В этой реке я тону

      Я удивляюсь, когда наконец выпутываюсь из-под Кэла, чтобы найти что-нибудь, чем можно привести нас в порядок, и обнаруживаю, что ещё нет и десяти вечера. Кажется, что прошли дни, а утреннее нападение в магазине будто осталось где-то очень далеко позади. Может, это послевкусие после секса, а может, просто всё навалилось разом. Не знаю.       Завтра мне нужно поговорить с Эйбом, но хоть, убейте меня, я не представляю, что именно ему сказать. Выложить правду кажется хорошим началом, но раз я сам не до конца уверен, в чём она заключается, не хочется сделать всё ещё хуже.       Я должен придумать, что ему сказать.       Но прежде надо выяснить, что я скажу самому себе.       «Вечно эти чёртовы вопросы», — уже представляю, как рычит Кэл.       Нет. Я должен через это пройти.       В ванной я привожу себя в порядок, чувствуя приятную ломоту в заднице, которую не испытывал уже давно. Я гляжу на своё отражение в зеркале и пытаюсь понять, изменилась ли моя внешность в соответствии с тем ураганом, что творится у меня внутри. Не могу сказать. Я всё ещё выгляжу как я. Присматриваюсь внимательнее. Над ключицей, справа на горле, маленький тёмный засос. Я касаюсь его, слегка жжёт. Похоже, Кэл любит оставлять метки. На моих бёдрах виднеются красные следы, тянущиеся к спине. Это отпечатки его ладоней от того, как он впивался в мою кожу, прижимая меня к себе, пока в меня вколачивался. Они уже бледнеют, но каждый палец всё ещё чётко выделяется на моей бледной коже.       Перемены, которые видны даже снаружи.       Я выхожу в спальню с влажной тряпкой, свет из ванной льётся следом. У меня пересыхает во рту, и я едва не спотыкаюсь от увиденного. Обнажённый Кэл растянулся на моей кровати, его белая кожа почти светится в темноте. Он лежит, заложив руки за голову, и волосы в его подмышках такие же тёмно-рыжие, как и кудри на груди. Его грудь и живот медленно поднимаются от неглубокого дыхания. Обмякший член лежит на густой поросли лобковых волос. У него длинные, волосатые ноги — мускулистые и расслабленные. На мгновение я задумываюсь, не намеренно ли он так для меня позирует, и мне хочется снова пожурить его за тщеславие, но не получается выдавить ни слова. Я подхожу ближе и ловлю его взгляд, он наблюдает за мной, отслеживая каждый мой шаг, каждое движение. Кэл низко выдыхает, когда я начинаю вытирать с него остатки спермы, которые запутались в рыжей дорожке волос на животе, его мышцы под моей рукой напрягаются. Я скольжу взглядом вверх по его телу, и когда Кэл убеждается, что я снова смотрю на него, он играет своими бицепсами. Моя ладонь на его животе замирает.       — Тебе нравится, что я большой, — со знанием дела замечает он, ухмыляясь во весь рот.       — Тщеславие, — слабо обвиняю я. Роняю тряпку на пол и забираюсь на кровать, внезапно не зная, куда деть руки, как лечь. Колебание длится всего секунду, Кэл тянет меня к себе, укладывая поверх своего тела, и прижимает моё лицо к своему горлу, своим подбородком упираясь мне в макушку. Мой член находит это место крайне занимательным и шевелится, но мысли сейчас о другом.       Кэл медленно гладит мне спину, лениво вырисовывая на ней круги, от которых у меня покалывает кожу. Он целует ёжик у меня на голове и глухо урчит подо мной, издавая низкий звук, который я чувствую грудью.       Столько всего хочется сказать, столько всего спросить, а я не могу сосредоточиться ни на чём конкретном.       Но, похоже, что-то тревожит и его, потому что он первым нарушает молчание.       — Бенджи?       — Да?       — Зачем ты был у него дома?       Я не могу сообразить.       — Что? О чём ты?       — Григгс.       Ох. Это. Чёрт.       — С чего ты взял? — тяну я, пытаясь выиграть время. Зачем — сам не понимаю. Кэл, конечно, чувствует, как я напрягаюсь.       Он и не думает вестись на мою уловку.       — Потому что ты сегодня соврал шерифу. Его ты, может, и обманул, но я всегда чувствую, когда ты лжёшь. — Он уже говорил это раньше.       — Потому что ты ангел? — спрашиваю я, не зная, глупый это вопрос или нет.       Он качает головой у меня над ухом.       — Нет. Потому что я знаю тебя, Бенджи.       — Ты так говоришь, — медленно начинаю я. — Говоришь, что наблюдал за мной чёрт знает сколько и…       — С тех пор как ты здесь появился, — перебивает Кэл, сильнее надавливая на мою спину. Я едва не выгибаюсь ему навстречу.       — Что?       — Я наблюдаю за тобой с твоего рождения, — поясняет он. — Ты был моим с самого начала, как и все в Розленде. В тот миг, когда тебя привезли из больницы и вы снова въехали в город, ты стал моим. Это был хороший день.       Я сглатываю ком в горле.       — Правда?       — Да. Я был очень счастлив. Но ты так и не ответил. Зачем ты ездил к нему?       — Это было в ту ночь, когда я искал тебя, — виновато признаюсь я. — Григгс приходил к нам и наговорил этих идиотских угроз, и я подумал…       — Что ты подумал?       Теперь я действительно пытаюсь отстраниться, но он не пускает. Наоборот, притягивает меня обратно и сжимает сильнее. Я утыкаюсь лицом ему в шею и вдыхаю его землистый запах.       — Я подумал, что ты мог пойти к нему домой. Что ты мог попытаться отправить его куда-то.       — Куда?       — Во тьму.       Кэл напрягается подо мной.       — То есть ты решил, что я собираюсь на него напасть из-за его слов?       — Я не… Я не знаю, Кэл. — «Как будто я вообще что-то знаю о тебе». — Ты был довольно пугающим, когда сказал ему это.       Он резко втягивает воздух.       — Я тебя пугаю? — Он сам напуган, судя по его голосу.       Пугает ли он меня? Если да, то только из-за своей неизвестности, и мне неприятно признавать, что она составляет большую часть его сущности. Я убеждаю себя, что не стал бы с ним спать, если бы боялся, но что-то внутри противится, утверждая, что, скорее всего, я всё равно бы это сделал. Он — энергия, движение, шторм над открытой равниной. Он как сухая молния: острая, словно озон, и разрушительная. Если во мне и есть страх, он так переплетён со всем остальным, что я не знаю, как его отделить.       Я слишком долго молчу, и Кэл начинает дышать чаще. Я приподнимаюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Он насторожен, но взгляда не отводит.       — Мне стоит тебя бояться? — спрашиваю я.       Кэл открывает рот и тут же закрывает. Он хмурит брови и мрачнеет.       — Я не хочу, чтобы ты боялся, — наконец отвечает он. — Но, может быть, тебе стоит. Как бы то ни было, тебе не следовало ехать к нему, Бенджи. Он мог тебя ранить. Тебе нужно держаться от него подальше. — Выглядит так, будто Кэл в чём-то проговорился, и он морщится.       — Почему ты так говоришь? — надавливаю я, не желая закрывать на это глаза.       — Он нехороший человек, я думаю.       — Ты думаешь? Или знаешь?       Он отводит взгляд, а я не могу удержаться и наклоняюсь, чтобы коснуться губами его шершавой щеки.       — Я пытаюсь, — бормочет он, подаваясь навстречу моим губам.       — Пытаешься что? — спрашиваю я, смотря ему в лицо.       — Здесь… узел… у меня голове. Я пытаюсь его распутать, но чем больше тяну, тем крепче он затягивается. Я помню кое-что. Помню многое. Помню, как Розленд стал моим, тогда здесь было всего семь человек. Помню, как он рос. Здания. Дома. Людей. Многие были хорошими. Некоторые — нет. Но это не имело значения, потому что они были моими. Я не был создан, чтобы судить. Это не моя работа. Я был создан, чтобы помогать, потому что иногда людям нужна небольшая помощь. Лёгкий толчок. — Он качает головой. — Вы думаете, что Бог — всесильное существо, и, возможно, так оно и есть. Но я не понимаю. Если он и правда всесилен, зачем тогда нужен кто-то вроде меня? Зачем нужны другие ангелы-хранители? Или зачем вообще нужны любые ангелы?       — Если бы он действительно этого хотел, ничего плохого никогда бы не происходило. Не было бы нужды в таких, как я. Нити спутались у меня в голове и в груди, я хочу их распутать, но не знаю, кем я тогда стану. Что делает Бог? Зачем я существую, Бенджи? Почему я должен следовать за этими нитям? Почему я могу управлять одними вещами, но не в силах остановить другие?       Кэл всё больше заводится, грудь ходит ходуном, сердце бешено колотится под моими пальцами. Я пытаюсь его успокоить, сказать, что всё в порядке, но он сердито мотает головой.       — Ты ведь хочешь знать, да? Что случилось со Здоровяком Эдди? Ты так сильно хочешь это знать, правда?       Да. Да, хочу знать это больше всего на свете. Но я качаю головой.       — Нет, Кэл, мне не нужно…       — Это здесь, Бенджи, — зло выплёвывает он, стуча себя по голове. — Всё где-то здесь. Нити. Фрагменты. Я просто не могу их найти. Не знаю, как начать. Не знаю, с чего начать. Я не Смерть. Я не могу её контролировать, но я чувствую её присутствие. Есть разница между тем, что делаю я, и неизбежным.       — Как с Уоллесами? С пожаром?       Короткий резкий смешок.       — Ты знал?       — От тебя пахло дымом.       — Ты нюхал меня? — спрашивает он, удивлённый и явно довольный.       — Эм… ну да. Пожар?       Он кивает.       — Иногда Смерти можно избежать. Нить ещё не совсем чёрная, хотя уже темнеет. В ней всё ещё пульсирует жизнь, но времени мало. Только когда я вижу нить абсолютно чёрную, я понимаю, что ничего сделать нельзя. У семьи Уоллесов цвет ещё был. Зелёный и красны, а у малышки Эмили такой ярко-розовый, такой живой. Это было не их время.       — А… мой отец?       — Я не помню, — хрипло произносит он. — Бенджи, ты должен мне поверить. Я бы не стал скрывать это от тебя. Клянусь, не стал бы.       Тёмная часть меня цепляется за его слова, жаждет уличить его, надавить сильнее, пока он не сломается. Слишком уж удобно, — шепчет эта тёмная часть, — что он, само собой, ничего не помнит. Ангел упал с небес и не помнит людей, которых должен был защищать? Каковы шансы?       Я пытаюсь оттолкнуть сомнение, но оно вцепилось и хочет пустить корни.       — Что ты помнишь?       Он закрывает глаза и тяжело вздыхает.       — Я помню… Небеса. Там красиво, Бенджи. Красиво так, что ты не поверишь. Там тепло и светло. Говорят, их создал сам Бог за семь дней Творения. Это прекрасное место. Но оно и очень одинокое. Мы редко общаемся друг с другом, с другими хранителями. С другими ангелами. Десятилетия могли пройти, прежде чем я видел кого-то из них. Когда кто-то из моих людей покидал Розленд, за ним наблюдал тот, в чью юрисдикцию человек попадал, и наоборот. Если сюда приходил чужак, я обязан был защищать его так же, как своих. Мне никогда не было нужды говорить с другими хранителями, и время просто шло. Я помню, что был занят. Постоянно. Всегда находилась работа, нить, за которой нужно было следовать. Но с тех пор как я здесь, всё иначе. Бывали моменты, когда меня звали, но не так часто, как раньше.       — Твой отец здесь, — говорит Кэл, указывая на голову и грудь. — Запутан в этом узле. Я не знаю, как его распутать. Я не помню тот день. И многие дни после него тоже. Он где-то здесь, но я не могу понять, как всё починить. Я так хочу всё починить, но одновременно боюсь увидеть увидеть свои воспоминания. Боюсь того, что они мне покажут.       — Почему, Кэл? — задаю я вопрос, не зная, хочу ли услышать ответ или нет.       Он тянется и берёт моё лицо в ладони, приподнимаясь, чтобы нежно поцеловать меня. Рядом с ним я словно слепну.       — Потому, — отвечает он, отстраняясь. — Потому что если я распутаю этот узел, я увижу, что произошло на самом деле. Увижу, почему не смог спасти Здоровяка Эдди. Увижу, что сделал не так и почему не сделал больше, чтобы остановить его смерть. Я увижу правду, и ты возненавидишь меня за неё. Из всего, что я помню, чаще всего я вижу именно тебя, Бенджи. День, когда умер Здоровяк Эдди, исчез. Он во тьме. Но после? О, про следующий день и про все дни после него у меня есть осколки воспоминаний, к которым я могу прикоснуться, и все они о тебе. Мне было больно, потому что тебе было больно. Всё, чего я хотел, — это сделать так, чтобы стало легче, чтобы все твои мучения исчезли, укутать тебя, чтобы ты больше не испытывал боль. Ты нёс на плечах вес всего мира, а я просто хотел сделать эту ношу легче, помочь тебе нести её, чтобы ты понял, что ты не один.       — Хватит, — срываюсь я, глаза жжёт. — Просто… не надо. — Я не хочу это слышать. Я не могу это слышать.       Он игнорирует меня и снова целует.       — Думаю, я нарушал правила. Я спускался наполовину, лишь бы дотронуться до тебя и забрать у тебя хоть немного боли. Но этого было недостаточно. Ты погружался всё глубже и глубже в реку, и я не мог этого допустить. Я не мог позволить тебе утонуть. Поэтому я…       «Как ты позволил утонуть моему отцу?» — думаю я, не успев себя остановить.       Я прижимаюсь лбом к его груди.       — Так поэтому ты что? — спрашиваю я глухим голосом. Я стараюсь собрать остатки самообладания, но безуспешно.       — Не знаю, — шепчет он. — Это там, в узле. Я помню, как ты звал меня, и не только в ту ночь, когда я упал. Ещё раньше я слышал твою боль, она была слишком похожа на мою собственную. Мне было одиноко там, наверху. Одиноко без тебя, и я должен был спуститься. В конце концов ты позвал меня. Ты кричал, зовя меня. Я должен был прийти. Я… я просто не помню, как это сделал.       — Ублюдок, — слабо бормочу я. — Ублюдок.       — Прости, Бенджи. Я не знаю… я не знаю, что ещё сказать.       Когда я поднимаю голову, он выглядит несчастным. Я зол, да, но не уверен, что именно на него. Я стараюсь поверить ему, когда он говорит, что помнит и чего не помнит, но совпадение слишком уж удобное. Единственный человек, который мог бы ответить на все мои вопросы о том дне, оказывается тем, кто ничего не помнит?       — А Григгс? — давлю я. — Что с ним? А мэр Уокен? А курильщик? Тот самый, который… — Я замолкаю. Имя. Как же его…       Воспоминания всплывают.       Уокен: «Ты, кажется, забываешь, Трейнор, что действуешь в моём городе и с моего разрешения, что делает меня твоим боссом».       Стрелок: «Я всего-то хотел достать дозу, чувак! Трейнор сказал, что я её получу, этот грёбаный ублюдок!»       — Трейнор, — шепчу я. Неужели всё так просто? Наркота? Это как-то связано? Как именно?       — Бенджи? — зовёт Кэл, выглядя встревоженно.       — Ты знаешь человека по имени Трейнор? — спрашиваю я. — Тебе знакомо это имя? Он из твоих подопечных? — Я не узнал его ни по имени, ни по голосу, значит, он неместный.       Кэл закрывает глаза, глазные яблоки быстро двигаются под его веками.       — Нет, — сообщает он через мгновение. — Я его не знаю. Это имя мне ни о чём не говорит. Он не мой подопечный.       — Но если бы ты его увидел, ты бы его узнал, верно? Если он находится в зоне твоей юрисдикции?       Кэл качает головой.       — Только если бы с ним что-то случилось. Только если бы я увидел его нить.       Я не знаю, где искать Трейнора, не говоря уже о том, как сделать так, чтобы с ним что-то случилось, чтобы Кэл смог его отследить.       — Почему мне нужно держаться подальше от Григгса, Каллиил? — настаиваю я. — Что он и Уокен замышляют? Что вообще происходит в этом городе?       Он зажмуривается.       — Я не знаю.       Я скатываюсь с него, и он не пытается меня удержать. Я сажусь на край кровати, ставлю ноги на пол, поворачиваясь к нему спиной.       — Я думаю, ты знаешь, — с горечью произношу я. — Думаю, какая-то часть тебя знает, но ты мне не говоришь. Думаю, ты знаешь куда больше, чем признаёшься. Я верю в твои слова о том, что всё спуталось внутри тебя и ты ещё всё не распутал. Но я не верю в то, что ты не можешь этого сделать. Думаю, ты просто боишься и прячешься за этим.       В темноте вспыхивают синие огни.       — Это не…       — Как ты сюда попал? Ты говорил, что был первым, кто спустился. Ты сказал, что упал, потому что я тебя позвал. Как ты это сделал, Каллиил?       — О, Бенджи, — шепчет он. Синие огни становятся ярче.       Я встаю и смотрю на него сверху вниз, хмурясь.       — Ты говорил, что ангелов испытывают. Что вас всех испытывают. Может, это и есть твоё чёртово испытание, Кэл. Может, ты не помнишь именно потому, что тебя испытывают. Может, поэтому ты существуешь. Может, поэтому Богу нужны ангелы и поэтому ты видишь нити. Потому что для него это всего лишь грёбаная игра. Его испытания не больше, чем игры. Ты видишь узоры, ты видишь закономерности, но не видишь того, что прямо перед тобой. Тобой играют, Кэл. Богу плевать на тебя. Ему плевать на меня. Это всё чёртова игра!       Кэл вскакивает с кровати, мигающий свет следует за ним и начинает обретать форму у него за спиной.       — Здесь нет ничего похожего на игру, — рычит он мне, с чистой яростью на лице. Я бы испугался, если бы не был так зол. «Всего час назад мы трахались», — мрачно отмечаю я в мыслях. — Я здесь из-за тебя. Я пришёл сюда из-за тебя. Всё, чего я хочу, — это защитить тебя! Уберечь тебя от реки! — Обвинение в его голосе звучит отчётливо. «Ты сделал это со мной. Ты привёл меня сюда. Это всё твоя вина. Ты вырвал меня из единственного дома, который я знал, а теперь отталкиваешь».       Это только сильнее меня злит.       — А про моего отца ты можешь сказать то же самое?! — кричу я. — Где ты был, когда он тонул? Где ты был, когда он умирал? Он звал тебя? Ты обещал защищать и его? Что насчёт него? Почему ты позволил ему умереть?!       Синие огни взрываются, и комнату заливает вспышка, от которой жжёт глаза. Остаточные блики танцуют перед глазами, пока я моргаю, пытаясь осмыслить вновь наступающую темноту в комнате. Глаза постепенно привыкают ко мраку, и я вижу, как Кэл наклонился с другой стороны кровати, сжимая руками покрывало, а из его спины расправляются огромные синие крылья, изгибаясь к потолку и скользя по полу. От их вида у меня снова перехватывает дыхание. Они нереальны. Мой разум спорит сам с собой, твердя, что этого не может быть, что это всего лишь кошмар, из которого я не могу выбраться. Но я слышу, как они шуршат по полу, и этот звук не может быть ничем, кроме реальности. Не может быть ничем, кроме того, что происходит здесь, в этой комнате.       «Проснись, — шепчет отец из тающего сна. — Тебе нужно проснуться, Бенджи. Он сошёл с небес, потому что ты позвал его, и тебе нужно проснуться. Он этого ждал, да, но ты помог привести его сюда, в это место. Ты должен помочь ему. Он будет строить из себя крутого, говорить уверенно, но в глубине души вы одинаковые. Ты должен помнить это. Вы одинаковые».       — Ты прав, — говорит ангел Каллиил, выпрямляясь. Его руки сжаты в кулаки по бокам. Голос звучит так, как я ещё не слышал. Зло. Глубоко. Холодно. Крылья шевелятся вокруг него, глубокий синий цвет переливается в лунном свете. — Я должен был сделать больше. Я должен был быть лучше. Ты имеешь полное право злиться. Я постараюсь вспомнить, что я сделал и что произошло. Ты узнаешь обо всём сразу же, как только узнаю я.       Крылья начинают меркнуть, как и моя ярость. Теперь мне просто плохо.       — Мне не стоило так на тебя кричать, — тихо начинаю я. — Это несправедливо по отношению к тебе. Прости.       Кэл качает головой, но не смотрит на меня. Крылья почти исчезли.       — Не за что извиняться. Я защитник, и я должен делать свою работу. Я позволил себе отвлечься. Мне нужно больше работать над возвращением воспоминаний. Над тем, чтобы понять, как и почему я оказался здесь. Мне нужно знать, кто это допустил. И зачем.       — Но… я думал, ты пришёл сюда ради меня, — произношу я, сдавая назад и жалея, что вообще открыл рот. В груди болит. — Разве ты не…       Крыльев больше нет. Он натягивает джинсы и футболку. Направляется к двери. Я тянусь и хватаю его за руку, когда он пытается пройти мимо меня. Он возвышается надо мной, полностью одетый. Я всё ещё голый. Я дрожу от его жара.       — Куда ты идёшь?       — Наружу, — грубо бросает Кэл, наконец глядя на меня. Он выглядит печальным. Преданным. — Подальше. Мне нужно подумать. Сосредоточиться. Исправить всё. Некоторые из нас тоже потеряли Отца.       Эти слова жалят сильнее всего.       — Ты вернёшься, чтобы посмотреть на рассвет? — тихо спрашиваю я.       Кэл будто собирается что-то сказать, но не говорит. Он высвобождается из моей хватки. Я всё ещё стою там, когда входная дверь Малого Дома открывается, а потом захлопывается за ним.

***

      Я жду на крыше, пока поднимается солнце. Кэл не возвращается.       Я всё ещё там, когда вижу, как Мэри и Нина выходят из Большого Дома, садятся в машину и едут открывать заправку.       Я всё ещё сижу там, когда чуть позже уходит Кристи, только Богу известно куда.       Я всё ещё сижу там, когда по подъездной дорожке поднимается старенькая «Хонда». Она проезжает мимо Большого Дома, а через минуту визжат тормоза, когда машина останавливается рядом с «Фордом». Надо будет не забыть проверить колодки в следующий раз. Эйб открывает дверцу и выходит. Поднимает голову, смотрит на меня.       — Бенджи, — приветствует он.       — Эйб.       — Где наш друг?       Я пожимаю плечами.       — Он здесь?       — Нет. Его нет.       Эйб оглядывается.       — Ушёл?       Я киваю.       — Вернётся?       — Не знаю. — «Я надеюсь. Боже, как же я надеюсь. Мне жаль. Мне так жаль. Пожалуйста, вернись». Я молюсь так уже несколько часов. Ничего не происходит.       — Парень, — говорит Эйб, прищуриваясь, — что ты натворил?       — Я сказал ему, что Богу на него плевать, — честно отвечаю я. — Сказал, что он с тем же успехом мог сам убить моего отца, раз не защитил его. Сказал, что он мне здесь не нужен. — Эти слова больно ранят. Я игнорирую, как у меня срывается голос.       — Ты правда так думаешь?       Я качаю головой.       — Он мой друг. Я был зол. Ему было больно и горестно, а я взял и перевёл всё на свой счёт. Сорвался. Оттолкнул его. Я прогнал его и не знаю, вернётся ли он.       — Значит, ты всё-таки заставишь меня лезть по этой лестнице, да? — вздыхает Эйб обречённо.       — Надо было встретить рассвет, — объясняю я ему, надеясь, что он поймёт, хотя знаю, что не сможет. — Это вроде как традиция теперь. Эйб, а если он не вернётся?       Но Эйб не отвечает, он уже идёт к боковой стене дома, к лестнице. Я пытаюсь ни о чём не думать, пока жду, но у меня это ужасно получается. «Ты знаешь его всего девять дней, — одёргиваю я сам себя. — Девять дней — это ничто в масштабах жизни. Девять дней — это капля по сравнению с тем временем, что ты прожил без него. Соберись».       Я почти верю собственной лжи. Почти.       Наконец Эйб, пыхтя, взбирается наверх и устраивается рядом со мной, его колени трескают, когда он садится. Некоторое время он молчит, и мы вместе смотрим, как утро расцветает вокруг нас. Ничего, пускай стоит тишина. Тонуть легче, когда тихо.       Но я должен был знать, что надолго она не задержится.       — Крылья, хм? — наконец выдаёт Эйб.       — Ага. Ангельские, вообще-то.       — Это… что-то новенькое.       — Вот и я так сказал.       Снова тишина. Потом:       — Ты действительно имел в виду то, что сказал?       — Нет, — грубо отвечаю я. — Ни единого слова. Это не его вина. Он прав. Это я его сюда позвал. Даже если он и сам хотел прийти, всё равно позвал его я.       — Тот свет, о котором все говорили. С прошлой недели? Метеор. Там, за отметкой в семьдесят семь миль, где Здоровяк Эдди… ох, Боже мой, это был он?       Мне удаётся выдавить слабую улыбку.       — Тебе стоило это видеть. Это было эффектное появление.       Кровь отливает от лица Эйба.       — Я просто никогда не думал… не здесь. Не при моей жизни.       — Он хранитель. Наш ангел-хранитель. Всего города. По его словам.       — От чего он нас хранит?       — От всего, наверное. Я до конца не понимаю, как это работает. Он… другой. Мне кажется, он отличается даже от других ангелов-хранителей. Не знаю, почему я это знаю. Но знаю.       — Здоровяк Эдди? Кэл знает…?       Я качаю головой.       — Он не помнит. С ним что-то случилось. Что-то, из-за чего он забыл. Ему не положено быть здесь. Когда он упал, что-то сломалось, и он не знает, как это починить. А я только всё усугубил.       Эйб на минуту замолкает, собираясь с мыслями.       — Знаешь, — произносит он через минуту, — нам обоим больно. Иногда сильнее, чем мы готовы признать. Я прошлую ночь не спал, думал, что именно спрошу, когда приеду сюда. Знаешь, что я хотел спросить у него, Бенджи? — Он смотрит в сторону леса. — Я хотел спросить про Эстель. Если он ангел, как я думал, я хотел спросить про мою жену. Собирался спросить, почему ей пришлось уйти. Почему она ушла раньше меня. Десять лет уже прошло. Мы не были молодыми, когда она умерла, но она была достаточно молода, чтобы пожить ещё. Говорят, аневризма такова. Это одна из тех вещей, которых не должно быть, но они случаются.       Я опускаю голову, сдерживая подступающие слёзы.       — Я был эгоистом, понимаешь. Долгое время после её смерти. Годы. Я злился на неё за то, что она умерла первой и оставила меня одного. Я всегда думал, что уйду первым. Я был старше. Она была здоровее меня. Я курил тридцать лет. Она и глотка вина в жизни не сделала. Она ничего не сделала, чтобы заслужить… — Он осекается, глядя на восходящее солнце. Потом вздыхает. — Я был в ярости, что она ушла первой. Что она обрела покой, а я остался здесь, один. Я так сильно злился на неё и так долго носил эту злость в себе.       — Я собирался прийти сюда и спросить твоего ангела, знает ли он Эстель. Звучит глупо, да? Я всю ночь твердил себе это, ворочаясь в постели. Но утром встал с твёрдым намерением спросить его, знает ли он её. Видит ли он её, потому что, клянусь Богом, иногда мне кажется, будто она совсем рядом. Я хотел спросить, был ли он там, когда она меня покинула. Ты помнишь, как это случилось? Ты, может, был слишком мал, но ничего. Она переходила улицу Поплар. Обычный солнечный день. Она шла в парикмахерскую. Только и всего. Она просто собиралась сделать причёску, а вместо этого умерла посреди дороги, лицом прижатая к асфальту. Я хотел попросить Кэла передать ей сообщение. Знаешь, какое, Бенджи?       Я не могу говорить.       — Я хотел, чтобы он сказал ей, что мне жаль, — тихо продолжает Эйб, кладя руку мне на плечо. Он не притягивает меня к себе, просто даёт почувствовать вес своей ладони. — Хотел сказать, что мне жаль, что я так долго злился. Что я скучал по ней и мне жаль, что делал вид, будто это не так. Скорбь такова, Бенджи. Она прячется за злостью, пока злость не становится всем, что ты знаешь. Пока ты не оказываешься погребён под ней. Ты не один здесь скорбишь. Я тоже. Я любил твоего отца. Любил, потому что он был и моим родным тоже. Люблю его до сих пор, даже спустя столько времени. Таких людей, как он, нелегко забыть. Твоя мать скорбит. Твои тёти скорбят. И твой ангел, похоже, тоже скорбит. А ему, может, ещё тяжелее, потому что, возможно, он должен был что-то сделать. Возможно, он действительно подвёл. Но похоже, он этого не знает, и ты не можешь винить его за это. Нельзя винить никого, пока не знаешь правды. Здоровяк Эдди ждал бы от тебя большего, парень. И я тоже, если уж на то пошло.       Из меня вырывается дрожащий смешок.       — Он бы сказал мне перестать вести себя как идиот, — фыркаю я, вытирая глаза.       Эйб улыбается.       — И любил бы тебя несмотря ни на что. Этот мужчина. Этот… ангел. Кэл. Каллиил. Он… ты к нему небезразличен?       Я понимаю, о чём он спрашивает. Я не могу ему солгать. Не стану.       — Да.       — А он чувствует то же самое?       «Да, Бенджи. Боже, помоги мне, да. Я не хочу ничего больше, чем тебя. И не хочу ничего меньшего, чем тебя».       — Да, — шепчу я. — Больше, чем я, наверное, понимаю. Он… наблюдал за мной. Долгое время.       Эйб кивает.       — Такие вещи всегда как-то сами собой распутываются. Вот увидишь. Не успеешь оглянуться, всё пойдёт как по маслу. Нужно лишь немного веры.       Может, он и прав. И, прежде чем я успеваю передумать, я вываливаю Эйбу все подробности ссоры с Кэлом, все детали, которыми вовсе не собирался делиться, когда он приехал. Но слова уже сказаны, и когда я заканчиваю, он сжимает моё плечо. Проговаривать всё вслух заставляет меня ещё раз убедиться, насколько глупо я себя вёл. Мне не следовало давить на Кэла. Не следовало доводить до этого.       — Он прав, знаешь ли, — спустя время заключает Эйб.       Я фыркаю.       — Насчёт чего именно?       Он поворачивается ко мне, лицо у него суровое.       — Насчёт того, чтобы не лезть к Григгсу. Ты видел, как он на тебя смотрел вчера, Бенджи! Он знает. С такими людьми не стоит связываться, поверь мне. Я таких видел. Ничего хорошего из этого не выйдет. Пусть этим займётся кто-нибудь другой. Позвони тому правительственному типу, что заходил на прошлой неделе. Тому агенту ФБР. Как его звали?       — Корвин.       — Вот и звони агенту Корвину, если считаешь это важным. Или дай мне сделать это за тебя. Пусть они разбираются. А ты держись в стороне, слышишь? Тебе не нужно быть у них на прицеле, парень. Ни у одного из них. Я не знаю, что у них там происходит, но тебе нужно от этого отстраниться. Не делай это своей проблемой. Насколько нам известно, именно это и случилось… — Он обрывает себя на полуслове.       Но я услышал. И слова, которые я никогда не решался произнести вслух, обретают форму. «Насколько нам известно, именно это и случилось с твоим отцом. Судя по тому, что нам известно, он перешёл им дорогу. Шерифу. Уокену. Человеку по имени Трейнор. Тому, кем бы ни был их босс. Возможно, он узнал, чем они занимаются, и это стало его проблемой, а потом и их проблемой. Григгс ведь уже делал достаточно туманных угроз, разве нет?»       — Я справлюсь с Григгсом, — заявляю я, чувствуя куда меньшую уверенность, чем звучит в моём голосе.       Эйб печально качает головой.       — Вот тут ты ошибаешься. Думаю, с ним никто не справится. Я заехал к Рози по дороге сюда, чтобы выпить кофе. У неё были интересные новости.       Меня накрывает дурное предчувствие.       — Какие?       Эйб выглядит так, будто сказал бы что угодно, лишь бы не это.       — Похоже, наш обдолбанный друг со вчерашнего дня — некий Артур Дэвис из Хиллсборо — повесился прошлой ночью в тюремной камере у шерифа, ожидая слушания по залогу, которое должно было состояться днём. Заместитель шерифа нашёл его повешенным на краю одной из коек, простыня была затянута у него на шее. Он мёртв, Бенджи. Наш одинокий стрелок мёртв.