В этой реке я тону

      Я стою в реке по грудь. На дороге наверху тень фигуры, скрытая дождём.       Вспышки крестов и перьев. Течение грубо бьётся о мою кожу.       — Бенджи, — произносит кто-то моё имя. Оно звучит громче, чем я когда-либо тут слышал. Это река? Это мой отец? Это ангел-хранитель, который…       нужен мне не могу жить без него должно быть люблю люблю о боже я люблю       …обхватит меня сильной рукой и вытащит отсюда? Я не знаю. Мне всё равно. Кто бы ни шептал, он произносит моё имя, словно ласку, и я опускаю голову под поверхность реки, потому что он там, потому что такова его воля. Кто я такой, чтобы сопротивляться? Кто я такой, чтобы отказывать?       Грохот дождя под водой становится приглушённым. Я открываю глаза и готовлюсь к жжению. Оно приходит, но не такое болезненное, как раньше. Мир становится сюрреалистично синим…       синий я буду звать тебя блю потому что всё что у меня есть синее       …и я думаю о том, как здесь красиво, как приятно, и чудесно, и тихо. Не понимаю, почему раньше мне никогда так не казалось. Здесь, в глубокой синей тьме, безопаснее всего, и я думаю, как хорошо просто плыть, никуда не стремясь. Я мог бы плыть так всю оставшуюся…       Резкий звук. Металл скрежещет о камень.       Скрежет режет слух, и я стискиваю зубы. Но вместе с тем он сдвигает что-то внутри меня, и я больше не хочу плыть в этой синеве. Река пытается удержать меня здесь, пытается заставить забыть. «Вдохни, — шепчет она мне в ухо. — Открой рот, сделай глубокий вдох, и с тобой всё будет хорошо. Здесь ведь всё синее. Здесь внизу всё синее».       Звук становится громче. Впереди проступает смутный силуэт.       Пикап.       Я продвигаюсь вперёд, извиваясь в течении. Красный пикап становится чётче, кабина перевёрнута и прижата ко дну реки. Задняя часть накренена и вырывается на поверхность.       Я подплываю ближе и вижу, что окно со стороны водителя выбито. Это, должно быть, случилось во время столкновения. Это должно было…       Белая вспышка.       «Это рука, — лихорадочно думаю я в реке. — Это рука. Это Здоровяк Эдди. Это мой отец.       Последний раз я видел отца в морге, когда он уже был мёртвым и белым, и это уже не был мой отец. Он был таким чертовски белым, и мужчина в медицинской форме сказал, что это потому, что тот долго пробыл под водой, что это река виновата в том, как он выглядел. Это река. Это мой отец. Это…»       Я уже совсем близко. Отец держит в руке что-то, что медленно колышется вверх и вниз. Всё слишком мутно, я не могу разглядеть, поэтому подплываю ещё ближе. Я не хочу видеть лицо отца, не хочу видеть его тело, застрявшее здесь, под рекой, но я должен подплыть ближе. Грудь начинает жечь, и всё, чего мне на самом деле хочется, — это жадно вдохнуть, чтобы вся синева заполнила мои лёгкие, чтобы вся река оказалась внутри меня. Это чертовски опасные мысли, и часть меня кричит остановиться, просто вопит, чтобы я рванулся к поверхности, чтобы молился, и молился, и молился о том, чтобы ангел вытащил меня отсюда. Но я не могу. Я не буду. Не сейчас, когда я так близко и уже вижу…       Рука обхватывает мою грудь и тянет прочь.       Но не раньше, чем я успеваю увидеть большое синее перо, зажатое в ладони моего отца.       Оно поднимается.       Опускается.

***

      Это был последний раз, когда я видел лицо моего отца.       — Ты уверен, Бенджи? — спросила мама, голос у неё был пустой. — Я не знаю, стоит ли тебе это делать.       — Пусть кто-нибудь из нас этим займётся, — предложила тётя Мэри, слёзы текли у неё из глаз. Такой она была с тех пор, как она, Нина и Кристи приехали несколько часов назад. — Ты не должен это видеть. Это несправедливо. Я не хочу, чтобы тебе было ещё больнее.       — Это просто чистый мрак, — произнесла тётя Кристи, оглядываясь по сторонам и прищуриваясь. — Зачем вообще кому-то это нужно делать?       — Бенджи, Бенджи, Бенджи, — приговаривала тётя Нина, гладя меня по волосам и целуя в щёку. — Ты сильный и смелый. Здоровяк Эдди всегда так думал. Ты ведь знаешь? Он всегда так думал. Всегда.       «Я должен встать, — подумал я. — Я должен стоять и быть преданным».       — Я просто не понимаю, — говорила Кристи, звуча расстроенно. — Зачем тебе туда идти? — Она сжимала руки, хрустя костяшками пальцев.       — Его бумажник унесло рекой, — пояснил я хриплым голосом. — Бумажника нет, и хотя это его пикап, им всё равно нужен кто-то из семьи, чтобы опознать тело.       — Григгс его знает, — пробормотала Мэри. — Он вполне мог бы сам справиться. Не понимаю, зачем ему вообще нужно впутывать нас.       — Бенджи, — позвала мама, прикусив нижнюю губу. Слёзы снова наполнили её глаза. — Может, они правы. Может, тебе не стоит видеть…       Я покачал головой.       — Нет. Нет, я сделаю это. Это мой отец. Он поступил бы так же для меня, и потому я сделаю то, что необходимо.       В дверь конференц-зала постучали. Мы замолчали, когда она открылась. Доктор Хьюард, вызванный сюда, потому что окружной коронер в этот момент находился вне штата, заглянул, с серьёзным, но мягким взглядом.       — У вас тут всё в порядке? — поинтересовался он доброжелательно.       — Скажите им, доктор, — настаивала Кристи. — Скажите, что Бенджи не нужно туда идти. Вы знали Здоровяка Эдди с пелёнок. Вы и так знаете, он это или нет. Пожалуйста, не заставляйте Бенджи это делать.       Он выглядел несчастным.       — Боюсь, я не могу так поступить, — ответил он, бросив взгляд на меня и тут же отведя глаза. — Таков закон, Кристи.       — Да в задницу закон! — зарычала она, сверкая свирепым взглядом. — К хуям закон!       Мэри отшатнулась, а Нина прикрыла рот, чтобы не фыркнуть от того, что сестра использует ругательства. Мама покачала головой, слёзы катились по её щекам. Никто из них не подозревал, что я уже говорил с доктором Хьюардом. Никто из них не знал, что он сказал мне, что охотно опознает отца за меня и подтвердит, что это действительно Здоровяк Эдди, доктор уже был в этом уверен. Он немного подправит бумаги. Ни один мальчик, сказал он мне, не должен видеть своего отца таким, особенно такой мальчик, как я, с таким отцом, как Здоровяк Эдди. Он просил позволить ему помочь хотя бы так. Позволить забрать часть боли, чтобы я помнил Здоровяка Эдди таким, каким видел его в последний раз — с улыбкой на губах, с коротким ёжиком на голове. Позволить ему сделать это для меня, пожалуйста. К тому времени, как он закончил уговаривать, у него на глазах стояли слёзы.       Но не у меня. Нет, спасибо, сказал я ему. Нет, спасибо. Я сделаю это сам. Я позабочусь о своём отце так, как должен. Не пытайтесь меня остановить.       Он повесил голову.       — К хуям закон! — повторила Кристи. — Григгс сказал… — Она осеклась и покачала головой. Мне было всё равно, что сказал Григгс. Всё, что было важно, — это увидеть моего отца.       Старый доктор Хьюард осторожно уточнил:       — Бенджи, ты готов?       Нет. Нет, я не был готов. Нет, я не хотел этого делать. Я не хотел вставать. Я не хотел, чтобы это было правдой. Всё, чего я желал, — найти тёмный угол и свернуться там клубком, стать как можно меньше и просто лежать там, пока мир не пройдёт мимо меня. Я сам поставил себя в эту ситуацию, но только сейчас по-настоящему понял, что собираюсь сделать. Какая-то крошечная часть меня всё ещё верила, что это кошмар, от которого я просто не могу очнуться. Эта часть была уверена, что вот-вот мои крики услышат, и грубая, но нежная рука встряхнёт меня, и я открою глаза. Я открою глаза и столкнусь с зелёным взглядом отца — таким ярким, как фейерверки на чёрном небосводе. На его лице застынет напряжённое выражение, под глазами появятся морщинки, и он, прищурившись, будет смотреть на меня.       «Бенджи, — произнесёт он низким, встревоженным голосом. — Бенджи, всё хорошо. Просыпайся. Ты должен проснуться, потому что это был всего лишь сон. Сны не могут тебе навредить, потому что они ненастоящие. Ничего из происходящего не реально, и тебе нужно проснуться».       — Да, — прошептал я вслух. — Да. Думаю, да.       Я всегда слышал, что первый шаг самый трудный, а после него все остальные даются бесконечно легче. Я размышлял об этом первом шаге, казалось бы, целую вечность, но в конце концов моя правая нога слегка оторвалась от пола, и шаг был сделан. Потом ещё один. И ещё. Легче они не давались.       Доктор Хьюард придержал для меня дверь, в его глазах было столько боли за меня. Я прошёл в дверной проём и оказался в длинном, холодном, сером коридоре. Дверь закрылась за мной, но прежде я услышал, как мама задыхается и снова ломается, а её успокаивают тихие шёпоты Трио — звуки единственной семьи, что у меня осталась.       Доктор начал что-то говорить, но я не разбирал слов, потому что находился слишком далеко. Я был так далеко, что почти не мог отличить сон от реальности. Я услышал голос отца у себя в голове, словно все воспоминания поднялись разом оглушающей какофонией, от которой у меня…       ...заслезились глаза, когда отец сказал:       «Я нашёл парня, Бенджи. Нашёл парня, который может достать нам V8 для «Форда» по дешёвке. Он пытался меня немного надуть, но я напомнил ему, что у нас так не делают, и он…»       — …сказал мне, что понял, и предложил справедливую цену, — прошептал я вслух.       — Что ты сказал, Бенджи? — мягко спросил доктор.       Я покачал головой.       — Вы можете дать мне минуту? — попросил я. — Я догоню вас в конце коридора. Мне просто нужна минута.       Он понимающе кивнул и медленно пошёл дальше по коридору, прижимая ладонь к стене, словно без неё не мог удержаться на ногах.       С каждой секундой это становилось всё реальнее, и мне почти не хватало воздуха. Моё зрение сузилось, когда я сделал ещё шаг, и желчь поднялась к горлу.       — Это не реально, — выдохнул я. — Это не…       «…будет легко, но я думаю, мы справимся, — рассмеялся отец. — Слушай, я знаю, что говорил, что это будет просто гараж, но подумай, Бенджи. А что, если… что, если мы сможем построить ещё один дом? Он будет не таким большим, как наш, но… что если? Если мы по-настоящему возьмёмся за дело и решимся, то…»       — …он может стать твоим однажды, — сказал я, делая ещё шаг. — Однажды он может стать твоим, если ты захочешь здесь остаться. Я знаю, мир большой и широкий, но иногда… иногда просто хочется вернуться домой. Понимаешь?       Я понимал. О боже, как же я понимал.       Я последовал безмолвному совету доктора Хьюарда и прижал ладонь к стене, чтобы не упасть. Бетон под моей рукой был прохладным, и не стал ли коридор вдруг длиннее? Разве он не выглядел самым длинным коридором, который когда-либо строили? Казалось, он тянулся на мили вперёд. Я не знал, смогу ли дойти. Не представлял, смогу ли пройти это расстояние, всё яснее и яснее осознавая, что ждёт меня в конце.       — Я всегда думал, — начал я и замолчал. Я провёл пальцами по бетону, шершавому на ощупь, и…       ...было так смешно видеть Здоровяка Эдди в дрэг-костюме в тот Хэллоуин, когда он собирался на большую вечеринку Торговой палаты Розленда. Он спустился по лестнице в самом уродливом платье, какое я когда-либо видел, оно было клетчатым в зелёных, синих, оранжевых и красных тонах. Я расхохотался, когда он попытался втиснуть свои гигантские ноги в, должно быть, самые огромные туфли в мире. Мама сползла по стене, держась за бока, слёзы катились по её щекам, пока она громко гоготала. Здоровяк Эдди зыркнул на нас и возмутился:       «Что тут, чёрт возьми, смешного? Я собираюсь показать всему городу, как сильно поддерживаю своего сына. Моего милого сына гея, потому что он всё равно мой сын. Если он гей, тогда я хочу показать, что я на его стороне. Я всегда…»       — …на его стороне, — сказал я, и слеза скатилась по щеке. — Даже если выгляжу как старый трансвестит, люди здесь будут знать, что с моим сыном им лучше не связываться.       Воспоминания словно ножи. Воспоминания словно призраки.       Они преследовали меня, пока я шёл по коридору. Меня будто кололи снова и снова, пока голос отца звучал у меня в голове. Я не мог остановить воспоминания, как бы ни хотел. Я ненавидел себя за всё хорошее, что помнил, потому что хотел позволить злости поглотить меня и сосредоточиться лишь на плохом. Я хотел кричать и орать на него, чтобы он услышал мою ярость. Чтобы услышал мою злость и, чёрт возьми, проснулся, перестал играть в эту опасную игру, которая разрывала меня на части.       Мне было шесть, когда он подхватил меня, закинул на плечо и стал щекотать бока.       Ещё шаг.       Мне было… не знаю сколько. Неизвестно во сколько лет и где именно он взглянул на меня и улыбнулся без всякой причины. Протянул руку, взъерошил мне волосы и произнёс:       «Ты вырастешь хорошим мужчиной, знаешь?»       Ещё шаг, и я больше этого не знал, уже нет.       Он сидел рядом со мной во дворе у Малого Дома, пока мы смотрели на закат. После четверти часа в тишине он сказал:       «Вечер просто отличный». — А затем хмыкнул, издав тот самым звук, который означал, что он счастлив. Я лишь кивнул.       Ещё шаг, и я открыл глаза и понял, что почти дошёл до конца бесконечного коридора. Доктор ждал меня у двери, похожей на чёрное железо. Его рука лежала на ручке, и он не знал, что я видел, как другой рукой он вытер глаза и судорожно вздохнул.       Происходящее было почти реально.       Я услышал, как отец тихо мурлыкает себе под нос, шлифуя кусок дерева, что должен был стать шпалерой у Малого Дома. Это была песня, которую я слышал, как он напевал уже много раз. Старая песня группы Seven of Spades. Она называлась «Плыть». Блюзовый мотив из сороковых. За долгие годы её перепевали многие, но версия Seven of Spades всегда была его любимой. Он пел её, когда был доволен и уходил в свой маленький мир. Он…       Я остановился. Происходящее не могло быть реальным.       — Порой я плыву по речному пути… — тихо напел я себе под нос, голос сорвался. — Словно к воде прикован навек.       Я сделал ещё шаг.       «А порой камни наполняют карманы мои, о Господь… — проурчал Здоровяк Эдди. — И в этой реке я тону…»       — Ты уверен? — с тревогой уточнил доктор Хьюард, словно тоже слышал, как отец фальшиво пел у меня в голове.       «Нет».       — Да.       — Бенджи, этого не обязательно делать. Я же говорил, я могу…       — Откройте дверь, доктор.       Он изучал меня взглядом мгновение. Я не знаю, что он увидел, но этого оказалось достаточно. Он тяжело вздохнул и открыл дверь. Она заскрипела на петлях, издав низкий и скрежещущий звук. Я стиснул зубы. Скрип тянулся бесконечно.       Наконец доктор прошёл внутрь. Я последовал за ним по более короткому коридору, пока мы не остановились у второй двери. В ней было маленькое окошко на уровне головы, и она была бледно-зелёной. Доктор снова замер и повернулся ко мне. Я едва не закричал.       — Мы войдём туда, — тихо сообщил он. — В правом верхнем углу будет телевизор. Когда ты будешь готов, я включу его, и на экране ты увидишь видео из соседней комнаты. Я попрошу помощника судмедэксперта показать тебе лицо. Ты скажешь «да» или «нет», и дело сделано. Мы закончим. Ты сможешь уйти. Вернуться к семье и позволить им обнять тебя. Объятия тебе понадобятся, и ты должен позволить им тебя утешить. Ты понимаешь?       Меня отвлёк низкий гул. Я поднял глаза. Флуоресцентная лампа над головой мигала. Электрическое жужжание было мягким, но непрерывным. Я наблюдал, как свет гаснет и загорается снова. Гаснет. Загорается.       — Бенджи? — резко окликнул доктор Хьюард.       Я посмотрел на него и коротко кивнул. Лампа продолжала трещать.       Он открыл зелёную дверь. Она не издала ни звука. Меня провели в комнату без окон. Здесь было холоднее, чем в коридоре, намного холоднее. У дальней стены стоял маленький стол — пошарпанный и заваленный бумагами с ручками. Карандаши и горсть канцелярских скрепок были рассыпаны у самого края столешницы. А ещё степлер и наполовину пустая чашка кофе. Крутящийся стул рядом со столом был синий и потёртый. На противоположной стороне комнаты виднелась ещё одна зелёная дверь, но без окна. Закрытая.       В правом углу над моей головой висел телевизор. Экран был чёрным, и в отражении я видел себя — глаза распахнуты, рот приоткрыт. Свет здесь тоже мигал. Моё отражение появлялось и исчезало на чёрном экране вместе со вспышками света. Доктор что-то пробормотал себе под нос о проводке в старом здании. Он ничего не сказал о напряжении в воздухе, которое я был уверен, он чувствовал. Как он мог не чувствовать?       Он снова повернулся ко мне и открыл рот, но я остановил его.       — Доктор, — прорычал я ему. — Если вы ещё раз спросите, уверен ли я, я разозлюсь.       Он выдохнул, и плечи его опали.       — Я знаю тебя с самого рождения, — наконец посетовал он. — Я знал твоего отца, когда он был ещё моложе, чем ты сейчас. Я могу сказать тебе, как болит у меня в груди, но моя боль и близко не сравнится с тем, что чувствуешь ты. — Он отвернулся. — Мне больно, — продолжил он. — Потому что он был моим другом, мне больно. Но ты? Бенджи, он был твоим отцом. Я даже не могу… — Он не смог договорить.       — Покажите мне, — попросил я. — Покажите.       Он достал свой телефон-раскладушку и набрал номер.       — Эрик? Семья готова. Хорошо. Хорошо. — Он захлопнул телефон и засунул его в карман. — Сделай глубокий вдох, ладно?       Я кивнул.       Он потянулся включить телевизор, и я подумал: «Нет, нет, нет» — потому что происходящее не было реально, ничего из этого не было реальным. Мне показалось, что чья-то рука коснулась моего плеча, но это было невозможно, потому что моя спина упиралась в стену. Там никого не могло быть.       Но даже крича доктору у себя в голове, вслух я не сказал ни слова, потому что мне нужно было доказательство. Доказательство в этом кошмаре. Обозримое, неопровержимое доказательство, которое я мог бы увидеть собственными глазами, чтобы не слышать слова, в которые всё ещё отказывался верить. Это было необходимо, убеждал я себя. Это был единственный способ.       Доктор Хьюард нажал кнопку на телевизоре, и раздался электрический щелчок. С задней панели посыпались искры, зашипев, когда упали на холодный бетонный пол. Доктор резко отдёрнул руку и ошеломлённо уставился на экран. Комнату наполнил запах горелого пластика.       — Чёртова проводка, — пробурчал он. — Тысячу раз говорил, чтобы её починили. «Выходит за рамки бюджета», чёрт бы их побрал. — Зазвонил телефон. — Да? Нет, телевизор коротнул и меня чуть не шарахнуло током! Что? Камера тоже вырубилась? — Он нахмурился. — Она же не подключена к проводке, да? Странно. Какого чёрта… Нет. Дай мне минуту.       Он захлопнул раскладушку и осторожно снова потянулся к телевизору, который уже перестал дымиться. Доктор быстро клацнул по кнопке, будто ожидая ещё одного удара током. Ничего. Он нажал и удерживал. Ничего.       — Бенджи, мне жаль. Я не понимаю, какого чёрта произошло. Похоже, монитор сдох. В этом здании проводка с пятидесятых годов. Наверное, где-то произошёл скачок напряжения.       «И теперь я никогда не узнаю, действительно ли мой отец умер. Опознание было моим единственным шансом в этом убедиться, а его у меня отняли. Мне придётся поверить чужим словам, что его больше нет, и в голове всегда будет звучать маленький голос: «А что если?» А что, если они все лгут? А что, если всё это один большой обман? Здоровяк Эдди не бросил бы меня. Он сказал, что не бросит. Он сказал, что вернётся во второй половине дня. Он обещал».       — Откройте дверь, — велел я.       Глаза доктора Хьюарда расширились.       — Что?       — Телевизор не работает. Камера не работает. Откройте дверь. Я хочу увидеть сам.       Он покачал головой.       — Я не думаю…       — Я не прошу вас думать, — зарычал я на него. И сразу почувствовал вину, когда он отпрянул, но это меня не остановило. — Откройте дверь, доктор.       — Твой отец не хотел бы этого, — сказал он. — Он не хотел бы такого для тебя.       Глаза у меня начало жечь.       — Если его больше нет, какая разница? — прохрипел я. — Какое значение имеет то, чего бы он хотел?       — Это всегда будет иметь значение, — возразил доктор.       Я отрицательно помотал головой.       — Вам это нужно для отчётов. Мне — для рассудка. Откройте дверь.       Он замешкался, и на мгновение мне показалось, что он откажется. Я подумал, что мне придётся проталкиваться мимо него и самому выбивать дверь. Я был бы осторожен — доктор Хьюард постарел, и я не хотел причинять ему боль. Но даже он не смог бы меня остановить. То тонущее чувство в животе, что жило во мне последние два дня, стремительно превращалось в чёрную дыру, и мне нужно было либо остановить её, либо позволить ей поглотить меня целиком. Я не знал, что из этого безопаснее. И не был уверен, что это вообще важно.       Доктор закрыл глаза, и его губы зашевелились, когда он что-то забормотал, и мне понадобилась секунда, чтобы понять, что именно он делал. Из всего, что он мог бы сделать, молитва оказалась самым неожиданным. Меня уже мутило от собственной злости, но та и не думала утихать. Я дал ему мгновение, позволив говорить всё, что он хотел, к кому бы он ни обращался. Гул ламп стал громче и начал походить на рой рассерженных ос.       Доктор Хьюард закончил свою молитву и снова открыл глаза. В них всё ещё читалось сомнение, но уже добавилось и смирение. Он знал, что я не отступлю. Не сейчас. Он даже не спросил меня снова, уверен ли я. Мне почти хотелось, чтобы он спросил.       Он повернулся к зелёной двери без окна, которая начала принимать зловещие очертания. «Может, они говорят правду, — нервно подумал я, начиная проваливаться в чёрную дыру. — Может, это и есть реальность. Может, я всё-таки не сплю».       Доктор открыл дверь и заглянул внутрь. Я услышал приглушённый разговор. Слова разобрать не удалось. Раздались возражения невидимого Эрика, но тон доктора заставил его замолчать. Я услышал шаги, и вслед за ними в дверях появился молодой человек, удивительно блёклый, и протиснулся мимо доктора Хьюарда. Он двигался с экономной грацией, без лишних движений, почти так, будто скользил. Эрик не встретился со мной взглядом, прошмыгнул мимо и вышел в другую дверь с окном, закрыв её за собой.       — Здесь холодно, — мягко произнёс доктор. — У меня есть куртка, если тебе нужно.       — Почему здесь холодно? — спросил я, внезапно засомневавшись.       — Чтобы… сохранить тело.       — Как в морозильнике?       — Да.       Мне было не по себе от мысли, что мой отец может лежать в холоде. А если он не хотел чувствовать холод? А если он хотел оставаться в тепле? Это было несправедливо.       Если он не может быть в тепле, значит, и я не буду.       — Мне не нужна куртка, — резко отказался я.       — Хорошо, Бенджи. Хорошо. Хочешь, я буду там с тобой?       Я думал, что хочу. Думал, что не вынесу одиночества ещё большего, чем то, которое уже чувствовал. Чёрная дыра раскрывалась шире, и я начинал замыкаться в себе. Я не хотел быть один. Но я услышал, как говорю:       — Нет. Я пойду один.       Он кивнул, будто ожидал этого.       — Тогда ты должен кое-что понять, Бенджи. Послушай меня и услышь. Ты слушаешь?       — Да.       — Внутри, может быть, лежит твой отец. Но на самом деле это уже не он. Он может выглядеть как он, но это не он, понял? Твой отец в лучшем месте, в более тёплом месте, в более счастливом месте, так что всё, что ты увидишь там, — это уже не он. — Его голос дрогнул. — Ты должен приподнять простыню с его головы и просто посмотреть секунду, чтобы убедиться. Ты можешь захотеть остаться дольше, но я умоляю тебя, не делай этого. Я не думаю, что смогу это вынести. Просто взгляни и выйди, а я помогу тебе запомнить, кем он был. Запомнить всё, чем он был для тебя. Он не то, что лежит там. Это тело не всё, чем он был. Ты понимаешь?       «Вот что говорят, чтобы подготовить тебя, — подумал я. — Вот что говорят, когда грядёт что-то плохое. Меня ждёт что-то плохое».       — Да, — кивнул я.       — Я бы хотел, чтобы ты передумал.       — Я не передумаю.       Невероятно, но он улыбнулся, качая головой.       — Упрямый. Прямо как он.       И доктор распахнул дверь без окна.       Волна холодного воздуха накрыла меня, неся с собой резкий медицинский запах, который походил на антисептик. По моим рукам побежали мурашки, тонкая рубашка с длинными рукавами не спасала от холода. Когда я вдохнул, у меня закружилась голова, но я отмахнулся от этого головокружения, заставил зрение проясниться, вынудил себя шагать вперёд, пока не оказался по ту сторону двери, в том, что, по сути, было морозильником.       — Закройте дверь, — попросил я, стараясь, чтобы зубы не стучали.       На этот раз доктор Хьюард не стал спорить и сделал, как я просил.       Я отвернулся от двери. В центре комнаты стоял металлический стол. На нём виднелась большая белая простыня. А под этой простынёй угадывалась фигура человека. Я видел очертания ступней, слегка разведённых в стороны. Дальше под покровом можно было различить слегка выпуклый живот. А затем — небольшой выступ носа.       Я пытался дышать ртом, потому что холодный воздух становился невыносимым, а медицинский запах обрушивался на меня волна за волной, снова и снова. Язык прилип к нёбу. «Сделай это! — кричал я себе. — Сделай и уходи!»       Я сделал шаг вперёд.       Я проигнорировал то, как лампы над головой начали мигать.       «Это просто плохая проводка», — сказал я себе.       Я сделал ещё шаг и закашлялся от запаха.       «Так они поддерживают здесь чистоту».       На следующем шаге меня пробрала дрожь, зубы начали стучать.       «Так они сохраняют тела».       Ещё шаг, и я понял, что осталось сделать лишь последний.       Я был почти рядом, и я сделал его. Последний шаг.       Лампы загудели громко.       Прежде чем я успел остановиться, прежде чем смог развернуться и с воплями выбежать из комнаты, крича, что это ложь, что всё это ложь, что, пожалуйста, пожалуйста, дайте мне просто проснуться, я поднял руки и вцепился в край простыни. Я сосредоточился на том, что явно было носом, и подумал: «У Здоровяка Эдди никогда не было такого большого носа. Ошибка! Здесь ошибка, и он жив! Он жив, он жив, он жив». Мой отец был жив. Он не под этой простынёй. Его нос не был таким большим. Он скрывается где-то в безопасности и скоро выйдет из укрытия, обнимет меня, и я почувствую, как хрустит спина от его медвежьих объятий.       С этой уверенностью я отдёрнул простыню.       И застонал.       Увиденное было чересчур для всего разом. Здоровяк Эдди Грин лежал там, в этой холодной комнате, на этом холодном столе, под этой холодной простынёй, которая была такой шершавой в моих руках. Мне казалось, что я смогу сначала отвергнуть этот образ, что мой разум, защищая себя в последней отчаянной попытке, не позволит мне увидеть правду. Но он позволил.       Кожа отца была мертвенно белой, гораздо белее, чем когда-либо при жизни. Меня отвлекли пятна цвета, похожие на мазки краски на холсте. Область вокруг закрытых глаз была фиолетовой, будто маска из синяков. Бескровный красный порез зигзагом пересекал его лоб, начинаясь от левой брови и поднимаясь к правому виску. С левой стороны головы вздымалась тёмно-синяя шишка, словно он ударился в момент аварии. Его приоткрытые губы — бледно-розовые. Проблеск белых зубов под ними. Тёмная щетина на голове. На лице.       Только тогда я заметил тихий звук в комнате, похожий на сдавленный крик, на попытку вдохнуть. Я дико огляделся вокруг. Никого. Я был один. И лишь тогда до меня дошло, что этот звук исходит от меня, и я снова его издал. Невидимая рука сжала мои лёгкие и горло сомкнулось. Я не мог дышать. Не мог вдохнуть. Задыхался рядом со Здоровяком Эдди, лицо которого было покрыто пятнами невозможных оттенков и невероятных форм. Желчь пыталась вырваться из меня, но горло было слишком сжато.       «Это ложь, — пытался я всё отрицать в последний раз. — Он сказал, что вернётся во второй половине дне. Это ложь. Это ложь».       «Мне казалось, что жизнь, которая у меня есть сейчас, была бы невозможной. Твоя мама. Ты. Всё это казалось нереальным. Как будто это не могло принадлежать мне. Казалось невозможным».       Я открыл рот, чтобы признать правду для самого себя.       Вместо этого я закричал.       Меня пришлось успокоить лекарством в тот день и в несколько последующих тоже. Позже мне рассказали, что мои вопли были слышны по всему зданию, и я не переставал кричать, пока старый доктор Хьюард не вколол мне что-то в руку. Мир растаял в мутной дымке фиолетового, напоминающего синяки. Красного, походившего на порезы. Синего, смахивающего на цвет шишки. Без моего отца я был потерян.

***

      Через неделю после возвращения Кэла мы сидим на крыше, в темноте. Ждём. Наблюдаем.       Так много хочется сказать, так много спросить, но сейчас мне всё равно. Сейчас мне на всё это плевать. В этот миг для меня важно лишь то, как я прижимаюсь к его груди, словно мы созданы друг для друга — две отдельные частички, сливающиеся в одно целое. Важно лишь то, как его руки обнимают меня так, словно я — это самое драгоценное, что у него имеется. Судя по тому, что мне известно, может, так оно и есть.       Это всё, что меня заботит. До тех пор, пока я не открываю рот.       — Сны становятся хуже, — выдаю я, когда на востоке начинает светлеть небо.       Кэл прижимает меня крепче.       — Знаю, — грубо откликается он. — Думаешь, я не знаю?       — Ты видел его в прошлый раз, да?       — Видел что? — спрашивает он, но и сам знает ответ.       Я жду.       — Да, — вздыхает он. — Да, я видел.       — Почему в руке моего отца было перо? Одно из твоих?       Я чувствую, как в нём нарастает раздражение, но не на меня. Пока.       — Не знаю, — бросает он. — Хотел бы знать. Я молюсь об этом при каждой возможности. Умоляю, угрожаю. Я требую ответа. Я не помню, и мне нужно знать, почему. Мой Отец испытывает меня, а я не понимаю зачем. Я не знаю, что должен сделать. — К концу тирады Кэл буквально трясётся, гнев переполняет его.       — Ты хранишь, — произношу я, ещё глубже зарываясь в его объятия.       Я чувствую, как напряжение в нём слегка спадает.       — Что? — шепчет он.       — Ты хранишь, — повторяю я, касаясь губами впадины у его горла. — Ты приходишь сюда и делаешь то, что должен. Ты хранишь. Ты стоишь и остаёшься преданным. — Последние слова причиняют боль.       — Уже несколько дней нет нитей, — сообщает он. — Я не знаю, что это значит.       Он прав. Прошла почти неделя с тех пор, как похоронили Корвина, и ни разу Кэла не призывали, ни разу нить не дала о себе знать.       — Может, Небеса наняли кого-то другого приглядеть за Розлендом, — пытаюсь пошутить я, но выходит неудачно.       Кэл качает головой.       — Так это не работает, Бенджи. Есть протокол. Порядок. По меньшей мере, сюда уже должен был прийти Михаил.       — Или ещё больше Странных Мужчин, — бормочу я, вздрагивая при одной мысли о них. Я был уверен, что после того, как Тёмного и Светлого отправили во тьму, подобные им создания хлынут в город толпами, но не произошло ровным счётом ничего. Пока тихо, если не считать случившегося с Корвином.       — Будто меня отрезали, — говорит Кэл. — Будто я здесь один. Я что-то сделал, и не помню что именно. Я не знаю, что сделал. — Его голос звучит так потерянно, что я не могу удержаться и поворачиваюсь в его объятиях, крепко его целуя. Он фыркает от неожиданности, но позволяет мне углубить поцелуй, и наши языки соприкасаются. Он почти отчаянно сжимает мою спину, и я чувствую его дыхание — горячее и рваное.       — Возможно, это испытание, — предполагаю я, отстраняясь и позволяя губам скользнуть по его щеке. — И, может быть, тебя и правда отрезали, но ты никогда не будешь один. Даже если бы весь город не пал к твоим ногам, у тебя всё равно был бы я. — Я снова целую его, надеясь, что он почувствует, насколько искренни мои слова.       Кэл слабо улыбается, когда я провожу пальцами по его щекам.       — Это ты сейчас так говоришь, — произносит он. — Но, Бенджи, я имел какое-то отношение к смерти твоего отца. Ты не можешь этого отрицать. Уже нет.       Я стараюсь игнорировать тёмный укол в груди.       — Сны — это просто сны, — удаётся мне выдавить.       — Кроме тех случаев, когда они становятся реальностью, — парирует он.       И, конечно, Кэл прав. Теперь я почти каждую ночь бываю у реки, иногда удаётся подобраться достаточно близко, чтобы заметить перо в руке отца, прежде чем Кэл утаскивает меня прочь. Порой мне кажется, что он позволяет мне задержаться, словно хочет увидеть, что ещё скрыто под поверхностью воды, но потом вспоминает о долге и вытаскивает меня. Я у самого края чего-то неизбежного. У обрыва. На границе всего.       — Что-то грядёт, да? — спрашиваю я, глядя ему в глаза. Он колеблется, но затем:       — Да. Думаю, да. Думаю, всё произошедшее было началом, и теперь приближается конец. Это моё испытание. Думаю, это и есть моё испытание.       По моему позвоночнику пробегает ледяная дрожь.       — Ты хоть что-нибудь помнишь? Хоть что-то?       Он пытается отстраниться, но я не позволяю. Прижимаю лоб к его лбу, прильнув настолько близко, насколько могу.       — Обрывки, — наконец говорит он. — Какие-то вспышки света. Куски, которые не складываются воедино. Я вижу нити так, как видел их, когда был на Небесах. Я помню, что молился, но не помню о чём. Помню, как Нина говорила со мной перед падением, но не помню её слов. Помню, как удивился, когда она услышала меня, но понимал, что это произошло потому, что я был близко.       — Близко к чему? — уточняю я, стараясь не выдать, как болит сердце.       — К тебе, Бенджи, — отвечает он, крепко удерживая меня своей большой ладонью за затылок. — Пусть я помню всего лишь обрывки, но в них ты. Всё возвращается к тебе. Ты в моём узоре. В моих закономерностях. В моём замысле. Несмотря ни на что, всё сводится к тебе.       — Тогда что бы ни случилось, — заявляю я решительно, — что бы ни приближалось, мы встретим это вместе, понятно? Мне всё равно, что это будет, Кэл. Мне всё равно, сколько времени потребуется. Мы справимся вместе.       Он печально мне улыбается.       — Я очень надеюсь, что это правда, Бенджи. Очень. Серьёзно надеюсь, потому что сейчас я больше ничего не знаю. Ничего, кроме тебя. Я вижу остальных в этом городе и забочусь о них, потому что обязан. Они под моей защитой. Но это ты. Ты тот, кого я хочу.       Я сажусь к нему на колени, обхватываю его голову ладонями и притягиваю к своей груди. Он прижимается ко мне, мой подбородок лежит у него на макушке, а его пальцы сжимают мою спину. Он дрожит в моих объятиях, и я позволяю ему эту слабость, потому что если что-то надвигается, ему понадобится сила. Я бы с радостью отдал ему всю свою силу без остатка, лишь бы он смог устоять.       Со временем он успокаивается и упирается руками в крышу. Я разворачиваюсь и прижимаюсь спиной к его груди, пока мы ждём появления солнца.       — Может, стоит их предупредить? — наконец интересуюсь я. — Город?       — О чём? — произносит он.       — Не знаю. Мы даже не уверены, что вообще что-то случится.       — Да, не уверены.       — Но случится.       — Да. Думаю, да.       — Кэл?       — Да?       — Я должен узнать, что произошло с моим отцом.       Он напрягается подо мной.       — Я знаю, — тихо выдаёт он. — Но ты должен держаться подальше от реки, Бенджи. Пожалуйста. Я знаю, что не могу многое объяснить, и понимаю, что мои слова могут звучать бессмысленно, но ты должен меня услышать. Пожалуйста. Держись подальше от реки.       — Это Григгс, — заявляю я уверенно. — Григгс и Уокен. Трейнор. И тот, кого они называли боссом. Это они. Я знаю. Они убили моего отца. Они убили Корвина. Они убили Артура Дэвиса.       — И убьют тебя, — резко бросает он, внезапно разъярившись. — Мы должны ждать. Должны ждать, пока то, что грядёт, не покажет своё лицо. После этого, обещаю, я сделаю всё, что смогу, чтобы помочь тебе. Но сейчас мы должны ждать, Бенджи. Пообещай мне.       — У нас мало времени. Они говорили, что всё перевезут в день фестиваля. До фестиваля «Прыжок в лето» всего несколько недель. Я должен…       — Пообещай мне! — рычит Кэл мне в ухо, с силой ударяя кулаком по крыше.       — Обещаю, — шепчу я, хотя это похоже на ложь, лишь чтобы его успокоить. Чтобы его смягчить. И тут слышится резкий вдох.       — Что? — спрашиваю я. — Что случилось?       — Чёрт, — бормочет он. Кэл пытается скрыть, что с ним что-то не так, но я замечаю, как он осторожно держит кулак, которым только что ударил по крыше. Я хватаю его за руку, чтобы он показал мне, и мои пальцы становятся влажными. Он вздыхает, но не сопротивляется. Солнце выбирает именно этот момент, чтобы выглянуть из-за Каскад, и первые лучи нового дня освещают мою жизнь, которая теперь кажется нереальной.       В ребро его ладони вонзился небольшой гвоздь, явно забытый когда-то на крыше. Он вошёл почти до самой шляпки, кожа вокруг него сморщилась. Но мой взгляд приковывает не сам гвоздь, а тёмно-красная кровь, выступающая вокруг него.       Я поднимаю свою руку ближе к глазам, глядя на кровь Кэла, попавшую мне на кожу.       — Это не… — Я делаю вдох. — В тебя стреляли. Я видел, как в тебя стреляли, и…       он теперь слабее       — …и с тобой тогда ничего не произошло!       Кэл морщится, вытаскивая короткий гвоздь из ладони. Я стягиваю через голову футболку, утренний воздух холодит кожу. Я оборачиваю его руку своей футболкой, чтобы остановить кровь.       — Это то, о чём говорили Странные Мужчины, да? — требую я. — Они говорили, что таким, как ты, нельзя здесь оставаться. Что произойдёт, если ты останешься?       Кэл отворачивается, но не раньше, чем я успеваю заметить это в его глазах. Он знает. Это не тайна, утраченная вместе с тем, что его Отец отнял перед падением. Он знает.       — Каллиил! Тебе лучше, мать твою, ответить мне! Я заслуживаю чёртовых ответов после всего, через что прошёл, после всего, что мы сделали! Если тебе хоть сколько-нибудь не всё равно, ты расска…       — Я становлюсь человеком, — тихо сообщает он, когда солнечный свет зажигает его рыжие волосы. Они напоминают кровь, и мне хочется вскрикнуть. Он словно весь в крови. — Отец установил это правило, чтобы ангелы не могли стать телесными. Чем дольше я остаюсь, тем больше человеком становлюсь. И если я останусь… — Он смотрит на горизонт.       — Кэл? — спрашиваю я, уже зная ответ, но мне нужно услышать его от него. — Что будет, если ты останешься?       Он поворачивается и страстно меня целует. Я чувствую отчаяние в каждом его движении, когда он прижимается ко мне. Кэл цепляется за мою спину, словно хочет взять от меня всё, что сможет. Я отстраняюсь лишь потому, что не понимаю, что происходит. Он хватает меня за шею и резко притягивает обратно в свои объятия. Когда он говорит, его голос хрипит у самого моего уха. Я дрожу.       — Если я останусь… если я останусь, в тот миг, когда окончательно стану человеком, я умру. Моей душе не позволят вознестись. Я попаду во тьму и буду потерян навсегда.       Солнце продолжает подниматься.