В этой реке я тону

      Я у реки. Идёт дождь. Я стою на дороге. Всё то же самое. Всё всегда одно и то же.       И всё-таки что-то не так. Дождь льёт сильнее, чем когда-либо прежде. Над головой сверкают молнии. Гром гремит, как…       выстрелы боже мой застрелили его застрелили его застрелили и       …будто сам Бог гневается, катится по холмам, сотрясает деревья до самых корней. Всё иначе. Ничего не осталось прежним.       Я соскальзываю по насыпи. Чувствую грязь на одежде. На коже. Чувствовал ли я её раньше? Я промок до нитки. Раньше я тоже так сильно промокал? Не знаю. Не помню. Может, это впервые. А может, в последний раз. Я не…       Весь мир озаряется электрическим синим светом, когда молния ударяет на другом берегу. И тогда появляется крест, белый крест, больше любого, что я видел до этого. Он тянется к небу и кричит: «ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ЗДОРОВЯК ЭДДИ! ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ЧЁРТОВ ЗДОРОВЯК ЭДДИ, ПОТОМУ ЧТО ОН МЁРТВ, ОН ВСЕГО ЛИШЬ КОСТИ И ПЫЛЬ, И НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ СТАНЕТ НИЧЕМ ИНЫМ!»       — Помоги мне, — говорю я дождю, реке. Поднимаю лицо к небу, и вода падает мне на язык. На вкус она как земля. — Помоги мне. Меня преследует призрак.       Ещё одна вспышка синего (Блю?) света, и крест исчезает, но земля, река, весь мир покрыты огромными перьями. Они тёмно-синие, почти чёрные, но все забрызганы кровью, и этот алый цвет так ярок, что режет мне глаза, и я вскрикиваю, потому что знаю…       его больше нет он мёртв застрелен мёртв упал сука шлюха       …что он значит, я знаю, что кроваво-алый теперь истина, а синие перья останутся лишь воспоминанием. И в тот самый миг, как я думаю об этом, перья начинают таять, оставляя капли крови, что смешиваются с дождём и отражают зловещее небо над головой.       Потом всё меняется снова. С дороги доносится вой мотора. Я оборачиваюсь, но с моего места дороги не видно. Лязг металла о металл, звон бьющегося стекла — и звук этот так знаком, что пейзаж у отметки в семьдесят семь миль исчезает, и я…       ...вишу вниз головой в «Форде», я всё ещё тут? Или это всё сон? Может, я ударился головой. Может, всё, что было потом, мне приснилось, и мы всё ещё в моём пикапе, и потому я слышу грохот во сне, потому что моя авария случилась только что, и Кэл всё ещё жив. С ним всё в порядке, и я могу не дать ему умереть. Я могу сделать так, чтобы он не получил пулю и не покинул меня. Я могу всё это предотвратить. Я…       …поднимаю взгляд, когда происходит ещё более страшная авария: красный пикап перелетает через насыпь, почти долетая до реки. Он бьётся о землю и задевает валун. Машина переворачивается и приземляется посреди реки, задняя часть задрана к небу. Молния снова прорезает небо, и льёт дождь. Сверху визжат тормоза, и появляется тёмная фигура, глядящая на пикап в реке. Я не могу разглядеть, кто это.  Не могу разобрать, мужчина это или женщина. Фигура стоит под дождём, почти не двигаясь, затем тянется к пальто и достаёт маленький предмет. Тот вспыхивает и прижимается к уху фигуры. Голос искажён, словно доносится из-под воды, и я всё ещё не могу понять, принадлежит он мужчине или женщине. Фигура говорит:       — Всё кончено. Он не выбрался за пределы округа.       Я в реке. Вода ледяная. Я промок до костей. Зубы стучат так, что я не могу их остановить. Пикап стонет под напором течения. Я оборачиваюсь. Тёмной фигуры уже нет. Я ощущаю, что уже прошло какое-то время, но сколько именно не знаю. И не знаю, имеет ли это значение. Я делаю ещё шаг, и илистое дно засасывает ноги. Мысль пронзает мою голову…       кэла больше нет некому будет вытащить меня из реки       …но думать слишком больно, так что я отталкиваю эту мысль и ныряю под воду.       Ил и песок жгут открытые глаза. Контуры пикапа смутно проступают в воде. С силой пиная речной ил, я резко отталкиваюсь от дна. Течение несёт меня к автомобилю. Я ожидаю увидеть руку моего…       мёртвого       …отца, свисающую из разбитого окна, но там пусто. Там нет синего пера. Я подплываю ближе. Течение сильное.       «Просто плыви, — шепчет река. — Ты можешь здесь остаться и плыть вечно».       Но я не могу. Пока нет. Мне нужно увидеть лицо отца.       Я подбираюсь ещё ближе. Касаюсь машины. Нужно ли мне всплыть за воздухом? Мои лёгкие не болят. Грудь не горит. Я не задыхаюсь. Со мной всё в порядке.       «Тебе не нужно всплывать, чтобы сделать вдох, — убеждает река. — Просто открой рот и вдохни здесь. Под водой дышать легко. Нужен всего лишь один… первый… вдох».       Она пытается обмануть меня. Хочет запутать. Я не могу позволить ей запудрить мне голову.       Я продвигаюсь, цепляясь за борт пикапа. Плыву как можно ближе ко дну реки, чтобы заглянуть внутрь через разбитое боковое стекло. Я дотягиваюсь до двери и вцепляюсь в неё, чтобы удержаться на месте. Я прижат ко дну реки, водоросли щекочут мой живот, камни царапают кожу. Я заглядываю внутрь салона.       Там кромешный мрак. Будто тьма опустилась только внутрь кабины и нигде более.       Но разве я не слышу голоса́? Да. Слышу. Они приглушённые. Я не могу разобрать их слова. Мне нужно услышать о чём они говорят, потому что ритм и тембр голосов кажутся мне знакомыми. От этих голосов моё сердце сжимается от боли, потому что я знаю, кому они принадлежат.       Я закрываю глаза и втягиваю себя внутрь пикапа, скрытого под водой.       Во тьму.       Вот что я слышу в этой тьме:       — Я уже мёртв? — спрашивает мой отец.       Ему отвечают — уверенно и ласково:       — Почти. Ты уже совсем близко. — Это Кэл. Ангел Каллиил.       — Папа! — пытаюсь закричать я.       Тот не слышит.       — Умирать будет больно? — В его голосе страх.       Каллиил не колеблется:       — Нет, Эдвард, известный как Здоровяк Эдди. Это как уснуть.       — А если я не хочу спать?       — У всего есть порядок. Замысел. Узор.       — К чёрту твой замысел! — кричит отец. — Я не хочу уходить!       — Знаю, — произносит Каллиил, его голос дрожит. — Мне бы тоже хотелось, чтобы всё было иначе. Но мне назначили испытание. У меня не было выбора. Прости.       — Почему?       — Потому что мой Отец хочет, чтобы я доказал ему свою веру. — Его голос срывается.       — Я тоже отец, — шепчет Здоровяк Эдди. — Ты знаешь моего сына?       — Знаю. Бенджи. Он… чудесный. — Кэл вздыхает.       — Он лучшее, что было в моей жизни. Ты не можешь забрать меня у него. Просто не можешь. Он мой сын. Мне ещё столькому нужно его научить!       — Это не в моей власти. Я не могу…       — Мог бы, — возражает отец. — Если бы действительно захотел. То мог бы.       — Всё не так устроено, Здоровяк Эдди.       — Почему? — допытывается отец, его голос слабеет. — Почему мы должны страдать? Почему должны испытывать боль? — Его слова звучат эхом, и я думаю: «Михаил».       Пауза. Потом:       — Как иначе узнать, что такое вера? — Кэл словно сам не верит своим словам. Звучит так, будто он цитирует заученный текст. — Как иначе понять, что такое любовь, если не потерять её?       — Ты можешь меня спасти?       — Нет. Не так, как ты думаешь.       — Он будет задавать вопросы. Он мой сын. Он умный. Он не оставит мою смерть в покое. Его могут ранить. Он может умереть.       — Я знаю, — грубо говорит Кэл. — Я тоже не хочу, чтобы он пострадал.       — Ты должен защитить его. Если ты тот, за кого себя выдаёшь, если ты ангел-хранитель, если ты всё это время наблюдал за нами, то я прошу тебя. Нет, я умоляю тебя. Исполни свой долг. Храни его. Защищай его всеми своими силами. Не своди с него глаз и не дай злу коснуться его. Ты обещаешь?       Запинка.       — Здоровяк Эдди, я…       — Обещай мне! — рычит отец во тьме. — Чёрт возьми, пообещай! Он мой сын! Пообещай, чтоб тебя!       Мгновение. Я дрейфую в тёмной воде. Потом шёпот:       — Обещаю.       — Я не пересеку реку, — клянётся Здоровяк Эдди. — Пока не время. Пока есть хоть крошечный шанс, что он пострадает. Я должен быть с ним.       — Ты не можешь ждать, — с ужасом в голосе восклицает Кэл. — Ты должен её пересечь, Эдвард! Иначе можешь застрять в лимбе навсегда.       — Мне всё равно. Лишь бы сын был в безопасности, лишь бы семья была в безопасности, остальное не имеет значения.       Я слышу поражение в голосе Кэла:       — Может наступить день, когда тебе станет не всё равно, Здоровяк Эдди, и я не знаю, будет ли тогда ещё шанс тебя спасти.       Голос отца тих, когда он отвечает:       — Это не важно, ангел. У меня ещё есть работа, и у тебя теперь тоже. Ты мне обещал.       — Да, — шепчет Каллиил. — Я знаю. Я…       — Что?       — Я наблюдал за тобой. Долгое время. За тобой в молодости. За тобой и твоим сыном. Бенджи. Ты ведь знаешь, что для него ты — центр вселенной? Он и вправду думает, что солнце восходит и заходит только ради тебя, что именно ты повесил на небо луну и звёзды для всего мира.       Мой отец тихо всхлипывает:       — Знаю. Конечно. Думаешь, мне это не известно? Ах, Господи. Я не могу его оставить. Просто не могу. Как Бог может хотеть этого? Как он мог считать это правильным?       — Я обещаю, — заверяет Кэл, его голос крепнет, — что сделаю всё возможное для Бенджи. Я обещаю, что он снова познает покой. Это займёт время, но однажды он поднимет глаза к небу, солнце взойдёт и согреет его лицо. Он познает покой. Я обещаю тебе.       — Почему? Почему ты это делаешь? Почему дал мне это обещание?       — Потому что я люблю его, — отвечает ангел Каллиил. — Как люблю и тебя. Вы все даны мне, чтобы я вас хранил. И я хранил вас многие годы. Вас всех.       — Ангел?       — Да, Здоровяк Эдди?       — Я устал. — И это правда. Я могу слышать усталость в его голосе. Она вонзается в меня, словно ножи.       — Пора спать, Эдвард Бенджамин Грин. Если ты не пересечёшь реку, тебе понадобятся силы. Я не могу сказать, что с тобой случится, но если ты выстоишь, если ты сможешь стоять и оставаться преданным себе, тогда, возможно, у всех нас есть надежда.       — Я… — Он вздыхает.       — Что?       — Мне страшно. Ты… ты останешься со мной? До конца?       — До самого конца. Ты прожил прекрасную жизнь, полную любви и чести. Помни об этом, это согреет тебя, как огонь, и поможет держать реку вдали.       — Ты скажешь ему? Скажешь Бенджи, что я его люблю?       Судорожный вздох.       — Он знает. О, Эдвард, как же он знает. Но да. Конечно, да. Я буду напоминать ему каждый день. Может, это будет лишь прикосновение, но он поймёт.       Тишина. Потом:       — Твои перья. Они…       — Да.       — Такие… синие… и… — Голос отца обрывается и не возвращается.       — Спокойной ночи, Здоровяк Эдди, — прощается Кэл, едва сдерживая эмоции в голосе. — Я не забуду своё обещание. Спи и иди с благодатью моего Отца. Да обретёшь ты покой, старый друг.       И в этой тьме, в этой реке, я открываю рот, чтобы закричать. Вода хлещет мне в горло, я не могу дышать, не могу вдохнуть, и я тону, тону, и я…

***

      Я открываю глаза.       И стону, когда боль накрывает меня волнами. Всё тело ноет, будто меня с головы до ног покрывают синяки. Лицо липкое, а щиколотка горит огнём. Конечности кричат от боли. Я пытаюсь их вытянуть, но не могу пошевелиться как следует, а плечо будто разрезано ножом. И запах. Святое дерьмо, воняет так, будто кошачья моча и аммиак смешались в одном адском коктейле. Этот запах режет ноздри, жжёт глаза. Я пытаюсь вдохнуть сквозь кляп во рту и закашливаюсь. Кашель обжигает грудь. Трещина в ребре? Что за чёрт? Какого хрена происходит…       Что-то мокрое капает мне на лоб. Я снова открываю глаза.       Темно, но не кромешная мгла, значит, где-то поблизости есть свет. Я лежу на боку на полу. Подо мной что-то вроде грубого ковролина. Одежда промокла насквозь, волосы влажные и прилипли ко лбу. Я пытаюсь приподняться, но руки связаны за спиной. Ноги туго стянуты вместе. Я шевелю пальцами и чувствую жёсткий, толстый пластик. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это такое.       Стяжки. Когда ими только начали пользоваться в департаменте шерифа, офицеры много говорили про их полезность, заявляя, что они меньше натирают, чем металлические наручники, и их проще надевать на арестованных. Тыльные стороны моих ладоней прижаты друг к другу, пальцы вытянуты вперёд. Руки начинают неметь.       Григгс.       Босс, так он её называл.       Кристи.       Всё обрушивается на меня разом. Я кричу в кляп, бьюсь головой о пол, пытаясь снова себя вырубить и выбить мысли из головы. Глаза Кэла встречаются с моими, в них удивление, ужас. Боль. Любовь. Ох, Боже, сколько же в них любви, и как я мог раньше её не замечать? Как мог не понять?       А потом он упал…       Григгс. Я убью его. Я вырву его кости из тела, а когда всё закончится, пойду к реке и позволю течению меня унести. От одной мысли об этом внутри всё сжимается.       Справа раздаётся приглушённое ворчание.       Глаза постепенно привыкают к исходящему откуда-то тусклому свету. Я нахожусь не столько в комнате, сколько в лачуге. Стены и потолок обветшалые, сквозь них сочится вода. Дождь барабанит по крыше, раскаты грома разлетаются по воздуху, и лачуга дрожит на хлипком фундаменте.       В дальнем углу на переносном складном столике стоит маленький походный фонарь. Под потолком качаются две тёмные лампочки. У железной стены, рядом со столиком, навалена куча чёрных мусорных мешков, которые набиты так туго, что полиэтилен растянулся до предела. Один мешок разорвался и повалился на пол, рассыпав своё содержимое. Это пустые канистры из-под антифриза. Бутылки из-под тормозной жидкости. Пластиковые ёмкости с прорезанными горлышками.       «Если то, что сказал мне твой отец, правда, — шепчет в памяти голос Корвина, — они могут снабжать метамфетамином всё Западное побережье».       Но это всё выглядит совсем по-мелкому. Больше похоже на каких-то дилетантов, которые в этой убогой лачуге варили наркоту в сраной грязной ванне. Здесь так смердит из-за смеси паров от валяющихся бутылок, что меня чуть не вырывает. Если они и варили здесь мет, то немного, совсем не те объёмы, о которых говорил Корвин. Что, чёрт возьми, узнал мой отец?       Снова приглушённое ворчание.       Я поворачиваю голову влево.       Эйб сидит, прислонившись к стене, руки связаны за спиной, из предплечья торчит острый обломок кости, разорвавший плоть. Он весь серый, пот струится по его коже. Ткань, обмотанная вокруг его рта и шеи, насквозь пропитана влагой. Наши взгляды встречаются, и в его глазах проступает такое облегчение, что я вижу, как он пытается улыбнуться сквозь кляп. Но улыбка гаснет, когда по нему пробегает дрожь, и он запрокидывает голову к стене, скривив лицо от боли.       Я кричу в кляп, ярость захлёстывает меня. Как они могли захотеть причинить ему боль? Всё, чего он желал, — дожить остаток дней в этом проклятом, захудалом городишке. Всё, чего он хотел, — выдумывать поломки в машине, лишь бы приходить ко мне и сидеть, болтая целыми днями. Всё, о чём он мечтал, — однажды закрыть глаза, а открыв, увидеть перед собой любимую Эстель. Он никогда не просил оказаться здесь. Он не заслуживал подобного. Я виноват не меньше, чем они.       Архангел Михаил предупреждал меня: «Ты можешь получить ответы, которые ищешь, но запомни: иногда прошлое лучше оставить в покое».       Но я не оставил. Я не смог.       Я дёргаю связанными ногами и, перекатываясь и подпрыгивая, добираюсь до Эйба. К тому времени, как я оказываюсь с ним рядом, мои запястья стёрты до крови, а всё моё тело представляет собой сплошной комок оголённых нервов, но это не имеет значения. Если нам суждено умереть в этой чёртовой яме, мы встретим смерть вместе.       Я на мгновение кладу голову на его вытянутые ноги, чтобы собраться с силами, а он издаёт глухой успокаивающий звук, словно пытается меня утешить. Из моего горла вырывается всхлип, и мне стоит огромного труда не свернуться клубочком и не ждать конца. Эйб снова тихо мычит и чуть дёргает ногой. Я понимаю, он пытается дать мне понять, что он здесь со мной, что я не один. Он не знает, что от его ободрения мне только хуже. Происхоящее — моя вина.       Я отрываю себя от его колен, резко вскакивая, превозмогая острую вспышку боли. Прислоняюсь спиной к стене лачуги, слегка касаясь плечом плеча Эйба. Поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Он снова пытается улыбнуться. Я почти ломаюсь, но ещё держусь. Пока не время.       Я закрываю глаза и прислоняюсь затылком к стене. Эйб кладёт голову мне на плечо, и мы сидим так, в грязной тьме, под капающей водой, пока снаружи бушует ливень. Я пытаюсь выключить мысли, но не могу. Думаю о матери и гадаю, знает ли она о предательстве своей сестры? А остальные из Трио? Нина вряд ли, но что насчёт Мэри?       Я думаю о Джошуа Корвине — специальном агенте ФБР, тело которого теперь покоется в земле с пулей в затылке, изуродованное так, чтобы скрыть его личность.       Думаю об Эстель — женщине, которую едва помню, но знаю, что люблю, хотя бы потому, что её всей душой любил Эйб.       Думаю о Рози, сидящей в своей закусочной с лукавой улыбкой.       О докторе Хьюарде в его смотровом кабинете, сжимающем в руке мячик-антистресс с названием противовоспалительного лекарства.       О Джимми Лотеме из хозяйственного магазина и о его бедной матери, больной раком.       Об Элоизе Уоткинс и её пятничной пачке сигарет.       О пасторе Томасе Ландеросе, положившем руку мне на спину, когда гроб опускали в землю.       О каменном ангеле — молчаливом, но всегда наблюдающем.       Об архангеле Михаиле, о его едва заметной улыбке, о его Странных Мужчинах.       О Здоровяке Эдди. Чёртовом Здоровяке Эдди. Моём отце. Человеке, которого я буду почитать до конца жизни, какой бы короткой она ни была.       Об Абрахаме Дюфри, моём лучшем друге. О том, как глубоко морщится кожа вокруг его глаз, когда он смеётся.       И о Каллииле. Об ангеле-хранителе Каллииле. Я вспоминаю его тёмные глаза. Его светлую улыбку. Рыжие волосы. Веснушки на носу и плечах. То, как он обнимал меня. Как целовал. Как любил меня. Рассветы. Сны, от которых он меня спасал, даже если просто пытался уберечь от правды. Как он защищал меня. Как он хранил меня. Синие огни. Его огромные крылья.       Я делаю глубокий вдох и, как мой отец, думаю о том, будет ли больно в конце? И почти утешительно знать, что и он боялся, что он не был идеальным. Он мог быть самым высоким, самым быстрым, величайшим из когда-либо живущих людей, но всё равно был просто человеком.       Дверь лачуги вдруг с грохотом распахивается, впуская поток холодного воздуха, который рассеивает смрад. Сверкает молния, за ней сразу же гремит гром. Мы теперь прямо в эпицентре ливня.       Первым входит Григгс, его форма шерифа промокла до нитки, даже сквозь тяжёлый плащ. Он замечает наши взгляды и улыбается, распахивая полы плаща, показывая охотничье ружьё. Он проходит вглубь лачуги.       И следом за ним входит она. Моя тётя. Кристи, одна из Трио. Сестра моей матери. Босс. Глаза пустые, рот сжат в тонкую линию, по лицу стекает вода, размазывая макияж и придавая ей зловещий вид. Она ловит мой взгляд и поднимает руку, вытирая глаза. Её тушь размазывается ещё больше, и теперь кажется, будто на её лице чёрная маска, сползающая по щекам.       — Вижу, оба очнулись, — говорит она.       — Нужно покончить с этим сейчас, — резко бросает Григгс. — Тедди и Горацио вернутся с грузовиком через пару часов. Надо закончить упаковку остального до их возвращения.       — У нас есть время, Джордж, — отвечает тётя. — В такую погоду они вряд ли смогут вернуться быстро. Я сказала им позвонить, когда они поедут обратно, но также велела, если погода будет слишком плохой, остаться и начать обустраивать новую точку. И почему ливень решил пойти именно сегодня. — Она вздыхает, словно жалуясь на досадное неудобство.       Григгс фыркает:       — Чёртов дождь. Можно подумать, Бог за нами охотится.       По мне пробегает холод, и дело не в промокшей одежде.       Кристи подходит к столику и включает фонарь на полную мощность, разгоняя одни тени и создавая другие. Свет выхватывает из мрака выключатель на стене. Она щёлкает им, и две лампочки под потолком вспыхивают. Свет почти ослепляюще яркий. Резкий.       — Тебе нужно связаться с участком насчёт моста, — инструктирует она Григгса. — Пусть знают, что обеспокоенный гражданин позвонил и сообщил о возможной аварии. Твои заместители сейчас будут заняты в городе, но по крайней мере будет выглядеть так, словно всё случилось во время ливня. Потом, когда найдут «Форд», этот факт упростит дело.       — Да-да. Я так и собирался сделать, — бурчит шериф. — Не надо, блять, мне на мозги капать, Крист...       — Джордж, — резко обрывает его Кристи. — Закрой свой поганый рот и делай, что я говорю, без пререканий. Меня уже тошнит от твоего тона. Очень не хотелось бы, чтобы ты сам стал проблемой, которую придётся уладить.       Я поражён, когда вижу, как Григгс сразу сникает с виноватым видом — даже почти с запуганным. Он что-то бормочет себе под нос, потом кивает и снова идёт к двери, сжимая рацию на плече.       — Диспетчер, приём. — Он понижает голос, и я различаю только треск помех, остальное ускользает.       Кристи достаёт мобильник-раскладушку и раскрывает его, нажимает вызов и подносит к уху.       — Уокен, — произносит она мгновением позже. — Они здесь. Нет. Нет. Трейнор мёртв. — Она бросает взгляд на нас с Эйбом. — Я тоже удивлена, но он всегда был маленьким социопатом. В долгой перспективе без него нам будет лучше. Нет. Да. Кэл Блю мёртв. После такого падения никто не выживет.       Мой гнев снова растёт, как и боль в сердце. Он как яд, растекающийся по венам, и я позволяю ему заполнять меня. Он жжёт, как огонь.       Кристи отворачивается и продолжает говорить по телефону. Как только мы оказываемся за пределами её вида, Эйб поднимает голову с моего плеча и резко толкает меня. Я смотрю на него, и его глаза прищуриваются. Он кивает вниз, между нами. Я слегка округляю глаза и пожимаю плечами. Я не понимаю, чего он хочет. Он убеждается, что я смотрю ему в глаза, а потом очень отчётливо снова опускает взгляд вниз, между нами. Я кошусь на Кристи, которая тихо спорит в трубку. Григгс по-прежнему занят рацией. Я опускаю глаза.       В левой руке Эйба зажат перочинный нож, лезвие сложено. Подарок Эстель из далёкого-далёкого прошлого, каким-то чудом пропущенный Григгсом и Кристи.       «Я люблю тебя, мой муж. Навсегда, Эст».       Я киваю. Времени почти нет.       Я пододвигаюсь к нему так близко, как могу, не сводя глаз с Кристи и Григгса. Они всё ещё отвлечены. Эйб перехватывает нож, направляя сложенное лезвие ко мне. Я двигаю скованные за спиной руки к нему, не обращая внимания на свирепую боль в плече. Пальцы касаются металла. Я вытягиваю большой и указательный пальцы, и…       Кристи поворачивается к нам, нахмурившись. Я сверлю её взглядом, замерев. Она снова отворачивается, говоря в телефон:       — Мне плевать, что ты думаешь…       И я зажимаю лезвие между пальцами. Они мокрые, ножевище выскальзывает, прежде чем я успеваю как следует уцепиться. Я хватаюсь за него снова. Опять скользит. Ладони начинают потеть, у нас, чёрт возьми, нет времени, и…       — Она что? — рявкает Кристи. — Чёртова Лола! Дуги ведь не успел с ней поговорить до того, как я до него добралась? Чёрт. Ладно, давай её к телефону.       Я смотрю на неё, почти забыв про нож. Как назло, она поворачивается ко мне, прикладывает палец к губам и подмигивает, призывая к тишине.       — Лола! — восклицает она в трубку. — Со мной всё в порядке, милая. Не волнуйся. Нет. Нет, я просто забыла кое-что в Большом Доме и вернулась, а когда приехала, ливень пошёл как из ведра!       Я кричу в кляп, звук приглушён, но в тесной лачуге его всё же слышно. Тётя сужает глаза и вытаскивает из кармана пальто мой пистолет. Она бросает маме:       — Подожди секунду.       Затем прижимает телефон к плечу, делая пять быстрых шагов к нам. У меня лишь миг, чтобы приготовиться, но этого мало, и миллиарды звёзд вспыхивают перед моими глазами, когда она с размаху бьёт меня пистолетом по голове. Боль такая яркая и оглушающая, что я не могу даже вскрикнуть. Сквозь пелену я слышу, как Эйб что-то мычит через свой кляп и дёргается, пытаясь заслонить меня собой. Зрение на мгновение проясняется, и я вижу, как Кристи отталкивает старика к стене и прижимает ствол кольта к его лбу. Но говорит она мне:       — Ещё один звук, — шипит она, — и я тут же вышибу ему мозги. Ясно?       Я киваю, чувствуя, как свежая кровь течёт по шее.       Она снова подносит телефон к уху.       — Прости, сестрёнка. Нет, это просто телевизор, громкость вдруг подпрыгнула. Наверное, из-за ливня. Что? — Она хмурится, глядя на меня сверху вниз, опускает пистолет и делает шаг назад. — Бенджи? Я его не видела. Заправка закрыта? Нет, его здесь нет. Ты уверена, что он не в поместье Шринер? Из-за дождя я плохо вижу Малый Дом, но, кажется, его пикапа там нет. Нет. Эйб и Кэл тоже? Я уверена, с ними всё в порядке, дорогая. Уверена. Если они все пропали, значит, они вместе. С ними всё будет хорошо. — И, улыбаясь мне, она добавляет: — К тому же Кэл такой большой парень. Он никому не даст их обидеть, я это знаю.       «Сука, — говорю я ей одним лишь взглядом. — Я убью тебя. Я, блять, оторву тебе голову».       — Оставайся в церкви с остальными горожанами, пока не закончится ливень, хорошо? А я побуду здесь, в Большом Доме сухо и безопасно. Позвони, когда дождь ослабнет, и я приеду за тобой. Если они к тому времени не вернутся, поищем вместе, но я обещаю, что с ними всё хорошо. Не волнуйся так. Хорошо. Хорошо. Я тоже тебя люблю. — Кристи вздыхает и завершает звонок. Несколько секунд она смотрит на экран. Потом качает головой и убирает телефон в карман.       Она поворачивается к нам и проводит руками по лицу. Я тесно прижат к Эйбу и надеюсь, что ей не видно, что происходит между нами. Эйб снова вжимает край ножа мне в ладонь, и я тяну за лезвие, изо всех сил зажав его пальцами, предварительно вытерев их о рубашку. Голова гудит, но я заставляю себя сосредоточиться на ноже.       Возвращается Григгс.       — Готово, — отчитывается он. — Сообщил. Они проверят, когда ливень ослабнет. Судя по прогнозу погоды, атмосферный фронт замедлился и сейчас стоит прямо над Розлендом. Раньше чем через несколько часов он не уйдёт. У нас есть время, прежде чем кто-нибудь найдёт пикап.       Кристи выглядит слегка успокоенной.       — Осталось лишь подчистить кое-какие хвосты, — рассуждает она. — Этот день тянется слишком долго.       Шериф пожимает плечами, и в его взгляде я вижу что-то, от чего меня мутит. Почти обожание. И оно становится явным, когда Григгс наклоняется и целует тётю в губы. Кристи вздрагивает, будто не ожидала этого, и отстраняется, но я успеваю заметить крошечную улыбку на её лице. Она отступает от шерифа на шаг, и улыбка исчезает, сменяясь жёстким выражением. Григгс вовсе не выглядит смущённым.       Я тяну за лезвие ножа, но рукоять частично выскальзывает из руки Эйба. Я смотрю на него, его веки тяжелеют, голова безвольно клонится вниз. Я резко толкаю его локтем, и он вскидывает голову, становясь ещё серее. Я не знаю, сколько крови он потерял и какую боль испытывает, но при том, что из его руки торчит кость, удивительно, что он вообще держится в сознании. Эйб поворачивается ко мне, смотря расфокусированным взглядом, но кивает, и я чувствую, как его хватка на рукояти ножа крепнет. Я снова тяну лезвие, зажимая его изо всех сил, и оно начинает раскрываться, и у меня получится, получится, и…       Кристи поворачивается и идёт к нам. Мы оба замираем. На её лице читается решимость, а в глазах горит холодный расчёт, которого я раньше в ней не видел. Я думаю, что она заметила нож и сейчас отберёт его, но вместо этого она наклоняется и выдёргивает кляп из моего рта, оставляя его висеть у меня на шее. Челюсть ноет, и я открываю и закрываю рот. Я смотрю на неё исподлобья, проводя языком по внутренней стороне зубов, пытаясь избавиться от привкуса грязи во рту. Григгс придвигает стул от столика и ставит его позади неё. Она садится, закинув ногу на ногу, её голени всего в нескольких дюймах от моего лица.       — Итак, — тянет она, тщательно выбирая слова, — мы с тобой сейчас поговорим. Я буду задавать вопросы, ты будешь отвечать на каждый из них, и точка. Ясно?       — Пошла ты, — рычу я, снова пытаясь вытащить лезвие ножа.       Она вздыхает, словно общается с капризным ребёнком.       — Бенджи, всё может пройти очень легко для вас обоих. А может — очень тяжело. Выбор за тобой.       — Это ты сделала? Ты его убила?       Она выглядит ошеломлённой.       — Ты же был там, Бенджи. Разве у меня в руках было ружьё? — Она хмурится. — Ты так сильно ударился головой?       — Моего отца! — ору я. — Ты убила моего отца?!       И тут на её лице мелькает что-то — тень, лёгкая заминка. Её глаза расширяются, и она сжимает губы, словно пытаясь придумать хоть что-то, что можно сказать. Наконец:       — Он умер из-за несчастного случая, Бенджи. Ты же знаешь. Он потерял управление и упал в реку.       Меня трясёт.       — Ты врёшь.       — Неужели?       — Да. Я знаю, что ты причастна к его гибели. Ты знала, что он собирается встретиться с Корвином. Ты знала, что он всё понял, или, по крайней мере, выяснил про наркоту. Ты знала, что он собирается сдать вашу шайку. Он знал? Он знал именно про тебя?       Лезвие снова начинает раскрываться.       Внезапно Кристи резко наклоняется и хватает меня за лицо одной рукой, сжимая мои челюсть до боли. Её лицо оказывается совсем близко к моему. Я не отвожу взгляд.       — Именно это, — шипит она с усмешкой на губах, — и привело тебя сюда. Ты не умеешь вовремя останавливаться.       — Я ни за что не остановлюсь. Не сейчас. Только не сейчас, ёбаная сука.       — Джордж, — бросает она, не сводя с меня глаз.       Тот делает шаг вперёд без колебаний, и я не успеваю даже подготовиться, как приклад ружья врезается мне в живот. Мир словно сереет, и весь воздух вышибает из лёгких. Моё горло словно сжали тиски, и дышать невозможно. Сквозь туман сознания я смутно слышу, как Эйб мычит в кляп, но это кажется неважным. Я думаю, что скоро отключусь, но наконец мне удаётся втянуть тонкую струйку воздуха, которая обжигает лёгкие. Моё лицо промокло от дождя и пота, к глазам подступают слёзы, но я не позволю им пролиться. Я не покажу слабину. Не здесь. Не перед ними. Я делаю ещё один судорожный вдох.       — Всё может быть очень просто, Бенджи, — повторяет тётя. — Я задаю вопросы, ты отвечаешь. А дальше посмотрим.       — Пошла ты.       Она качает головой.       — Вылитый Здоровяк Эдди. Упрямый до самого конца. С кем ты говорил, кроме специального агента Корвина? На тебе нет жучка, я проверила. Но отсутствие прослушки не значит, что ты не говорил с кем-то ещё. Кто ещё знает?       Меня сбивает с толку переход мыслей об отце к Корвину и прослушке.       — Что?       Кристи произносит медленно, словно я безмозглый:       — С кем, кроме специального агента Корвина, ты говорил?       Я думаю солгать. Хочу сказать о том, что я говорил со всем чёртовым ФБР и они вот-вот ворвутся сюда и повяжут её, но я не хочу рисковать. Если они ударили меня, они могут ударить и Эйба. А я не вынесу, если ему будет ещё больнее. Поэтому я говорю правду.       — Ни с кем, — бормочу я.       Она изучает меня взглядом мгновение. Затем:       — Ты врёшь.       Я упорствую:       — Нет!       — Кому ещё ты рассказал?       — Никому. Я говорил только с Корвином!       — Джордж, — отдаёт она короткий приказ.       Приклад снова врезается мне в живот. Я сгибаюсь пополам, давясь, изо рта тянется нитка слюны. Кажется, будто мои глаза вылезают из орбит, а тело превращается в сплетение обнажённых нервов. Я упираюсь лбом в пол и сквозь фейерверки в голове думаю: «Пожалуйста. Я молю, пожалуйста. Пожалуйста, Господь, Михаил, кто угодно. Пожалуйста. Если не я, то пусть хотя бы Эйб выберется отсюда. Заставьте их остановиться. Пожалуйста. Кэл. Кэл, пожалуйста, не будь мёртв, пожалуйста, увидь мою нить. Господь, прошу. Папа. Ох, папа, прости меня. Мне так жаль, но мне так больно. Ох, Боже мой, мне больно. Пусть всё закончится быстро. Если не для меня, то хотя бы для Эйба. Пусть для него всё закончится быстро».       В голове вновь вспыхивают фейерверки, взрываясь такими оттенками синего, что я почти вскрикиваю. Дождь просачивается сквозь стены и капает с потолка на горящую кожу моей шеи: капля, вторая, третья — я считаю до семи и останавливаюсь. Ответа на мою молитву нет. Никто её не слышит. Никто не приходит. Мы одни. Мы всегда были одни.       Я сажусь обратно с глухим стоном.       — Знаешь, — говорит тётя, — мне и впрямь жаль, что всё дошло до такого, Бенджи. — В её голосе звучит что-то похожее на печаль, и на один невозможный миг я почти ей верю. — Когда мы начинали это маленькое… предприятие, я и представить не могла, что всё закончится так. Но полагаю, как и во всём, пришлось делать выбор. А берясь за подобные вещи, нужно быть готовым к жертвам.       — Почему? — выдыхаю я, пытаясь выиграть время, пока мои ноющие руки шарят по ножу в руке Эйба.       — Почему? — повторяет она.       — Почему ты это делаешь? Почему ты всё это делаешь?       Кристи смеётся.       — Бенджи, ты не в кино, где злодей в конце толкает длинную речь о причинах и мотивах. Здесь нет никакого великого смысла. Всё просто: я выросла в бедности. И больше не хотела быть бедной. Мет дёшев в производстве, прост в распространении и легко приносит деньги.       Я поворачиваю голову, чтобы с особым вниманием осмотреть лачугу.       — Здесь? Да как тут хоть что-то заработать можно? Тут же почти нет места!       Она тоже оглядывается, почти с нежностью.       — Здесь мы начинали, — сообщает она. — Когда ещё ничего толком не умели. Мы нашли одного наркомана-химика, которому пообещали столько кристалла, сколько он сможет выкурить, если тот покажет нам, как его варить. Странный был тип, но в своём деле разбирался. Сначала денег было мало, но чем больше мы делали, тем больше продавали. Мы внимательно следили за его работой и поняли, что он нам больше не нужен. — Она печально улыбается. — Он умер от передоза в какой-то убогой квартире под Бэндоном. Весь кристалл, что мог выкурить, он выкурил за раз. Какая трагедия.       Лезвие снова попадает мне в пальцы, но выскальзывает. Ничего не выходит. Мои руки мокрые от пота, крови и дождевой воды. Я не могу ухватиться как следует, чтобы раскрыть нож. Да и сил в онемевших пальцах, кажется, почти не осталось. Пластиковые стяжки врезаются в кожу, перекрывая кровоток. Я уже почти сдаюсь, когда меня осеняет новая мысль. Чёрт, будет больно, но это единственный оставшийся шанс.       — Но это всё равно не объясняет, как вы могли варить мет в таком крохотном месте, — замечаю я.       — Иисусе, парень, — рявкает Григгс. — Какого хрена тебе до этого?       — Любопытство, — отвечаю я, снова зажимая лезвие двумя пальцами. Как только чувствую, что оно начинает поддаваться, я быстро подсовываю под него фалангу а затем, согнув кисть и пальцы к запястью, перемещаю лезвие ножа вниз по костяшкам к перепонке между двумя пальцами. Пока не режет. Я стискиваю зубы, собираясь с духом.       — Любопытство сгубило кошку, — напевает шериф.       — Но удовлетворение этого любопытства её воскресило, — рычу я.       — Пещеры, — произносит тётя.       — Что?       — Здесь довольная обширная система пещер, — объясняет она. — В холмах прямо за этой лачугой. Поразительно, насколько далеко они уходят в горы. Насколько они широкие. Они так глубоко скрыты под землёй, что являются идеальным укрытием от любого спутникового наблюдения. А небольшие шахты, выходящие на поверхность, служат прекрасной вентиляцией. И раз они находятся в пределах границ города, то эта территория не контролируется Бюро по управлению земельными ресурсами и не включена в национальный заповедник. Это означает, что городские власти распоряжаются пещерами. И немалую роль играет то, что в Лесной службе нашёлся определённый сотрудник, которого можно купить и заставить смотреть в другую сторону. Особенно когда есть средства, ведь один конкретный мэр любит прикарманивать лишнее и был пойман нашим доблестным шерифом. Шантаж — замечательный инструмент, если уметь им пользоваться, Бенджи.       Голова у меня кружится. Но решимость растёт, когда нож начинает впиваться в мою плоть. Один резкий рывок вверх, одно уверенное движение. Да, будет больно, когда лезвие вонзится мне в руку, но оно зацепится за кость, и нож резко откроется. Я могу это сделать. Я могу. Боль ничто перед лицом смерти. Кэл терпел боль. Отец терпел боль. Я тоже могу перетерпеть. Могу. Это не конец. Это ещё не конец.       — Значит, вы шантажом втянули в свои делишки мэра? — цежу я, стиснув зубы от боли.       Кристи закатывает глаза, а шериф фыркает.       — Как только он почуял деньги, стал добровольцем, — усмехается она. — В его глазах только значки долларов.       — А ты и Григгс? Зачем вам нужно было таким заниматься? Когда вы начали?       Она усмехается.       — Бенджи, жизнь не обязана отвечать на все вопросы только потому, что ты их задаёшь. Мне казалось, что ты это уже уяснил.       — А что насчёт…       — Довольно, — обрывает она. — Хватит тянуть время. Кто ещё знает?       Почти получилось. Я справлюсь. Нужно сохранять спокойствие на лице. Я ничего не могу показать, ни малейшую гримасу боли. Не могу себя выдать.       — Никто, — говорю я. — Вы убили всех остальных.       — Что ты сказал Корвину?       Я смотрю ей в глаза.       — Что я знаю, что Здоровяка Эдди убили. Что знаю, что он ехал в Юджин не к друзьям.       «Давай. Просто сделай это. Боль продлится всего секунду. Рана будет глубокой, но появится шанс. Ударь по кости и тяни вверх».       Я украдкой гляжу на Эйба. Он, должно быть, что-то улавливает в моём взгляде, потому что почти незаметно кивает. И крепче сжимает нож.       — Кто ещё знает? — снова допытывается Кристи.       — Никто.       — Бенджи, мне надоедает. Кто ещё знает?       Я начинаю паниковать.       — Никто! Что Корвин вам сказал?       Она кидает на меня холодный взгляд.       — Под конец? Всё. Трейнор, наверное, переборщил с пальцами. — Она морщится при воспоминании. — Но он убедительно твердил, что начальству ещё ничего не рассказал.       — И после него никто больше не приезжал в Розленд ради расследования, — бросаю я ей. — Значит, больше никто не в курсе.       — Джордж?       — Он врёт, — рычит Григгс. — Если он никому не говорил, то его дружок-верзила кому-то точно сказал.       «Сейчас. Сейчас. Сейчас». Я готовлюсь к боли и уже собираюсь резко дёрнуть руки вверх, чтобы раскрыть нож, когда Кристи говорит:       — Может, пора менять подход. Приведи старика. — Она встаёт и отодвигает свой стул.       Эйб начинает дрожать. Его рука соскальзывает, нож захлопывается, перерезая кожу между моими пальцами. Нож падает на пол. Я нащупываю его и сгребаю, но Григгс уже хватает Эйба за воротник и поднимает. Тот кричит, когда его шевелят, боль в его руке, должно быть, адская.       — Оставьте его! — выкрикиваю я, мой голос надрывается. — Не трогайте его!       — Тогда скажи то, что мы хотим знать.       — Я сказал! Никто больше не знает!       Григгс срывает с Эйба кляп и бросает старика на живот прямо передо мной, его руки остаются связанными за спиной. Старик глухо стонет и поворачивает голову ко мне. За короткий миг, что мы смотрим друг на друга, по его лицу пробегает множество эмоций.  Среди них гнев и ярость. Боль и трепет. Но затем всё они исчезают, когда его взгляд становится жёстким, а челюсть сжимается. Эйб, которого я вижу теперь, — это тот самый Эйб, которого я знаю. Сильный мужчина, что поддерживал меня и моего отца до меня. Он...       Нет.       — Оставьте его в покое!       Кристи протягивает Григгсу мой кольт. Он отставляет ружьё, прислонив его к стулу, вынимает магазин пистолета для проверки и снова ввозвращает на место. Затем он опускается на колени и прижимает дуло к левому виску Эйба.       Нож. Мне нужно открыть нож. Я сжимаю тыльные стороны ладоней вместе. Держу нож между двумя пальцами левой руки и пытаюсь схватить лезвие, зажимая его костяшками правой руки.       — Кто ещё знает? — требует Кристи.       — Никто, — хриплю я, нож снова скользит.       Григгс вдавливает пистолет в висок Эйба.       — С кем еще ты говорил? — рычит он.       — Ни с кем! — кричу я, снова крепко держа нож.       — Отвернись, — произносит Эйб спокойным голосом. — Отвернись, Бенджи.       — Тихо ты, — с трудом выдавливаю я. — Пожалуйста. Прошу, просто отпустите его. Больше никто не знает. Клянусь. Я бы вам сказал, если бы кто-то знал. Клянусь.       Мои костяшки пальцев задевают лезвие, и я тяну. Нож не открывается.       — Ты лжешь, — настаивает Кристи, отступая на шаг назад. — Ты хочешь видеть, как он умирает у тебя на глазах?       — Бенджи, — говорит Эйб. — Отвернись.       — Пожалуйста. О, Боже, пожалуйста. Пожалуйста, поверьте мне. Я не буду лгать. Я не могу лгать. Кристи, ты же меня знаешь. Пожалуйста. Ты же не хочешь его убивать. Я сделаю всё, что ты пожелаешь.       Я снова тяну за лезвие, и нож открывается.       — Кто ещё знает? — рычит Григгс. — АТФ? ФБР? Твоя мама? Нина? Мэри?       При упоминании сестёр глаза Кристи темнеют, но она его не останавливает.       — Нет, — хриплю я. — Как я могу рассказать им то, чего сам толком не знаю? Возьмите меня вместо него. Пожалуйста.       — Бенджи, — мягко зовёт Эйб. — Послушай меня.       Я смотрю на него, и глаза начинает жечь.       — Они тебе не поверят, что бы ты ни говорил, — ровным голосом продолжает он. — Твои слова больше не имеют значения. Уже нет. Они зашли слишком далеко, чтобы отступить.       «Михаил! Господь! Вы, ублюдки! Помогите мне!»       — Не причиняйте ему вреда, — шепчу я. — Вы просто не можете.       Я полностью открываю нож и держу рукоятку между пальцами. Сгибаю руку, пока не чувствую, как лезвие упирается мне в запястье. Поворачиваю его, пока оно не касается пластиковой стяжки.       — Бенджи, отвернись, — велит Эйб. — Не смотри. Отвернись.       — Скажи нам то, что мы хотим знать! — орёт Григгс, снова тыча пистолетом в висок Эйба. — Я убью его прямо сейчас, если ты, блять, нам не расскажешь!       — Пожалуйста, — пытаюсь я снова. — Я никому ничего не говорил. Клянусь. Пожалуйста.       Кристи вздыхает:       —  Я думаю, он говорит правду.       — Нихера, — рявкает Григгс. — Он точно такой же, как его грёбаный отец.       — Бенджи, — зовёт Эйб. — Со мной всё будет хорошо. Знаешь почему?       Я качаю головой, слёзы текут по моим щекам. Я поворачиваю нож, пока лезвие не прижимается к моему запястью, и просовываю его между моей кожей и пластиком. Я режусь, и кровь стекает по запястью.       — Со мной всё будет хорошо, потому что я снова увижу её. Мою жизнь. Мою любовь. Мою Эстель. Я люблю тебя, малец, но я устал. Кажется, я устал уже давно. Я готов идти домой. Знаю, что обещал тебе, но всё будет хорошо.       — Нет, — стону я. — Ты не можешь уйти. Ты не можешь оставить меня здесь одного.       — Последний шанс, — бросает Григгс.       — Ты никогда не был и не будешь один, — уверяет Эйб. — Твой отец всегда был с тобой. И ты знаешь, что Кэл всегда был с тобой. Всегда. Когда я встречу твоего парня, я скажу ему, что ты скоро с ним увидишься. И когда ты будешь готов, мы будем ждать тебя с распростёртыми объятиями.       — Кому. Ты. Рассказал? — угрожающе тихо спрашивает Григгс.       Всё, что я мог бы сказать Григгсу, не имеет никакого значения, и потому я произношу лишь то, что по‑настоящему важно.       — Я люблю тебя, старик.       — Я знаю, — отвечает Эйб с широкой улыбкой. — Отвернись, Бенджи. Ради меня. Пожалуйста. Закрой глаза и отвернись.       Нож падает на землю позади меня. Я отворачиваюсь, тяжело дыша.       — Джордж, подожди, — неуверенно вступает моя тётя.       — Нет, — отрезает Григгс. — Пора положить этому конец.       — Я иду, Эст, — произносит Абрахам Дюфри с облегчением в голосе. — Я возвращаюсь домой. Я скучал по тебе, Господь знает, как сильно скучал. Отче наш, сущий на небесах…       — Джордж, не…       — …да святится имя Твоё…       — С меня хватит этой херни!       — …да придёт Царствие Твоё…       Я крепко зажмуриваю глаза и кричу.       — …ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ…       Выстрел в хижине звучит глухо. Дождь заглушает эхо.