью, да чтоб я умер в тот же час, и тысячу иголок мне в глаз) я знаю, что в безопасности, пока блуждаю во тьме.***
В этом месте нет отметки в семьдесят семь миль. Здесь нет реки. Нет крестов, нет пикапов, срывающихся с откосов. Нет голосов, зовущих меня, нет фигур, стоящих на дороге наверху. Здесь пахнет землёй, и здесь только покой, потому что всё, что у меня есть, — это синева.***
Сознание медленно возвращается. Я не хочу просыпаться, но чувствую, что должен. Мне тепло, удобно. Я знаю, что нахожусь в своей постели, ещё до того, как открываю глаза. Приоткрываю левый глаз, в комнате темно. С тех пор, как я потерял сознание в душе, солнце уже село. Лунный свет мягко льется через окно, разбрасывая тени деревьев по полу. Я один, и стараюсь игнорировать ту боль, что это вызывает. Получается не слишком успешно. Дверь спальни закрыта, я затаиваю дыхание на мгновение, пытаясь уловить что-нибудь в Малом Доме, чтобы понять, рядом ли Кэл или нить позвала его, и он ушёл. Я ничего не слышу. Малый Дом тих. Но ведь я что-то чувствую, не так ли? Разве там, за дверью, ничего нет? Всё, что нужно, — открыть дверь, и он окажется моим, ведь что-то же там есть? Есть, и он зовёт меня. Кровь поёт в моих жилах, клетки будто кипят. Кожа покрывается мурашками. Кажется, я вибрирую, зубы стучат. Я сажусь и ставлю ноги на пол. На мне только привычные шорты для сна. Я стараюсь не думать о том, как я в них оказался. — Всё меняется, — шепчу я, почти в панике, голос охрипший. «Всё уже изменилось», — вот ответ. Я встаю и делаю шаг к двери, и это… синий …легче, чем я ожидал, как и каждый следующий шаг. Пол холодит стопы, воздух в комнате остужает мою разгорячённую кожу. Мои соски твердеют, когда я тянусь к дверной ручке, и я даю себе последний шанс остановиться, остановить всё это. Я мог бы. Мог бы снова упасть в постель, натянуть одеяло и спрятаться под ним до утра, когда всё станет понятнее, когда всё будет логично и мне не придётся… Я открываю дверь. Каллиил устроился в своём гнезде на полу у моей комнаты, под головой подушка, одеяло накрывает талию и ноги. На нём всё та же белая футболка, что была днём, или мне так кажется. Насколько я знаю, у него может быть много одинаковых белых футболок. Я провожу взглядом по мускулам на его животе и груди, видимым даже сквозь ткань. Кажется, что они тянутся бесконечно, и мне тяжело удержаться, чтобы не рухнуть на него и не узнать, насколько далеко они простираются. У него сильная шея, а ржавые волоски начинают пробиваться сразу под кадыком. Маленькая ямочка на подбородке. Полные, слегка приоткрытые губы. Тёмные глаза. Он бодрствует и смотрит на меня в ответ, глаза блестят в темноте. Мы молчим некоторое время. Затем: — Никаких нитей сегодня? Некого спасать, Супермен? — говорю я непринуждённо. Он качает головой, уголки его губ дёргаются. — Прости, — произношу, неспособный придумать что-то ещё. — За что? — глухо рокочет он в ответ. — Что заснул. — Думаю, что хотел сказать что-то другое. Не знаю. — Ты устал. — Ага. Это был … странный день. — Все дни нынче какие-то странные, — соглашается он, выгибая спину. Кажется, что он потягивается, но футболка задирается на его животе, и я вижу на нём рыжие завитки волос, рельефные линии его тазовой кости. Я отвожу взгляд. — Кэл… я… — Тебе нужен отдых. — Он смотрит на мою кровать. — Ложись, Бенджи. Мы поговорим завтра. Сегодня с тобой много всего произошло. Разочарование пронизывает меня, и оно острое. — Ладно, — тихо отвечаю я. Тянусь, чтобы закрыть дверь, но тут понимаю, что не хочу. Не хочу, чтобы она была закрыта. Она словно барьер между мной и внешним миром. Барьер между мной и им, и я больше не хочу за ним прятаться. Я распахиваю её ещё шире, прижимая к стене, и вызывающе смотрю на него, прежде чем возвращаюсь к кровати. Он ничего не говорит. Я забираюсь в кровать и ложусь на бок, лицом к открытой двери. Я различаю его слабый силуэт, рыжие волосы на голове и лице, кончик носа, часть губ. Не могу понять, открыты ли у него глаза. Его грудь поднимается и опускается, и я начинаю думать о вещах, о которых никогда раньше не задумывался, например, нуждается ли он в воздухе так же, как я, дышит ли он там, откуда он пришёл? Не знаю, ощущал ли я когда-либо его пульс. Есть ли он вообще? Бьётся ли на его шее пульс, скрытый рыжей щетиной? «Я хочу найти его, — думаю я, прежде чем успеваю остановить себя. — Я хочу нащупать его языком». Логика возвращается, вместе с ужасом от собственных мыслей. Ангелы могут дышать, их сердца могут биться, но как они могут хотеть кого-то так, как хочу я? И даже если они… он …могут, зачем им кто-то вроде меня? Я ничто. Я никто. Я простой парень из маленького городка, и таким останусь навсегда, ведь никогда не покину это место. Я буду жить здесь и умру здесь. Я никогда не смогу стать тем, кого он захочет. Мне никогда не стать для него тем, кем нужно. Но я хочу. Я боюсь, но хочу попробовать. «Когда это случилось? Когда это началось?» — Кэл, — зову я, и мой голос звучит сильнее, чем я ожидал. Тот вздыхает, будто его имя, слетающее с моих уст, — это нечто прекрасное для него. Он поворачивается на бок, лицом ко мне. Теперь я вижу его глаза, белки блестят в темноте. У меня перехватывает дыхание. Даже в темноте мне видно, что он не совсем человек. В нём есть что-то такое, что кажется куда более древним, чем я могу вообразить. Снова мне кажется, что я ничтожен, лишь пылинка, снесённая ветром. Прежде чем эта мысль успевает овладеть мной, я отталкиваю её прочь. Я больше не тянусь к людям. Я даже не подпускаю к себе большинство из них. Я отгораживаюсь от них, чтобы продолжать прятаться в себе, тонуть в своей жалости. Так что я отталкиваю почти всех вокруг. Я подпускаю к себе только тех, кто был рядом со мной с того дня, когда умер Здоровяк Эдди. Они понимают мою боль, даже если не до конца. Я не знаю, насколько глубока их собственная боль, но знаю, что по сравнению с моей она ничто. Эгоистично, да. Я знаю. Я знаю это всем своим существом. Но боль — эгоистична. Горе — эгоистично. Они требуют внимания, и чем больше на них сосредоточен, тем больше они от тебя требуют. — Ты хочешь меня? — с трудом выговариваю я. «Пожалуйста. Я не могу выдержать это один. Помоги мне». Он молчит некоторое время, продолжая смотреть на меня. Я хочу отвести взгляд, стыдясь той нужды, что звучит в моём голосе, но я не в силах разорвать зрительный контакт. Что‑то удерживает меня на месте, и, хотя я не могу сказать что именно, я не хочу, чтобы оно исчезало. — Мне не следовало бы, — наконец произносит Кэл, и я уже готов рассыпаться на миллиард осколков, но сдерживаюсь и жду. Ощущение такое, будто я жду вечность. — Мне не следовало бы, потому что я создан не для этого. Не для этого я появился. Но да, Бенджи. Боже, помоги мне, да. Я не хочу ничего больше, чем тебя. И не хочу ничего меньшего, чем тебя. Я принимаю всё как есть. Прошло восемь дней, с тех пор как он упал с неба, с тех пор как я нашёл его в кратере. Восемь дней с того момента, как я узнал, кто он, как начал верить, что, возможно, где-то там есть нечто ещё, что наблюдает за нами. За мной. Я не знаю, могу ли я поверить во всё это до конца, потому что слишком мало времени прошло, чтобы мой разум осознал колоссальные последствия существования Кэла. Но сейчас это не имеет значения. Я сажусь на кровати. — Кэл? — Да, Бенджи? — Ты… — «Скажи это, скажи это, скажи это». — Ты подойдёшь ко мне? Он не колеблется ни секунды. Поднимается с пола, стряхивая с себя одеяло. Он кажется ещё больше, чем прежде. Малый Дом тихо поскрипывает под его шагами, когда он приближается ко мне. Я замечаю каждый его вдох, каждый шаг. Наконец он останавливается, нависнув надо мной, и я больше не хочу ждать. Я устал гадать. Устал быть один. Я тянусь вверх, хватаю его за футболку и притягиваю его губы к своим. Кэл хрипло выдыхает от неожиданности, но не отстраняется. Поначалу он осторожен, почти не шевелится. Его движения кажутся робкими и неуверенными. И только тогда до меня доходит, что для него, наверное, это всё в первый раз, и мне приходится сдерживать стон. Поцелуй выходит немного неловким: угол слишком неудобный, мы не сразу находим ритм. Но потом мой язык касается его губ, и Кэл снова вздыхает. Его дыхание перетекает в меня, и на вкус он такой же, как и его запах — землистый и сильный. А ещё чувствуется лёгкая пряность, за которой я и гонюсь. Он держит руки по швам, будто не знает, что с ними делать. Я отпускаю его футболку и обнимаю за шею, когда его язык впервые касается моего. По моему телу проносится разряд шока, и он дрожит в унисон со мной. Кэл разрывает поцелуй и прижимается лбом к моему, мы тяжело дышим и смотрим друг на друга. Мы так близко, что я вижу своё отражение в его глазах и хочу большего. Всё, чего я хочу, — это всё, что он может мне дать. Кэл словно слышит мои мысли, словно знает, о чём я думаю. В один миг он опирается на меня, а в следующий — уже полностью в моих объятиях и обрушивается на меня. Он падает на меня, прижимая к кровати. Его губы снова на моих, и исчезла вся сдержанность, все запреты. Он всё ещё новичок, но это не важно. Его вес давит на меня, почти расплющивает, но я не хочу, чтобы он отстранялся. Кэл разрывает поцелуй и проводит языком по моей шее к ямке у горла, пока я перебираю пальцами короткий рыжеватый ёжик на его голове. Его дыхание обжигает кожу, и я твёрже, чем когда‑либо. Я стону, когда он прижимается ко мне, его живот трётся о мои бёдра и член. Кэл отстраняется, на его лице шок. Он снова двигается, и я вскрикиваю. Улыбка, которая после этого появляется на его лице, совсем не такая, что я видел раньше. В ней есть что‑то тёмное и хищное, будто он понимает, что делает со мной, и получает от этого дьявольское удовольствие. Я хочу ещё. Я тянусь вниз, чтобы задрать его футболку и стянуть с него. Она застревает на его подбородке, он фыркает от смеха, потом всё‑таки выбирается из неё и бросает на пол. Кэл опирается на руки, нависая надо мной. Я уже собираюсь рыкнуть, чтобы он лёг на меня и я почувствовал его кожу на своей, когда он смотрит между нами, а потом снова на меня, и в его взгляд возвращается застенчивость. — Что такое? — выдыхаю я, скользя взглядом по его торсу, покрытому спутанными рыжеватыми завитками, начинающимися на груди и уходящими вниз, к животу и за пояс джинсов. — Что не так? Он качает головой. — Я никогда раньше этого не делал, — говорит он немного подавленно. Я больше не могу ждать, чтобы прикоснуться. Поднимаю руки и провожу пальцами по волосам на его груди, большими пальцами касаясь его сосков. Под прикосновениями ощущается твёрдость его мышц, и я исследую ниже, касаясь его живота и пупка. Он стонет, пока я вожу по его телу руками, но моё исследование превращается во что-то, чего я от него совсем не ожидал услышать: короткое фырканье, переходящее в смешок. Ему щекотно, когда я дотрагиваюсь до его боков рядом бёдрами, и это открытие кажется мне настолько трогательным, что у меня перехватывает дыхание. Я дотягиваюсь до края его джинсов и, жаждая снова быть прижатым под его телом, вплетаю пальцы в шлёвки и тяну его обратно на себя. Первое, что я ощущаю, — его жар. Потом — волосы на его теле, мягкие и так приятно скользящие по моему гладкому торсу. Он всё ещё тихо посмеивается, когда снова целует меня, и его смех переливается в меня, его можно почти попробовать на вкус. Я обвиваю его талию ногами и упираюсь пятками в его ягодицы, притягивая ближе. Мы трёмся друг о друга, и я не знаю, сколько ещё смогу выдержать, если будем продолжать в том же темпе. Он явно учиться на лету. Его язык переплетается с моим, руки скользят по моей обнажённой груди. — Никогда этого не делал? — задыхаюсь я, когда он прихватывает зубами мою шею. — Можно было бы подумать иначе. В ответ лишь низкое урчание, пока он целует мои плечи, руки, бока. Его язык скользит по моим соскам — сначала по левому, потом по правому, оставляя их влажными; холодный воздух шокирует после жара его рта. Кэл опускается ниже, сжимая мои бока большими ладонями, целует живот, водит языком у края шорт. Мой член натягивает ткань, упираясь ему под подбородок. — Тебе не обязательно, — шепчу я, выгибаясь, когда он скользит руками под меня и сжимает мою задницу. — Тебе не… — Но он уже ласкает меня ртом через хлопок. Я чувствую царапающие прикосновения его зубов, движения языка. Он стягивает шорты с моих бёдер, и на мне оказывается его рот — горячий и настойчивый. Да, слюны слишком много, и зубы мешают, но всё равно это не похоже ни на что, что я когда‑либо испытывал. Либо он делает что‑то невероятно правильно, либо все, кто был у меня до него, делали минет неправильно. Я уже близок к краю, а терять контроль сейчас не хочу. Я не хочу всё заканчивать только этим. Мне нужно больше. Намного больше. Я тянусь вниз и отталкиваю его от себя, и взгляд, который он мне бросает, был бы почти комичным, если бы не припухшие губы и слюна на подбородке. Он выглядит так, будто собирается возразить, но я качаю головой, и он замирает. Я тяну его обратно на себя, мой член упирается мне в живот. Я пробегаюсь пальцами по его груди и животу и привычным движением расстёгиваю его джинсы. Кэл снова смотрит на меня, и когда я обхватываю его член, его веки слегка дрожат. Я провожу большим пальцем по щели на кончике, остальными пальцами обвивая головку. — Хочу большего, — говорю я, и его глаза расширяются. Я вынимаю руку из его джинсов, сплёвываю в ладонь и снова берусь за его ствол, увлажняя его. Кэл опять стонет. — Я не хочу причинить тебе боль, — задыхается он. Я тихо смеюсь. — Ты не настолько большой, — уверяю я, хотя вес в моей руке свидетельствует об обратном. Он ещё и необрезанный, с таким я раньше не сталкивался. Кожи гораздо больше, чем я привык, и мне приходится сдерживать учащённое дыхание при мысли об ангельских обрезаниях. Я так многого о нём не знаю, но сейчас это не имеет значения. Он пытается быть серьёзным, хотя его глаза то и дело закатываются от наслаждения. — Я не могу причинить тебе боль, — произносит он, пока я ногами спускаю его джинсы и боксёры к коленям. — Я должен тебя защищать. — Он наклоняется вперёд и снова мягко кусает меня за шею. — Ты не причинишь мне боль, — обещаю я, извиваясь под ним. — Ты этого не допустишь. Пожалуйста, Кэл. Пожалуйста. Он замирает у моей шеи, и я останавливаю движения своей руки. Его мышцы напрягаются. Его длина в моей ладони горячая, плечо прижато к моему рту. На нём россыпь веснушек — тех самых, что я заметил в ночь его падения. Я считаю их, облизывая языком: одна, вторая, третья и ещё много других. — Пожалуйста, — шепчу я. Он издаёт низкий рык, а затем без всякого предупреждения меня переворачивают на живот, а Кэл наваливается на меня, прижимая свой член к моей заднице. Его язык скользит по моему уху, зубы прикусывают мочку. Он водит своим членом по складке между моими ягодицами, и я чувствую, как из него на меня капает предэякулят. — Я тебя пугаю? — горячо шепчет он. — Ты боишься меня? — Нет, нет. Не боюсь. Я знаю, кто ты. Ты меня не пугаешь. Нет. Не можешь. — Я мямлю, понимаю это, но остановиться не в силах. — Ты веришь, что я не причиню тебе боль? — урчит он мне в ухо, дразня губами раковину. Здесь нет сомнений, и не только из-за того, что он собирается со мной сделать. — Да, — стону я. — Да. — И ты знаешь, что я здесь, чтобы защищать тебя? — продолжает он, сильнее вжимаясь в меня. — Да, знаю! Пожалуйста! — Ты позвал меня, и я пришёл к тебе. — Я знаю, о Боже, знаю! Мой собственный член упирается в матрас, это давление кажется очень приятным. Но его недостаточно. Совсем недостаточно. Я тянусь рукой к ящику тумбочки, нащупываю древний тюбик смазки. Не знаю, сколько лет он там провалялся и портится ли вообще такая штука, но мне плевать. Пальцы задевают коробку со старыми презервативами, я хватаю один и протягиваю через плечо. — Ты знаешь, для чего это? — уточняю я, когда он замирает. — Да, Бенджи, — отвечает он с оттенком раздражённого веселья. — Я не идиот. Я прижимаюсь правой щекой к подушке. — Я знаю. Просто… тебе нужно его надеть? «Это, пожалуй, самый странный разговор в моей жизни. Скорее. Скорее. Скорее». Он хмурится. — Нет. Я никогда не был ни с кем, кроме тебя. Это всё у меня в первый раз. Я понимал это, но всё равно слышать это меня сокрушает. — Но я ведь был с… — начинаю я, но он накрывает мой рот своей большой ладонью. — Я не хочу слышать ни о ком другом, — шипит он мне в ухо. — Не хочу слышать это от тебя. Не хочу знать. Никогда не хотел. Я не смотрел, потому что не смог бы вынести. Не смог бы. Это ранило. Это ранило моё сердце. Ты не должен ранить меня сейчас. Мне это не нужно. — Кэл… — Ты мне доверяешь? — обрывает он. — Да, — тихо отвечаю я. Потому что это правда. — Тогда убери презерватив. Ты не причинишь мне вреда. И я не причиню его тебе. Я опускаю презерватив обратно в ящик и протягиваю ему смазку. Сначала Кэл растягивает меня пальцами, медленно и осторожно, прислушиваясь к моим предупреждениям, что прошло много времени с последнего раза. Он молчит, когда я указываю ему, что делать, явно прислушиваясь к любым признакам моего дискомфорта. Боль есть, но она незначительная. Чувствуется жжение, когда Кэл растягивает меня, но я его приветствую. Он целует основание моего позвоночника и добавляет ещё один палец, когда я разрешаю. Снова целует мою спину, когда я начинаю дрожать от его вторжения. Этого достаточно. Он поднимает меня на колени, когда я говорю, что готов, что пора. В тот миг, когда он входит в меня, мне кажется, что его размер для меня слишком, что я не смогу принять его целиком, и я стискиваю зубы. Но я прорываюсь сквозь этот предел, и когда его бёдра прижимаются к моим ягодицам, боли больше нет. Есть только он — нависающий надо мной, начинающий двигаться. Он рычит, сжимает мои плечи, проводит пальцами по шее. Я вскрикиваю от особенно глубокого толчка, и он наваливается на меня, зарывается лицом в мои волосы, его дыхание жжёт мне шею, и я вспоминаю те дни, когда ощущал это дыхание в одиночестве в Малом Доме. Те дни, когда я возвращался домой к пустоте, наполненной только воспоминаниями-призраками, и тонул в реке, которую не мог видеть. Я помню это чувство, но теперь, спустя совсем немного времени, оно словно затянуто мутной пеленой. Потому что сейчас он здесь, со мной. Он обвивает меня руками и заставляет приподняться, моя спина прижата к его потной груди, и я, по сути, сижу у него на коленях. Он двигает бёдрами подо мной, и я поворачиваю голову, находя его губы. Он поднимается и опускается подо мной, одной рукой удерживая меня у своей груди, другой начиная мне дрочить, я закрываю глаза и откидываю затылок ему на плечо. Там, в темноте, я вижу синий, ощущаю синий, и это чувство ошеломляет меня, оно огромное и полностью меня поглощает. Я больше не могу сдерживаться и изливаюсь ему в ладонь. Он чувствует мой оргазм, слышит мои крики и резко толкается бёдрами раз, два — и внутри меня вспыхивает тепло, такое, какого я не знал никогда. Его стон переходит в тихое поскуливание у моего уха, и я дрожу в его руках. И тогда я чувствую это. Его сердце. Оно сильно бьётся у него в груди. От его стука у меня жжёт глаза, и я не понимаю почему. Может, потому что оно для меня неожиданно. Может, потому что оно делает его более человечным. Он жил прежде, но теперь я точно знаю, что он действительно жив. Он глубоко вдыхает позади меня и медленно выдыхает. Когда мы падаем на кровать, он всё ещё лежит сверху, и всё ещё во мне, прижимается губами к моему затылку, и на миг мне кажется, что ничего не меняется… Нет. Всё совсем не так. Когда он обвивает мою шею большой, нежной рукой и снова находит мои губы, я понимаю, что всё уже изменилось навсегда, и вернуться к прошлому невозможно. Не после этой ночи. Не после того, как я узнал, каким всё может быть. Ангел Каллиил снова целует меня, и я начинаю думать о будущем. О возможностях, таящихся впереди. О том, что, кажется, я больше не один, потому что я уверен: он решит остаться. Мы продолжим так, как сейчас, и всё будет лучше, чем прежде. Я думаю об этом. И о многом другом. Но… Даже когда Кэл удовлетворённо вздыхает мне в ухо, даже когда я притягиваю его ближе, разве в моих мыслях не крутится что-то ещё? Что-то, кроме послекоитального блаженства, кроме моих надежд на будущее и мечтаний о настоящем. Всё изменилось, да. Без сомнений. Но в этом и странность скорби, смешанной с яростью: даже утопая в новом счастье, она царапает и шепчет. Умоляет. Воет. Кричит. И не отпускает. И требует возмездия.
