жизнь и смерть джошуа корвина
22 февраля 2026 г., 10:00
Позже я узнал, к своему немалому удивлению, что агент Джошуа Корвин был семейным человеком. У него была жена и три очаровательные дочери — девяти, тринадцати и пятнадцати лет. Он и его жена Ребекка прожили в браке двадцать лет. Они полюбили друг друга ещё в школе и поженились сразу после выпуска. Вместе поступили в Университет штата Орегон: Ребекка выбрала журналистику, а Корвин — уголовное правосудие.
Незадолго до окончания колледжа Корвина завербовало ФБР. По своему плану он собирался несколько лет поработать полицейским, а уже потом подать документы в академию, но за ним пришли гораздо раньше с предложением, от которого он не смог отказаться. Пройдя подготовку в Куантико и сдав всё на отлично, он получил назначение в отделение в Эль-Пасо, где занимался наркотрафиком, идущим через границу с Мексикой. Ребекка работала телевизионным репортёром в местном филиале канала «ABC».
Им было по двадцать три, когда родилась их первая дочь, Алекс. По двадцать пять — когда появилась вторая, Дженнифер. По двадцать семь — когда мир сошёл с ума 11 сентября. Все остальные задания были отложены, пока тонны стали рушились, поднимая такие густые облака пыли, что они напоминали непроглядный туман. К тому времени Ребекка уже дослужилась до должности ведущей выходных выпусков и надеялась перейти на вечерние, как только этот старый хрыч Билл Маклин решит уйти на пенсию. Но события 11 сентября изменили их приоритеты, как и приоритеты всего остального мира. Они решили, что Ребекка останется дома с девочками, а Корвин, как и многие другие, будет переведён в антитеррористическую оперативную группу. Это была совсем другая работа, не похожая на всё, к чему он привык, но, как и вся страна, в последующие годы он испытывал странный, почти нелепый подъём патриотизма.
Со временем, соскучившись по прежней работе, он подал рапорт с просьбой вернуться в отдел наркоконтроля, и когда освободилось место в их родном Орегоне, он ухватился за этот шанс и перевёз семью обратно на Северо-Запад вместе с их новорождённой дочерью Лили.
Позже я узнал, что Корвин был мягкотелым добряком, когда дело касалось его дочерей, его маленьких девочек. Он души в них не чаял, исполнял любые их желания. Они были настоящими папиными дочками до мозга костей. Он никогда не был жёстким, никогда не срывался. Мог быть строгим, но только если они действительно были неправы. Они его обожали, считали величайшим человеком из всех, кто когда-либо жил. И, насколько им было известно, возможно, так оно и было.
Его брак был крепким и глубоким. Друзья говорили, что никогда не видели пары, настолько преданной друг другу, как Джошуа и Ребекка. Они вели себя так, словно всё ещё были восемнадцатилетними — молодыми и безумно влюблёнными. Вместе они работали особенно слаженно, опираясь на сильные стороны друг друга, пока не превратились в по-настоящему грозную команду. Он боготворил землю, по которой ходила его жена.
Жизнь агента Джошуа Корвина и его семьи была хорошей. У него была хорошая работа. У него была прекрасная семья. У него была та жизнь, о которой он всегда мечтал. Всё было замечательно. Просто прекрасно.
Он и представить не мог, что можно желать чего-то большего.
Всё это я узнал о нём уже после того, как его убил.
***
Разумеется, я ничего не знал о жизни Корвина, когда впервые позвонил ему на следующий день после визита Трейнора на заправку. Все мои мысли были сосредоточены на том, как бы не прозвучать полным идиотом, особенно когда до меня дошло, насколько неубедительной выглядит вся моя история. Ситуации ничуть не помогало то, что Кэл расхаживал передо мной взад-вперёд, хмурясь и бормоча себе под нос, что просто не может поверить, что я подумал, будто он не сможет меня защитить. Разве я не знаю, что он ангел? Я заверил его, что знаю это и даже больше, прижавшись губами к его губам, и он ответил с отчаянной, почти болезненной страстью. Его ужасно задевало, что Трейнор сумел войти и выйти, а он даже не заметил. Его злило, что он не знает, кто такой Трейнор. Его мучило и то, что он всё ещё отрезан от собственных воспоминаний. Но, думаю, его больше всего задело то, что он находился в окружении обожающих его людей, пока меня притесняли. Я никогда не упоминал об этом, и хотя он не произносил этого вслух, я чувствовал всю ярость, которую он направил на самого себя. На следующий день люди снова заходили в магазин, чтобы увидеть его ещё раз, но Кэл был куда менее разговорчив, чем накануне. Он наотрез отказался уходить с кем-либо из них. В какой-то момент тем утром появилась нить, и я заметил в его глазах мучительный разлад, когда он переводил взгляд с меня на дверь. В этот самый момент вошла Рози, к его явному облегчению. Должно быть, он считал, что она повсюду таскает с собой дробовик, потому что хоть немного успокоился, оставляя меня с ней, даже несмотря на то, что оружия при ней не было. Она выглядела озадаченной, но я лишь покачал головой и сказал, что Кэл просто ведёт себя как Кэл и слишком уж переживает. Она не ушла, пока он не вернулся.***
— Корвин, — грубый голос произносит в трубке. — Агент Корвин? — уточняю я. — Джошуа Корвин? — Да. — Меня зовут Бенджи Грин. — Да? — Вы дали мне свою визитку несколько недель назад. В Розленде? Вы спрашивали о моём отце, Здоровяке Эдди? Простите. Эдварде Грине. Это было на заправке. Он коротко бросает: — Подождите. Я слышу, как он прикрывает трубку, затем приглушённый разговор с другим человеком. Разобрать слова невозможно, пока не доносится: — И не могли бы вы закрыть дверь на выходе? Спасибо. — Снова пауза. — Мистер Грин? — Э, да. Можете звать меня просто Бенджи. Если не возражаете. — И чем я могу тебе помочь, Бенджи? Я теряюсь, не зная, с чего начать. Хочется сразу задать вопросы, потребовать объяснений, но во рту пересохло, и я не уверен, что вообще имею право на эти ответы. Тишина затягивается, пока сзади ко мне не подходит Кэл, не обнимает и не прижимает к своей груди. Он засовывает большую ладонь мне под футболку и начинает медленно, успокаивающе выводить на моём животе круги. Наклоняется и целует меня в макушку. — Ты справишься, — шепчет он. — Если нужно говорить с ним, говори. — Бенджи? — произносит Корвин, его голос становится резче. — Извини, — бормочу я. — Я… нервничаю. Из-за звонка тебе. — Что-то случилось? — Я не знаю. Думаю, да. Думаю, много всего случилось. И думаю, ещё случится. — Слухи, да? — в его голосе слышится усмешка. — Разносятся со скоростью лесного пожара. — Григгс? — Ага. И мэр. — Уокен, — рычит он. — Почему я не удивлён? — И Трейнор. Тишина. Она начинает давить. Потом: — Ты сказал Трейнор? В смысле Джек Трейнор? «Его реакция не сулит ничего хорошего». — Да. Резкий вдох. — О, Иисус Христос, малец. Ты его видел? Как ты… Нет. Это подождёт. Слушай меня внимательно. Держись подальше от Джека Трейнора, слышишь? Этот человек — чёртов социопат. Ты понимаешь? Никак не связывайся с Трейнором. Ничего не говори Трейнору. Я серьёзно, Бенджи. Ладони становятся липкими от пота. Я опускаю взгляд на следы, опоясывающие запястье, краснота уже померкла и уступила место синим, фиолетовым и зеленоватым пятнам. — Он здесь. В Розленде, — тихо сообщаю я. Корвин выругивается. — Нам сообщили, что он вернулся на Восточное побережье. Какого чёрта он делает в Розленде? — Вопрос, похоже, риторический, и я не отвечаю. Я и сам не знаю ответа. — Слушай, Бенджи, — резко продолжает Корвин. — Мне нужно с тобой встретиться. Получить информацию. Это будет не совсем официально. Пока. Но если в деле замешан Трейнор, правила игры только что изменились. Когда ты можешь встретиться? Я пытаюсь дать задний ход. — Эм. Слушай. Может, это была не самая хорошая идея. Если он настолько опасен, как ты говоришь, мне, наверное, не стоит, чтобы меня видели разговаривающим с тобой, понимаешь? А если он доберётся до моей семьи? До мамы? До Трио? Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на стоящего за мной мужчину, убеждаясь, что он понимает, что я хочу сказать. Кэл мягко улыбается и целует меня в лоб. — Хочешь кое-что узнать, Бенджи? — спрашивает Корвин, и его голос вдруг становится мягче. Нет, не думаю, что хочу. Но в его тоне есть что-то, чему я не могу сопротивляться. — Что? — Пять лет назад мне позвонил один мужчина. Сказал, что ему кажется, будто в его городке что-то происходит. Что, возможно, стоит поставить в известность кого-то за пределами департамента шерифа. Он не назвал своего имени. Сказал, что у него есть семья, о которой нужно думать. Что у него есть сын. — Нет, — шепчу я. — Когда ты можешь встретиться? — Мне нужно управлять заправкой, — тяну я время. — Найди кого-нибудь, кто присмотрит за ней. Это важно. — Я… — Бенджи, твой отец пытался поступить правильно. Теперь твоя очередь. — Бля, — выдыхаю я, закрывая глаза.***
Я прошу маму присмотреть за заправкой, сказав, что мне снова нужен выходной. Она отводит взгляд от Кэла, стоящего прямо рядом со мной, и замечает, что в последнее время я беру слишком много выходных. Я напоминаю ей, что за последние три года все выходные я брал только потому, что она сама меня заставляла. Она недовольно фыркает, но в конце концов соглашается. Мама не знает, что Эйб собирается навестить её в магазине, чтобы дать понять, что он тоже знает о Кэле, и попробовать удержать её, прежде чем она сорвётся с той опасной черты, к которой подошла. Я понимаю, что мы готовим ей засаду, но не знаю, как ещё с этим справиться. Всё больше кажется, будто я жонглирую слишком многими вещами одновременно, и скоро все они рухнут разом. Мне кажется нелепым ехать в соседний городок, словно я какой-то шпион, направляющийся на тайную встречу. Ситуация становится ещё абсурднее, когда Кэл совершенно серьёзным тоном сообщает, что смотрел телевизор в подсобке и видел, что когда шпионы встречаются, они всегда носят солнцезащитные очки. Он спрашивает, куплю ли я ему очки, потому что денег у него по-прежнему нет. Румянец, заливающий его шею, когда он это говорит, способен растопить лёд, сковывающий моё сердце с тех пор, как я повесил трубку после разговора с Корвином. Я вывожу его погулять и покупаю ему солнцезащитные очки. Он заставляет меня купить и себе такие же, как у него. Мы выглядим как идиоты. За руль садится Кэл, потому что я не уверен, что смогу достаточно сосредоточиться. Хотя признаюсь, иногда я нарочно делаю что-нибудь, лишь бы увидеть ту чёртову сияющую улыбку, которая появляется у него, когда он безмерно доволен. Вождение «Форда» её вызывает. Зелёные маршмеллоу в виде клеверов тоже. И, похоже, я сам в этом списке, потому что бывают моменты, когда Кэл просто смотрит на меня, и эта улыбка возникает из ниоткуда, изгибая его губы и зажигая глаза тёплым светом так, что у меня подкашиваются ноги. Я подумывал попросить его остаться в Розленде, но едва слова сорвались с моих губ, как он зарычал на меня, будто дикий кот, и я оставил эту тему. Мы молчим почти всю дорогу до Окленда — небольшого городка примерно на полпути между Розлендом и Юджином. Дорога тянется по шоссе Олд-Форест, а затем сворачивает на I-10, прямо мимо отметки в семьдесят семь миль. И, разумеется, от вида дорожного знака с обозначением мили мой пульс учащается, а сердце начинает колотиться. Не доезжая до последнего поворота, Кэл притягивает меня к себе по сплошному трехместному сиденью и обнимает за плечи, прижимая так, что моё лицо утыкается ему в шею. Некоторое время я дрожу, вдыхая его запах, а когда снова открываю глаза, мы уже на главной трассе, в солнцезащитных очках и со всем прочим.***
— Бенджи? — раздаётся грубый голос. Я оборачиваюсь в кабинке придорожной закусочной, едва не опрокинув чашку с кофе, к которому так и не притронулся. Корвин стоит рядом с кабинкой, его костюм слегка помят, тёмные волосы растрёпаны ветром и торчат во все стороны. Тот выглядит так же, как я его помню: неопрятный, но всё же окружённый аурой власти. Он сдвигает свои зеркальные очки, и я вижу его карие глаза цвета горячего шоколада, которые всё же слегка холодные. — Агент, — позволяю себе сказать я. Тот прищуривается, глядя на Кэла. — А это ещё кто? Кэл встаёт, застывая в напряжённой стойке. Он превосходит Корвина и по росту, и по комплекции. — Я с Бенджи. Он мой. Ты не причинишь ему вреда. Корвин не выглядит ни капли напуганным. — Я здесь не для того, чтобы причинять ему вред, — произносит он, сохраняя спокойствие в голосе. — Думаю, ты можешь расслабиться, здоровяк, пока сам себя не покалечил. Я стону и тяну Кэла за руку, заставляя его сесть рядом со мной в кабинку. Тот прижимает меня к стене закусочной. Я глубоко вдыхаю и ощущаю запах земли. Он меня успокаивает, по крайней мере немного. Кэл берёт меня за руку, я вцепляюсь в его ладонь и тяну наши переплетённые пальцы себе на колени, скрывая их от Корвина. Меня не волнует мнение Корвина о нас, но мы не дома. Я не хочу, чтобы кто-то проявлял к нам агрессию. Корвин садится напротив, складывает очки и убирает их в карман пиджака. Хрустит костяшками пальцев, переводит взгляд между нами двоими и наконец сосредотачивается на мне. — Я был рад твоему звонку, малец. Не думал, что когда-нибудь его получу. — Почему ты в тот день заехал в Розленд? — интересуюсь я с любопытством. По лицу Корвина пробегает странное выражение. Почти смущение. Он снова хрустит пальцами и вздыхает. — Знаешь что? Я не уверен, что могу на это ответить. Я наклоняюсь вперёд, широко раскрыв глаза. — Типа это сверхсекретно или вроде того? — Я почти оглядываюсь по сторонам, чтобы проверить не подслушивают ли нас какие-нибудь шпионы. Солнцезащитные очки всё ещё лежат у меня в кармане. Может, снова их надеть? Он смеётся. — Нет, малец. Ничего такого. Просто это прозвучит… странно. — Он замолкает, когда к нашему столу подходит официантка и ставит ещё одну чашку кофе. Корвин берёт её и пьёт кофе чёрным, ничего не добавляя. Кэл морщится. — Не понимаю, как вы, парни, вообще это пьёте. Я сразу сказал Бенджи, что мне не понравится, и не понравилось. Гадость. — Он хмурится и делает глоток сока, будто хочет этим доказать свою правоту. — От него волосы на груди растут, — бросает ему Корвин. — Они у меня уже есть, — гордо отвечает Кэл, и мне приходится схватить его за футболку, прежде чем он успевает задрать её и показать Корвину, сколько именно у него волос. Корвин смотрит на нас двоих так, будто мы — самые странные существа, каких он видел в жизни. «Если бы он только знал, что такое по-настоящему странно, — думаю я. — Чёрт, он же из ФБР. Наверное, они и так уже всё знают об ангелах. И об инопланетянах». — Так почему это было странно? — допытываю я Корвина, когда Кэл снова сжимает мою руку. Корвину приходится буквально оторвать взгляд от Кэла. «Ещё один человек оказался под его чарами», — проносится у меня в мыслях. — А? — переспрашивает агент. — Почему это было странно? Тот снова краснеет. — Это звучит немного безумно. — Я знаю, что такое безумие. Поверь. Кэл ухмыляется мне. Корвин некоторое время смотрит на меня, затем говорит: — Почему-то я тебе верю. Я, эх… ладно. Слушай. Я не верю в призраков. Не верю в экстрасенсов, мистику и всякую такую ерунду. — Прахом пошла вся моя вера в «Секретные материалы», — бормочу я. Он меня игнорирует. — Но я верю, что у людей бывают предчувствия или ощущения… ну знаешь, что что-то… не так. Я не считаю это каким-то шестым чувством или чем-то подобным. Но в моей работе этим чутьем почти обязательно нужно обладать. Не раз оно спасало меня, хотя я тогда и не хотел в этом признаваться. Корвин смотрит на меня вызывающе, будто ждёт насмешки. Я сохраняю нейтральное выражение лица. Он продолжает: — Я разбирал старые дела, пытался расчистить стол. Сейчас в Бюро новая инициатива: старое прочь, новое вперёд. Делам присваивают уровень приоритета, чтобы начальство понимало, как распределять ресурсы. Закрытые и холодные дела, разумеется, получают низкий приоритет. — И какое это имеет отношение ко мне? — спрашиваю я. — Или к моему отцу? Он бросает на меня свирепый взгляд. — Я к этому веду, ясно? Послушай, мне нелегко тебе это рассказывать, потому что ты, очевидно, не знаешь, что происходило. Так что просто послушай. Я киваю, крепче сжимая руку Кэла. — Сейчас всё в цифре, — сообщает Корвин, — но ещё пять лет назад у нас было дохренища дел в бумажных файлах. И мой стол был ими завален. У меня была стопка, которую я считал «мёртвой», и я собирался разом отправить её в архив. Я не планировал её просматривать. Эти дела были мертвы. Они не собирались оживать. Так что… чёрт. — Что? Он делает большой глоток кофе и начинает заламывать руки. — Однажды я работал допоздна. Я засиделся, потому что мы скоро должны были поехать в отпуск. Я, жена. Дети. Мы давно никуда не ездили, и меня грызла вина. Так что я хотел всё закончить, чтобы уйти на неделю и не думать о горах бумажек, которые будут ждать меня по возвращении. Было уже почти десять. В офисе остался только я, помимо уборщиков. Я это знаю. Я знаю, что был один. Я почти закончил. Уже собирался домой, так что взял последнюю стопку и погрузил в тележку. Там было, наверное, сотни дел. Я поднялся, покатил тележку к лифту и… — Он замолкает, снова смущённый. — Я не могу это объяснить, ладно? Я сделал, наверное, шага три и вдруг… будто чья-то рука легла мне на плечо. Ни с того ни с сего. — Из ниоткуда? — спрашиваю я, руки у меня ледяные. Я заставляю себя смотреть на Корвина. Хочу обернуться к Кэлу, чтобы увидеть выражение его лица, снова начать задавать вопросы о том, что он знал, когда, и почему сделал то, что сделал. Это уже не совпадение. Здесь больше нет места невозможному или невероятному. «Здесь есть узор, — думаю я. — Закономерности. Замысел». — Да, — бормочет Корвин. — Из ниоткуда. Не стыдно признаться, что я обосрался от страха. Я резко развернулся, дёрнув тележку, но позади никого не было. Я сказал себе, что просто устал. Что мне мерещится. Но знаешь что? Я помню. Я помню, что в тот миг я чувствовал, как пальцы обхватили моё плечо. Я знаю, что почувствовал. Кто-то был там. Но всё же за моей спиной никого не было. — Он нервно смотрит на меня. — Я знаю, как это звучит, понятно? Я знаю. Но я не сумасшедший. Нет. Я качаю головой, чувствуя оцепенение. — Я не думаю, что ты сумасшедший. Ни капли. Я украдкой смотрю на Кэла, но его лицо непроницаемо. Я знаю, что он чувствует мой взгляд, но упорно его избегает. Я стараюсь выдернуть руку, потому что чувствую, что в нём, среди всего прочего, скрыта ложь, но он меня не отпускает. Корвин, кажется, ничего из этого не замечает и чувствует облегчение от моих заверений. — Просто странно говорить это вслух. — Все дни нынче какие-то странные, — произносит Кэл, и я с трудом сглатываю. Горло будто сжимается. — Ага, — соглашается Корвин. — Но я ещё не закончил. Когда я понял, что там никого нет, сердце у меня ушло в пятки. Я никогда раньше такого не чувствовал. Будто по телу прошёл слабый электрический ток, и я почувствовал себя… живее. Будто во мне таилось нечто большее. Что-то, о чём я раньше не задумывался, и это казалось важным. Я плохо объясняю. Я в замешательстве, но киваю. — Суть в том, что когда я развернулся, тележка опрокинулась. Почти тысячи страниц из сотен разных дел рассыпались по полу и перемешались. На то, чтобы всё правильно собрать, потребовались бы недели. Но среди всех этих рассыпанных дел, среди всех страниц на полу, в тележке всё ещё оставалось одно дело. Оно было тонким, но ни одной страницы не было потеряно. Я не видел его, когда расчищал стол. Наверное, затерялось. Я не вспоминал о нём годами. Официантка возвращается, подливая кофе нам и сок Кэлу. Спрашивает, будем ли мы есть, и мы отвечаем, что нет. Та стоит над нами, и я вижу, как она бросает взгляд на руку Кэла, переплетённую с моей у меня на коленях. Она закатывает глаза и уходит. — Что было в том деле, Корвин? — спрашиваю я, не зная, хочу ли услышать ответ. Тот опускает взгляд на свои ладони. — Часть моей работы — отслеживание тенденций, анализ данных о поставках наркотиков. В начале 2006 года я заметил резкий рост распространения и употребления метамфетамина. В Орегоне и раньше была проблема с метом из-за сельской местности, но этот скачок был слишком резким, словно либо тут одновременно появилось несколько лабораторий и дилеров, либо возникла огромная новая сеть по производству и распространению мета. — Я не понимаю, — тихо говорю я, чувствуя тошноту. — Ни о чём подобном в этих краях я не слышал. — Ну, вряд ли бы ты слышал, правда? — замечает он. — Организованные мет-лаборатории не выставляют себя напоказ. Причиной такого скачка не стал бы один мужик, варящий мет у себя в ванной. Короче говоря, я начал отслеживать источник, ведь это была моя работа. Но я ничего не нашёл, натыкался только на тупики. Никогда не поступало сообщений о закупках тех огромных объёмов химикатов, которые были бы необходимы для лаборатории такого масштаба, как я подозревал. Никаких крупных партий удобрений, кроме привычных для ферм в соседних округах, не поступало, а они все идут по разрешениям. Даже мои проверенные контакты не знали ни о каком новом крупном игроке. — Нужно понимать, что всё, на что я мог опереться, — это куча случайной статистики, которая могла оказаться просто совпадением. При правильной организации производство мета может обходиться относительно дёшево, а спрос на него рос, так что заработать было просто. У каждого показателя, на который я ссылался, можно было заметить точно такой же рост по всей стране. Так что у меня не было доказательств. Ничего твёрдого. — Тогда как ты вообще что-то нашёл? — интересуюсь я. Корвин вздыхает. — У меня был приятель из УБН, который мне задолжал. Его возможности шире моих, и я попросил его прощупать пару направлений, чтобы выяснить, получится ли у него найти что-то там, где я не мог. Он вышел на одного человека, который назвал другое имя. Тот оказался заядлым наркоманом, но ещё более-менее в уме. Мы называем таких «дёргаными» из-за мелких судорог, из-за тремора. Он указал нам на юг. Оказалось, я искал слишком далеко на севере. Портленд, Тайгард, чёрт, весь округ Малтнома. Я забросил свою сеть аж до побережья, в такие места, как Тилламук и Сифэр. А он указал на юг. И тогда мне позвонили. Один из тех странных поворотов судьбы. Просто удача, чистой воды. Это было начало 2007-го. Каким-то образом звонок попал ко мне. Может, кто-то слышал о моём деле, может, его просто спихнули на меня — не знаю. Но я поднял трубку, и на другом конце был мужчина, который отказался назвать своё имя. Голос низкий. По голосу было понятно, что это крупный парень. — Он смотрит прямо на меня, ожидая реакции. Я чувствую, как кровь отливает от моего лица, когда резко вдыхаю. — Папа. Корвин кивает. — Думаю, да. Правда думаю, что да. Как я и сказал, он не назвался, не дал номер, не сообщил, откуда он и откуда знает то, что знает. Заявил, что боится за семью, если его раскроют. Сказал, что у него есть сын. Когда говорил это мне, в его голосе звучала гордость. — Я закрываю глаза. — Он сказал, что не намерен рисковать, но хочет меня предупредить, что у него есть причины полагать, будто шериф округа Дуглас не так чист, как всем кажется. Похоже, этот шериф на самом деле был совсем не чист. И, возможно, были замешаны и другие. У него было мало доказательств, но он хотел, чтобы я прислал сюда кавалерию с оружием наперевес. Слеза скатывается по моей щеке. Это звучит так похоже на Здоровяка Эдди. — Но ты этого не сделал, — заключаю я с горечью. — Ты вообще ни хрена не сделал. Кэл обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Мне плевать, если кому-то в закусочной это не нравится. Я нахожу утешение в его тепле и в глухом рыке, направленном на мужчину напротив. — Ты должен понять, Бенджи, — объясняет Корвин с мрачным выражением на лице, — я мало что мог сделать, по крайней мере тогда. Вне зависимости от размера города, шериф остаётся выборной должностью, а тут ещё и имя мэра упомянули как возможного соучастника? Без доказательств это был бы бюрократический кошмар. Начальство бы меня высмеяло, ни один судья не дал бы ордер. Всё это было лишь предположениями. У меня были только предполагаемые схемы трафика и голос в телефоне от какого-то незнакомого мужчины. Черт побери, я даже заставил наших компьютерщиков проверить спутниковые данные над Национальным заповедником Ампква, и ни черта подозрительного не вылезло. Если шериф с мэром что-то и производили, то очень хорошо это скрывали. — Они говорили о переезде, — вдруг делюсь я, в голове вспыхивают обрывки разговоров. — Говорили, что всё становится слишком напряжённым. — Кто? — возбуждённо требует агент. — Уокен. Григгс. Трейнор. И ещё пара человек. — Откуда ты это знаешь? Я колеблюсь, потому что Кэл тоже не знает всей истории. Но я уже открыл рот, так что рассказываю всю историю о ночи, когда подслушивал под окном шерифа. Я дохожу до момента, когда Уокен угрожает Трейнеру, и Корвин тихонько присвистывает. — У этого парня яйца стальные, если он решил наехать на Трейнора. Даже я не хотел бы с ним связываться. — Вот уж точно, — бурчу я. Корвин вопросительно приподнимает бровь, и я показываю ему руку — синяки всё ещё отчётливо складываются в отпечатки пальцев, сжимавших моё запястье. Кэл снова рычит, когда Корвин осторожно касается моей руки. Агент достаёт телефон и уточняет: — Можно? — Я киваю. Он делает несколько снимков: сначала с одной стороны, потом с другой. — Ты мне об этом не говорил, — сквозь сжатые зубы цедит Кэл. — Почему я не видел её? Нить? Что вообще происходит? — Что? — с недоумением спрашивает Корвин. Я паникую на секунду и отрицательно мотаю Корвину головой. — Обсудим это потом, — бросаю я Кэлу. — Обязательно, — огрызается тот. — Ты думаешь, моего отца тоже убили, да? — обращаюсь я к Корвину. Необычно ощущать такую уверенность. Получить подтверждение после того, как столь долго сомневался в одиночку, кажется нереальным. Агент откидывается на спинку сиденья и барабанит по столу пальцами одной руки, а другой держит телефон с фотографией моего запястья. — Я говорил с ним ещё три раза, — наконец признаётся он, — за два месяца. Каждый раз пытался отследить номер, но он был умён. Он использовал одноразовые телефоны. Их сигнал не удалось засечь ни на одной вышке. Он говорил быстро. — Я проверял историю его звонков на мобильном после смерти, — сообщаю я, удивляясь, как всё это мог пропустить, как же я был слеп. Мой отец, должно быть, приложил немало усилий, чтобы скрыть это от нас. Я не могу не злиться на него за то, что он держал всё в секрете и тайно связывался с ФБР, не сказав мне ни слова. — И историю телефона на заправке. Не нашёл ничего лишнего. Он всё предусмотрел. — Эй, — встревоженно говорит Корвин. — Я не для этого здесь, Бенджи. Я не хочу бередить старые раны или очернять твоего отца. Он поступил смело, связавшись с нами таким образом. Он мог бы просто продолжать жить своей жизнью и не сказать ни слова. Но он заговорил. — И умер, — огрызаюсь я. — Он, блять, умер из-за этого. И что мне с его смелости? На его лице читается сочувствие, когда он произносит: — Иногда приходится рисковать всем, чтобы хоть раз сделать что-то правильно. Хочется верить, что твой отец это осознавал. — Это был ты, не так ли? Его глаза округляются. — Что? — Ты уговорил его встретиться, — холодно продолжаю я. — Вот куда он поехал тем утром. Не к друзьям. Он собирался встретиться с тобой. Он не хотел. Он сказал тебе, что не хочет. Но ты всё равно его заставил. Корвин вздрагивает, будто я на него замахнулся. — Когда он звонил в последний раз, я сказал ему, что для дела важно встретиться лично. Дал понять, что без этого его рассказы не стоят ни гроша. Я не смог найти достаточно доказательств, чтобы подтвердить его заявления. Я уговаривал его и раньше, но… в тот раз я надавил. Сильно. — Корвин отводит взгляд. — Я сказал ему подумать о сыне. Хочет ли он, чтобы его сын рос в месте, где может купить такую дрянь? А если узнают, что он говорил со мной? Разве это не поставит его семью под угрозу? — Ты использовал нас против него? Что, блять, с тобой не так? — Пойми, — умоляет Корвин. — Я думал, что дело ускользает. У меня был свидетель без имени и куча несвязанных данных. Я не нашёл ничего против Уокена или Григгса. Ни отмывания денег, ни хищений. Бухгалтерия города была чиста. Чёрт возьми, Розленд проверяли в 2005 году, и он прошёл аудит на ура. Не обнаружили ничего. — Я понимаю только то, — сквозь зубы выдавливаю я, — что ты убил моего отца. Корвин закрывает глаза. — Он в конце концов согласился. Мы назначили встречу. Я предложил встретиться где-нибудь на полпути, но он решил приехать в Юджин. Сказал, что хочет быть от города как можно дальше, чтобы встретиться со мной. Мы должны были увидеться в парке. Он всё ещё не назвал своего имени. Сказал, что он крупный парень. И что будет в кепке с надписью «John Deere». — О боже, — шепчу я.***
Я подарил ему эту кепку, когда мне было восемь. Я ужасно гордился собой за то, что сумел накопить, выполняя дополнительную работу по дому ради лишних карманных денег и никому не объясняя причину. Я хотел, чтобы кепка стала сюрпризом. Я уговорил маму отвезти меня в магазин, сказав, что она должна подождать в машине, потому что я хочу купить всё сам. Я зашёл внутрь и сказал продавцу, что мне нужен самый большой размер, потому что у моего папы самая большая голова на свете. Я аккуратно отсчитал смятые долларовые купюры, а потом добавлял монеты, когда бумажных денег не хватило. Продавец завернул кепку (невероятно зелёную, с надписью «JOHN DEERE» такого ярко-жёлтого цвета, словно солнце) в тонкую папиросную бумагу и положил в коричневый бумажный пакет. Я вышел из магазина, маршируя с высоко поднятой головой, гордый тем, что сам до этого додумался. Я знал, он её полюбит. Он подумает, что это лучший подарок на свете. Но уже на следующий день гордость сменилась тревогой: был День отца, ради которого я и решил купить ему эту кепку. Я проклинал себя, нервно протягивая ему бумажный пакет, и размышлял, почему не накопил ещё немного, чтобы купить нормальную обёрточную бумагу. Я был уверен, что ему не понравится. Подарок казался мне таким глупым. Ужасным. Даже когда мама сообщила ему, что я сам всё купил, что я сам всё придумал, у меня горели щёки. Папа снимал папиросную бумагу так, словно разворачивал величайший подарок в своей жизни. В его глазах было столько почтения, столько радостного ожидания, что я почти не мог вынести мысль о том, как их сменит разочарование, показывая, насколько сильно я провалился. Но это выражение так и не появилось на его лице. Он вынул кепку из пакета и осторожно провёл пальцами по козырьку. Его глаза скользили туда-сюда, пока он читал два слова, что были на ней написаны. Когда он заговорил, голос у него звучал чуть более хрипло, чем обычно. — Ты сам её для меня купил? — спросил он, снова коснувшись кепки. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Ну разве она не… просто что-то, — выдал он. — Ну разве она не замечательная. Пожалуй, это самая лучшая кепка из всех, что у меня есть. Знаешь, что мы с ней должны сделать, Бенджи? — Заломать козырёк, — предложил я, наконец обретя голос и чувствуя, как мне становится очень тепло. — Верно. — И с этими словами он взял козырёк своими большими руками и начал придавать ему форму полукруга, аккуратно сгибая зелёный материал. Потом он надел кепку, и она села идеально, даже не пришлось регулировать застёжки сзади. — Тебе очень идёт, — заметила мама с улыбкой. Он повернулся ко мне и поинтересовался: — Ну как? — Хорошо смотрится, пап, — ответил я. А внутри я кричал от счастья, зная, что сделал что-то правильно в его глазах. И уже в следующий миг меня подхватили и заключили в объятия, которые, казалось, длились целую вечность. — Спасибо, Бенджи, — поблагодарил он, целуя меня в лоб. — Это лучший подарок, который я когда-либо получал. Папа носил её почти каждый день.***
— Я подарил ему эту кепку, — бормочу я Корвину. — Много лет назад. Её нашли плавающей в кабине пикапа, когда его вытащили из реки. Сейчас она снова у меня дома вместе с другими вещами. С вещами, которые принадлежали ему, которые я прячу от всех остальных. Кепка, возвращённая мне офицером, чьё имя я тогда так и не запомнил. Гильза. Фотография нас двоих, где мы сидим бок о бок на горной грунтовой дороге во время охотничьей поездки, когда мне было четыре или пять лет, и он кормит меня кусочком вяленого мяса. Пожелтевшая записка, которая гласит: «Бенджи, обязательно согреби сегодня листья после школы. Только возле Малого Дома, а с остальным я помогу тебе на выходных. Люблю, папа». Вещи, которые для кого-то другого не значили бы ровным счётом ничего, но для меня значат всё. — Он был великим человеком, — шепчет мне на ухо Кэл. — Ты это знаешь. Корвин кивает в ответ на мои слова, выглядя слегка больным. — Я ждал, — говорит он. — Я ждал в парке несколько часов. Никто так и не появился. Я решил, что он испугался и передумал. Мне и в голову не пришло, что с ним что-то случилось. Я просто подумал, что он себя накрутил и не решился прийти. Такое уже бывало со свидетелями. Не раз. — Я вернулся в Юджин и больше никогда о нём не слышал. В конце концов, руководитель отдела ясно дал понять, что моё время будет потрачено более разумно на дела, которые имеют значение, а не на те, для которых нет никаких оснований. Мне вполне недвусмысленно заявили, что стоит оставить это дело, что это тупик, и мой свидетель не желает сотрудничать. — Он грустно мне улыбается. — Я видел сообщение в новостях о твоём отце. Об аварии. Я понял, что это был он. Правда, время немного не сходилось. Мы должны были встретиться в два, а он, по официальной версии, разбился ранним утром. Было слишком рано, чтобы ехать ко мне. Но потом показали видео, где он выступает на собрании Торговой палаты, и этот голос… Я сразу понял, что это он. — Почему ты тогда ничего не сделал? — спрашиваю я, вытирая глаза. — Всё упирается в доказательства, Бенджи. Их не было. В официальном полицейском отчёте всё числилось как авария с одним автомобилем. Никаких признаков второго транспортного средства не было. В заключении коронера нет ничего, что указывало бы на насильственную смерть. Время не сходилось. Да, шоссе Олд-Форест выходит к I-10, но даже если он ехал по I-10, кто мог знать, что он направлялся в Юджин? — Знаю. Я читал все отчёты. Я прокручивал все эти варианты в голове. Наверное, куда больше раз, чем ты. Агент кивает, словно ожидал этого. — Тогда ты знаешь, что официально не к чему прикопаться. Всё было признано аварией с одним автомобилем, возможно вызванной превышением скорости и плохими дорожными условиями из-за дождя. Отчёт подписал Григгс. Я внимательно смотрю на него. — Но ты ведь в это не веришь. Не теперь. Ты думаешь, что что-то произошло. — Да, — соглашается Корвин, и я тяжело выдыхаю. — Я думаю, что кто-то каким-то образом узнал, что твой отец говорил со мной, и решил позаботиться о том, чтобы он больше со мной не связывался. Я думаю, что его столкнули с дороги и оставили в реке умирать. Я приехал сюда несколько недель назад именно из-за этого «мёртвого дела». Мне сказали, что это тупик. Я почти поверил, что это так. Но… — Он качает головой. — Там что-то было, я это знаю. Это всё не может быть просто совпадением. Не может. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашиваю я, вдруг теряясь. Одно — говорить с этим мужчиной по телефону, совсем другое — услышать от него подтверждение того, что я давно подозревал. Теперь, когда мои подозрения стали реальностью, я чувствую себя маленьким и слабым. Неуверенным и растерянным. — Ничего, — отрезает Корвин, с суровым оттенком в голосе. — Особенно сейчас, когда в деле замешен Трейнор. Бенджи, от того, что этот человек творил, у тебя желудок свернётся узлом. Тебе лучше держаться от него как можно дальше. Я немного разведаю обстановку в городе. Я пока делаю это неофициально, по крайней мере на данный момент. Жена считает, что я уехал на тренинг, а на работе уверены, что я в отпуске. Я планирую пару дней побродить и попытаться что-нибудь разведать. Григгс в этом замешан, я уверен. И Уокен тоже. Если то, что сказал мне твой отец, правда, они могут снабжать метамфетамином всё Западное побережье. — Артур Дэвис, — вырывается у меня совершенно неожиданно. — Тебе стоит проверить Артура Дэвиса. Он открывает телефон и что-то набирает. — Почему его? Я рассказываю ему про попытку ограбления, как Артур назвал имя Трейнора и как всё завершилось якобы самоубийством преступника. К тому моменту, как я заканчиваю, Корвин качает головой, сжав челюсти. — Господи, — тянет он. — Я серьёзно, Бенджи. Тебе нужно, чёрт возьми, держаться подальше от всего этого. Эти люди — звери. Ты должен себя беречь. Если дело получит ход, Трейнору можно вменить давление на свидетеля и нападение с побоями. Полагаю, после его ухода ты копов не вызывал? Я закатываю глаза: — Уверен, Григгс был бы в восторге принять такое заявление. Кэл снова на него рычит: — Тебе не нужно о нём беспокоиться. Это не твоя работа. Это моя работа. И я более чем готов сделать всё, что от меня потребуется. Корвин сверлит его взглядом. — Ты странный фрукт, знаешь? — Я вовсе не фрукт, — огрызается Кэл. — Ты делай свою работу, а я буду делать свою. Бенджи принадлежит мне, и никто его у меня не отнимет. — Тсс, — мягко одёргиваю я его. — Со мной ничего не случится. И вообще, я умею за себя постоять. Я давно это делаю. Кэл смотрит на меня так, будто это самая глупая вещь, которую я когда-либо говорил. — Вы давно вместе? — бесцеремонно спрашивает Корвин. — Да, — выпаливает Кэл одновременно с тем, как я отвечаю: «Несколько дней». Корвин замирает, уставившись на нас. — Долгая история, — произношу я, краснея. Агент кивает. — Я буду на связи, Бенджи. Просто продолжай жить как жил и пока никому не говори, что общался со мной. Если увидишь меня в Розленде, делай вид, что незнаком со мной. Если начнётся ад, звони мне. Тот номер, который я тебе дал, — приватный. Большинство людей не знают, что он у меня есть. Даже жена. — Я подозрительно приподнимаю бровь, и он закатывает глаза. — Не в этом смысле. Иногда по работе приходится иметь дело с мутными типами, и я не хочу тащить это домой. А иногда, как сейчас, я не хочу тащить что-то в работу. Пока что. Договорились? Я киваю. Он выбирается из кабинки, кладя на стол двадцатку. Корвин уже собирается уйти, но останавливается у края кабинки. Он не опускает на нас взгляд. — Мне жаль твоего отца, — наконец говорит он. — Я… я давно хотел это сказать. Знаешь, очень жаль. То, что он пытался сделать, было очень смело. Ты имеешь полное право меня ненавидеть, но всё, чего я когда-либо хотел делать, — это помогать людям и сажать плохих парней за решётку. Мне хочется думать, что, возможно, твой… Здоровяк Эдди был таким же. Я снова киваю, ослеплённый слезами. Агент уходит. Это последний раз, когда я вижу его живым.***
Я не тот, кто собственными руками убил агента Джошуа Корвина, но по сути это всё равно что сделал я. Вина всё равно лежит на мне. Если бы я не позвонил ему, у него, возможно, не появилось бы причины возвращаться в Розленд. Возможно, ему удалось бы вырваться из этого узора, даже если казалось, что тот призывал его к себе. Кто знает, может, он был способен освободиться? Если бы я не втянул его во всё это, он был бы сейчас со своей семьёй, а не лежал в морге за сотню миль от них, в прибрежном городке Бэндон, а его раздувшееся тело не вынесло бы волнами на каменистый пляж через четыре дня после нашей встречи в грязной забегаловке. Все эти «а что если» преследуют меня почти так же сильно, как и собственные воспоминания. Я потерял отца из-за чего-то, что до сих пор до конца не понимаю. Его у меня отняли, да, и хотя я всё больше склоняюсь к мысли, что его смерть не была случайной, крошечная часть меня всё ещё сомневается, что всё это правда. В чём я не могу сомневаться, так это в том, что я помог отнять Корвина у его семьи. Его дочери остались без отца из-за меня. Его жена лишилась мужа из-за меня. Я мало знаю о последних часах Корвина. В дни после нашей встречи я не видел его в Розленде. Всё, что я знаю, — это то, что Эйб вошёл в мини-маркет, и его руки слегка дрожали, когда он схватил газету из стопки у входной двери. Он перевернул её и указал на статью в правом нижнем углу с заголовком: «В Бэндоне опознано тело агента ФБР». Даже когда слова расплывались перед глазами и голова раскалывалась, я продолжал читать, а Кэл подошёл сзади и обнял меня своими большими руками, крепко прижимая к своей груди. Лежащего лицом вниз агента Корвина обнаружил на пляже неподалёку от Бэндона, штат Орегон, пожилой мужчина, вышедший на утреннюю прогулку. Он рассказал полиции, что сначала принял тело за большой мешок, выброшенный на берег, и собирался поднять его и выкинуть. Он терпеть не мог мусор на пляжах, сообщил он. Но, подойдя ближе, он заметил белые руки, затем — предплечья и туловище; лицо было обращено вниз и отвёрнуто. Мужчина сказал, что на мгновение оцепенел, не веря собственным глазам. Он не видел мёртвого тела с тех пор, как воевал во Второй мировой, и вдруг понял, что между прошлым и нынешнем прошло недостаточно времени, чтобы привыкнуть к такому зрелищу. При нём не было мобильного телефона, и он, спотыкаясь, направился к ближайшей лестнице, где остановил проезжавшего мимо водителя, который и вызвал полицию. Корвина нашли обнажённым, и при нём не было никаких документов, чтобы можно было установить личность. Все зубы были вырваны. Пальцы на руках были отрезаны, как и пальцы на ногах. Очевидная попытка не дать быстро установить личность. Я так и не смог набраться смелости, чтобы выяснить, были ли эти ужасные вещи совершены до или после его смерти. Думаю, моя психика просто не выдержала бы этого знания. Его фоторобот заполонил все прибрежные новости, и слухи о неизвестном погибшем разлетелись мгновенно. Я слышал обрывки разговоров об этом мёртвом мужчине, но не связал их со своим делом. А с чего бы? Ещё до того, как ФБР официально подключилось к расследованию, один из коллег Корвина увидел этот фоторобот. Вопросы о личности неизвестного отпали. Агента Джошуа Корвина убили, сообщалось в статье. Выстрелили в затылок. Судя по углу входного отверстия от пули, он, скорее всего, стоял на коленях в момент выстрела. От этой информации новости стали ещё невыносимее. Он умолял? Просил пощады? Говорил ли он убийце, что дома его ждёт семья, что он не хочет умирать, что хочет просто вернуться домой? Звал ли он по именам своих дочерей? Шептал ли, что любит свою жену? Молился ли он? Этот вопрос мучает меня сильнее всего, особенно когда я смотрю на своего собственного ангела, когда он берёт моё лицо в ладони, стирает слёзы с моих щёк и ни разу не отстраняется от гнева в моих глазах. Молился ли Джошуа Корвин об избавлении? Просил ли Бога спасти его? И если да, почему эта молитва осталась без ответа? Где был ангел-хранитель Корвина? Где был ангел-хранитель Бэндона? Почему нить Корвина не была увидена? Я встречал этого мужчину. Я видел его силу. Его нить сияла, как солнце. Это вопросы, на которые Каллиил не способен ответить. А может, просто не хочет — я не знаю. Он говорит, что до сих пор не помнит многого из того, что было до его падения с Небес. Я отчаянно хочу ему верить. Думаю, какая-то часть меня действительно верит. — У Бога есть замысел, — тихо произносит Кэл позже той ночью. Он сворачивается вокруг меня, пока я дрожу в темноте. Он ласково гладит меня по спине. — Я знаю, что порой это может казаться иначе, что его сложно понять и что всё кажется несправедливым, но у моего Отца есть план, Бенджи. Я видел его в очертаниях. В узорах. В замысле. Ты здесь ни при чём. Это не твоя вина. Если уж на то пошло, то это вина моего Отца. И, кажется, теперь я по-настоящему понимаю, что такое гнев. Мне больно за тебя, Бенджи. О, как мне больно за тебя. Я не хочу, чтобы ты грустил. Я не хочу, чтобы ты плакал. Ты и так пролил слишком много слёз, и я не желаю больше их видеть. Я бы сделал что угодно, лишь бы не видеть их снова. Я бы сделал что угодно, если бы только мог увидеть, как ты мне улыбаешься. Я понимаю гнев, да. Я зол на то, что вижу в этих очертаниях. В этом проклятом узоре. В этом ублюдочном замысле. Но больше всего я зол на моего Отца за то, что он причинил тебе боль. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Никогда больше. Я бы забрал у тебя всю эту боль, если бы мог. Ты мой, и я забрал бы её всю. Его слова успокаивают меня, хоть от них у меня сжимается сердце. Я думаю о том, чтобы пойти на похороны, но в итоге не иду, потому что не уверен, что мне там место. Не знаю, смог ли бы я выдержать вид убитых горем лиц его семьи. Не знаю, был бы я там желанным гостем, даже если бы остался неизвестным. Я не знаю, не следят ли за мной уже каким‑то образом. Трудно поверить, что агент Бюро мог поехать в закусочную на встречу со мной, не оставив никакого следа. Мысли о телефонах, которые отслеживаются по вышкам сотовой связи, и о прослушке мечутся у меня в голове. Не уверен, возможно ли вообще такое, или я просто пересмотрел фильмов. Но как минимум я ожидаю, что ФБР придёт ко мне с вопросами. Я ведь звонил Корвину в офис. Они наверняка проверят историю звонков. Наверняка зададутся вопросом, почему он оказался так далеко от дома в момент смерти. СМИ начали строить догадки, разнося слухи, как лесной пожар. В конце концов, в маленьком городе произошло нечто крупное. Произошла загадка, на которую не было ответов, и потому, разумеется, все стали строить предположения. Выяснилось (было слито?), что Корвин работал в отделе наркоконтроля. Значит, это как-то связано? Он ввязался во что-то по работе и заплатил высшую цену? Некоторые предполагали, что он был нечист на руку и его предали. Другие думали, что он работал под прикрытием и был раскрыт. ФБР не раскрывало много информации, лишь заявило, что, по их мнению, кто-то должен знать, что произошло. Всех, у кого есть хоть какая-то информация, призывали выйти на связь. ФБР не любит, когда их агентов расстреливают. У них были зацепки, но какие именно, они раскрывать отказались. Похороны Корвина прошли в Юджине, в яркий солнечный день. Эйб не хотел, чтобы я шёл, страх в его глазах был почти осязаем. Кэл не хотел, чтобы я шёл, гнев в его глазах пылал огнём. Мы не сказали моей матери. Многое не было произнесено вслух, но я уверен, что мы все думали об одном и том же. Трейнор. Или Уокен. Или Григгс. Или кто-то из их людей. Кто-то заставил Корвина встать на колени, раздел его догола и выстрелил ему в затылок. Сказал ли Корвин что-нибудь обо мне своим убийцам перед смертью? Сообщил ли, что это я ему позвонил? Рассказал ли то, что знал? Вытянули ли они это из него силой? Снова так много вопросов и ни одного ответа. Я не пошёл на похороны. Я не осмелился появиться. Я не вышел на связь, как просили ФБР. И дело было не только в страхе за себя, не совсем. Я боялся за свою семью. Если бы я показался на похоронах Корвина, а кто-то наблюдал за тем, кто туда придёт, я бы подверг опасности всех, кого люблю. Я не мог пойти на такой риск. Я должен был защитить свою семью. Розленд находился в когтях людей, которые им управляли. Я чувствовал, как их хватка сжимается вокруг нас, и скоро не останется никакой возможности вырваться. На горизонте надвигалось нечто. Было ощущение, что всё накаляется, но я не знал, к чему это может привести. Всё, что я знал, — это то, что я застрял в этой хватке. Выбраться уже было невозможно. Я думал о борьбе, но отказывался втягивать в неё кого бы то ни было ещё. Это была жизнь и смерть Джошуа Корвина. Он жил, пока я его не убил.
