воспоминания словно ножи
22 марта 2026 г., 10:00
На третий день после смерти отца я очнулся от тяжёлого сна. Я чувствовал себя разбитым, глаза слиплись и не хотели открываться. Я простонал вслух. Меня мучила жажда. В животе урчало. Во рту стоял кислый привкус. А потом всё обрушилось разом. «Его больше нет».
Эта мысль вспыхнула, как взрыв во тьме, меня вывернуло разок, и лишь тогда я вспомнил, что за последние три дня меня усыпляли трижды, и каждый раз я просыпался с криком. В истерике. В бреду. Я пытался наброситься на мать. В первый день она сидела рядом с моей кроватью, и, открыв глаза, я попытался кинуться на неё, уверенный, что всё случившееся — её вина. Этот поступок не был осознанным. И в нём не было логики. Меня накрыла волна тьмы, и я не понимал, что творю. Я знал только то, что она была той, кто мне сообщил о его смерти; следовательно, именно она и была причиной случившегося.
Поэтому, открыв глаза на третий день, я постарался держать чувства под контролем. Я не хотел снова засыпать. Мне не хотелось дрейфовать во тьме. Я хотел чувствовать боль, хотел, чтобы она жгла. Хотел, чтобы горе сжимало сердце стальным обручем, потому что только так я мог быть уверен, что всё по-настоящему. Пребывание во тьме сбивало с толку. Тьма обманывала. В ней всё казалось таким лёгким. Если бы я задержался там надолго, я мог бы никогда не захотеть возвращаться.
— Не спеши, — произнёс голос. Он был мне знаком.
Я повернул голову вправо. Я лежал в своей комнате в Большом Доме. В своей постели. Спина ныла. Я промок от пота. Мне нужен был душ. Нужно было размять руки и ноги. Нужно было выбраться из-под одеяла.
— Просто дыши, — сказал Эйб, словно мог читать мои мысли. Он сидел в кресле рядом с кроватью и смотрел на меня печальными глазами. В комнате больше никого не было.
— Воды, — прохрипел я. — Хочу пить. Пожалуйста.
Старик кивнул, поднялся с кресла и скрылся из виду. Через мгновение я услышал, как в ванной зашумела вода. Только тогда я позволил слезе скатиться из уголка глаза. Она пробежала по переносице и упала на подушку. На секунду мне захотелось попросить, чтобы меня снова усыпили, чтобы доктор Хьюард вернулся и сделал мне ещё один укол, после которого я мог бы вновь отправиться в темноту и снова в ней дрейфовать. Я оттолкнул эту мысль, и туман лекарств в голове начал рассеиваться. «Слишком легко, — подумал я. — Сбежать было бы слишком легко».
Краем глаза я заметил вспышку синего света — тёплого и яркого. Я повернулся, но там ничего не было. Я решил, что это побочный эффект от успокоительных.
Эйб вернулся, помог мне усесться на кровати. Он протянул мне стакан воды и потом снова опустился в кресло, тяжело вздохнув.
— Где она? — наконец спросил я, тишина слишком давила.
Ему не нужно было уточнять, о ком речь.
— С Трио, — тихо ответил он. — Кристи сказала, что они подумывают остаться здесь. Хотя бы на время. Помочь с Лолой. И с тобой.
— Со мной не нужно нянчится, — огрызнулся я. — И с ней тоже. Только не им. Я позабочусь о маме. Нам не нужна помощь.
Его слова были колкими, но тёплыми:
— Бенджи, последние несколько дней ты не был в состоянии заботиться о ком-либо.
Я промолчал. Он был прав, бесспорно. Я отвернулся. Всё тело ломило, будто боль въелась глубоко в кости.
— Похороны уже были? — хрипло спросил я.
— Конечно нет. Лола никогда не провела бы их без тебя. Ты должен быть там.
— Он всё ещё… — Я замолчал, не в силах договорить.
Эйб понял, о чём я хотел знать.
— Да. Он всё ещё в морге. Им… им нужно было убедиться, что со Здоровяком Эдди всё было в порядке. Ты понимаешь?
Да. Да, я понимал. Им нужно было убедиться, что с ним всё в порядке, поэтому они вскрыли его тело и копались внутри. В поисках истины они осквернили тело моего отца. Это сделал доктор Хьюард? Нет, не думаю. Вероятнее всего, это был судмедэксперт — тот, кого не было в городе в день, когда я увидел отца в том морозильнике. Я кивнул Эйбу и спросил его, что они нашли, потому что они обязательно должны были что-то найти. Оно точно должны были что-то обнаружить, потому что отец оставил бы меня лишь в том случае, если бы его заставили. Его смерть не могла сводиться к банальному несчастному случаю. Он не съехал с дороги из-за мокрого асфальта. Он не вильнул, уклоняясь от выскочившего на дорогу оленя. Нет. Чтобы стереть моего отца с лица земли, потребовалось бы нечто куда более тёмное. Заговор с целью его устранить. Они обязательно что-нибудь найдут, потому что Здоровяк Эдди был слишком велик, чтобы погибнуть из-за обыденной автокатастрофы.
— Что они нашли? — потребовал я от Эйба ответа.
Тот покачал головой.
— Они пока ничего не сказали. Анализы требуют времени. Токсикология, проверка крови. Они должны убедиться, что в момент аварии в его организме не было алкоголя или наркотиков.
«Перестань говорить «авария», старый чёрт. Это была не авария».
— Здоровяк Эдди был не таким, — резко бросил я. — Он бы никогда не поступил так глупо.
— Я знаю, Бенджи. Это формальность. Им нужно проверить. Чтобы быть уверенными.
«Утром мне нужно съездить в Юджин. Встречусь там с парой старых друзей. Вернусь после обеда».
— Он сказал мне, что вернётся, — пробормотал я, снова постепенно замыкаясь в себе. — Он сказал, что вернётся.
— Я знаю, парень. Здоровяк Эдди всегда держал слово. Я уверен, он бы вернулся, как только смог.
Мы помолчали некоторое время. Затем:
— Я её ударил? — спросил я тихим голосом.
Эйб вздохнул и взял меня за руку. Его старая кожа была такой мягкой, когда соприкоснулась с моей.
— Нет. Напугал её — да. Но ударил? Нет. Ты до неё не дотронулся, хотя очень старался. Доктор Хьюард куда проворнее, чем кажется, моё ему почтение.
В его голосе не слышалось упрёка, но мне всё равно нужно было, чтобы он понял.
— Я не был… Я не хотел причинить ей боль, — начал я. — Она… она была той, кто сообщил мне. И я не могу перестать думать, что это она его у меня отняла.
— Но это не так, — заметил он. — Лола ни в чём не виновата. Ей так же больно, как и тебе, Бенджи, и ты нужен ей так же сильно, как и она нужна тебе.
Конечно, он был прав, но упрямство жгло.
— У неё есть Трио, — пробормотал я с горечью.
— Как и у тебя, но это не одно и то же. Трио будут любить тебя и поддерживать, но они никогда не смогут полностью понять, через что проходите ты и твоя мама.
И вдруг на меня нахлынула скорбь, и я почувствовал себя ужасно.
— Но ты можешь, так? Ты понимаешь. Ты пережил то же, что и мы.
Эйб опустил взгляд на свои руки.
— Это настоящий трэш, — тихо произнёс он.
Я фыркнул. Точнее и не скажешь.
Он не поднимал на меня глаз, когда продолжил:
— Я знаю, что тебе будет тяжело, парень. Господь видит, я знаю. Люди будут говорить тебе красивые слова о том, что Здоровяк Эдди теперь покоится с миром. Что он теперь с Богом, и на него нисходит всё великолепие рая. Они скажут, что нужно помнить хорошие моменты его жизни, чтобы обрести хоть какое-то утешение. Может, они правы. Возможно, это правильный путь. Может, именно так и надо делать. Может, и впрямь надо вспоминать, каким замечательным был твой отец, как сильно он тебя любил. Как сильно ты любил его. Может, воспоминания помогут тебе пережить самый тёмный час. Может, их хватит.
У меня перехватило дыхание.
— Но знаешь, что? Их может быть совсем не достаточно. Ты будешь злиться. Ты будешь грустить. Тебе будет казаться, что мир рушится, и ты ничего не можешь с этим сделать. После… после смерти моей жены я был потерян. Очень долго. Эстель была для меня всем, и я не знал, как жить без неё. Иногда я забывал, что она умерла, и поворачивался, чтобы что-то ей сказать, но только лишь приходилось вспоминать заново про её потерю. И каждый раз, когда я вспоминал, это было так же сокрушительно, как в первый раз. Люди говорили мне свои красивые слова, выражали сочувствие, но я не хотел их слышать. Они не понимали, что она была моей и её больше нет.
Я начал плакать.
— И вот однажды Здоровяк Эдди зашёл ко мне и сказал, что просто хочет посидеть со мной на веранде, и если я захочу поговорить, он будет рядом. А если нет — мы можем просто посидеть. И так он и делал. День за днём. Всегда во время своего обеденного перерыва. Сорок минут. Каждый день. И большую часть времени мы молчали. Мы просто сидели, позволяя миру идти своим чередом, и мне было этого достаточно.
— Но потом тишина стала невыносимой, и я начал говорить, открыв ему все свои страхи. Я рассказал ему обо всём в ней, по чему я скучал. Сказал, что она была самой чудесной женщиной на свете и что каждый день, проведённый с ней, я всё ещё не мог поверить, что она выбрала меня среди всех остальных. У меня не было денег. Я не был красавцем. Я не был самым остроумным или утончённым. Но всё же она выбрала меня, и я понятия не имел почему. И знаешь, что ответил мне Здоровяк Эдди, Бенджи? Знаешь, что он мне сказал?
Я закрыл лицо руками.
— Он сказал, что воспоминания словно призраки, и они будут преследовать тебя, если ты им позволишь. Он сказал, что нормально, если тебя какое-то время будут преследовать воспоминания, потому что это единственный способ по-настоящему пережить горе. «Но нельзя позволить им утопить тебя, Эйб, — говорил он мне. — Придёт время, когда вокруг тебя останутся одни призраки, и тогда ты можешь уже не найти дороги обратно».
Эйб поднялся с кресла и положил руки мне на плечи.
— Так что скорби, Бенджи. Господь знает, что ты имеешь право горевать. Как можно не горевать? Здоровяк Эдди был величайшим человеком, которого я когда-либо знал. Я без колебаний скажу, что он был мне как сын. Чёрт возьми, он и был моим сыном. И поэтому я страдаю. Я страдаю, потому что он был моим сыном. И твоя мать страдает, потому что он был её мужем. Весь этот город страдает. Но ты? Бенджи, ты страдаешь, потому что потерял отца. Здоровяк Эдди, может, многое значил для всех нас, но тебе будет труднее всего. Он был для тебя больше, чем отцом, я это знаю. Он был твоим другом. Я не видел, чтобы какой-нибудь мальчик так любил своего папу, как ты любил его, и он любил тебя так же. Так что если в твоём сердце когда-нибудь появится сомнение, помни: Здоровяк Эдди любил тебя. Любил, парень, потому что ты был его. Так что горюй. Ты скорбишь, выпускаешь яд и вспоминаешь его. Но не забывай: воспоминания словно призраки, и они могут утопить тебя, если позволишь. Это не то, чего бы Здоровяк Эдди хотел от тебя. Для тебя.
Я вслепую вцепился в него, ощущая кости под его тонкой кожей.
— Ты поможешь мне? — выдохнул я. — Пожалуйста, скажи, что поможешь. Я не справлюсь один.
Он прижал подбородок к моему лбу и крепко обнял.
— Даю слово, — тихо пообещал он. — Я с тобой, парень. Я с тобой.
***
Они уходят после того, как шериф стреляет Эйбу в голову, Кристи выглядит почти ошеломлённой, а Григгс огрызается на неё и машет пистолетом в мою сторону. Грохот выстрела оборвал мой голос, и я осознал, что больше не могу ни говорить, ни даже издать хоть какой-то звук. Дыхание со свистом вырывается у меня из горла, пока Григгс рычит на Кристи, требуя дать ему довести дело до конца и утверждая, что он всего лишь делал то, на что она уже больше не была способна. Она что, хочет, чтобы их всех посадили? Хочет, чтобы вся работа пошла к чёрту? У неё нет времени ответить: звонит её телефон, издавая пронзительный звук, который совершенно чужд кошмару, царящему в этой лачуге. — Алло? Вы уже возвращаетесь? Насколько вы близко? Дерьмо. Вам надо было подождать, пока проклятый ливень закончится! Теперь уже поздно. Просто приезжайте сюда как можно быстрее. — Она завершает звонок и говорит Григгсу, что им нужно закончить в пещерах. — Оставь его здесь, — бросает она, не глядя на меня. — С ним разберёмся позже. Григгс оглядывается на меня и выходит вслед за ней под ливень, выключая свет. Голые лампочки под потолком гаснут, и остаётся только тусклый огонёк фонаря на столике у двери. Я сползаю по стене и ложусь на пол, насколько позволяют связанные за спиной руки. Я не в силах осмыслить то, что только что произошло. Мой старый друг лежит на полу в нескольких шагах от меня. Он лежит на животе, голова по-прежнему повёрнута ко мне. Глаза закрыты, рот приоткрыт так, что видны слегка пожелтевшие зубы. Не будь круглой раны на виске, из которой медленно течёт кровь, и не будь его руки всё ещё связаны за спиной, а ноги стянуты, он выглядел бы так, будто просто уснул. В неловкой позе, конечно, но всё же кажется, будто он лишь спит. Сон сейчас звучит заманчиво. Интересно, что будет, если я закрою глаза. Я устал. Кажется, я уже выдохся. Кэла больше нет. Эйба больше нет. Здоровяка Эдди давно уже нет. Всё, к чему я прикасаюсь, у меня отнимают. Все, кого я люблю, умирают. Это вопрос времени, когда очередь дойдёт до моей матери. До Мэри. До Нины. До Кристи, хотя в моих мыслях она уже не та, кем была. Все, кого я люблю, исчезнут, а я всё ещё буду здесь, в этой лачуге посреди леса, пока непроглядный ливень разъяряет реку, заставляя её выходить из берегов. Михаил говорил, что всех нас испытывают, что нас всех испытывают, и именно так мы обретаем веру. Как ещё мы познаем, что такое любовь, если её не потеряем? Я знаю, что такое любовь. Мне не нужно терять её, чтобы познать её. Я знаю, что такое вера. Мне не нужно подвергаться испытанию, чтобы её обрести. Бог и его игры теперь за гранью моего понимания. У меня теперь даже нет желания молиться, да и вряд ли эту молитву кто‑нибудь услышит. «Воспоминания словно призраки. Воспоминания словно ножи». Но я устал. Так сильно устал. Я чувствую, как силы покидают меня, и думаю, не впадаю ли я в шок. Было бы неудивительно. Со мной произошло слишком много шокирующего. Я тихо смеюсь над своей мыслью, мой истощённый разум находит иронию в этих словах. Потолок надо мной выглядит так, будто может обрушиться в любую минуту. Вода в реке поднимется так высоко, что выйдет из берегов и накроет меня своим мутным течением. Утонуть было бы так легко. Я не хочу больше видеть потолок. Не хочу больше видеть спящее лицо Эйба. Я просто хочу закрыть глаза. И я их закрываю. Тьма. Я запрокидываю лицо к потолку. Отец поёт: «Порой я плыву по речному пути…» Я подхватываю: — Словно к воде прикован навек. Отец: «А порой камни наполняют карманы мои, о Господь…» Я: — И в этой реке я тону. И в тот миг, как я произношу последнее слово, капля воды падает с потолка прямо мне на язык. Она скользит к моему горлу, оставляя влажный след… проснись …за собой. По вкусу она не похожа на дождь. И на ржавчину с крыши, по которой она соскользнула, тоже не похожа. По вкусу она похожа на… проснись проснись …реку, на реку из моих снов, на ту реку, в которой утонул мой отец, на ту реку, где покоится тело Кэла. У неё вкус скорби и кожи. Гнева и костей. Это вкус всего, что я когда-либо хотел сказать тем, кого больше нет. Это вкус «я люблю тебя». Это вкус «я скучаю по тебе». Это вкус «я так злюсь, что тебя больше нет». Это вкус… проснись бенджи проснись кэл проснись проснись …раскаяния. Вкус осознания, что домой уже не вернуться. Но прежде всего это вкус силы. — Проснись! — кричит голос в хижине. Глубокий голос. Знакомый. Громкий. Злой. Он здесь, рядом со мной, но я не могу. Я просто не могу. Я не хочу просыпаться. Не хочу открывать глаза. — Проснись! — рычит мой отец прямо у моего уха. Это неожиданно, и я вздрагиваю, распахивая глаза, уверенный, что увижу… моего папу отца чёртова здоровяка эдди …кого-то, стоящего надо мной, и пойму, что я больше не один, что воспоминания, словно призраки, восстали и стали телесными. Но его нет. Здесь никого нет. Я ёрзаю на полу, лихорадочно оглядываясь в поисках хозяина голоса, хотя знаю, кто это. Стоит мне повернуть голову, как острая боль пронзает палец. Я резко втягиваю воздух от неожиданности, боль охватывает всё тело и ум, перебивая все остальные страдания. Я перекатываюсь на живот, подальше от стены, пытаясь разглядеть, обо что порезался. Подарок Эстель своему мужу лежит у стены. — Проснись, — шепчу я. — Мне надо проснуться. «Да, парень, — произносит в моей голове Эйб. — Тебе нужно проснуться. Потому что иногда всё, чего нам хочется, — это прыгнуть в реку и утонуть. Это легко. Это успокаивающе. Это тёплые объятия смерти. Но это и эгоистично. Это эгоистично и ничего не решает, а ты не такой. Так что проснись». Я не хочу здесь умереть. Я не могу здесь умереть. Я должен рассказать людям то, что знаю. Я должен рассказать всему миру, что произошло. Если не ради моего отца, то ради Кэла, который всего лишь хотел защитить то, что было ему дорого. Ради Эйба, который заслуживал большего, чем умереть на грязном полу в разваливающейся лачуге посреди леса. Они заслуживают большего, и только я могу им это дать. А потом я смогу уснуть. И тогда я отдамся течению реки, позволяя ему унести меня прочь. «Словно призраки», — говорит мой отец. «Словно ножи». Я ложусь на бок, считаю до трёх и рывком поднимаюсь, садясь и упираясь ногами в пол. Лодыжка пронзительно кричит, но я её игнорирую. Боль ничто. Ничто по сравнению со всем остальным. Я усаживаюсь и на мгновение перевожу дыхание. Воздух в хижине душный и горячий, щелей в стенах недостаточно для вентиляции. Ещё одна капля падает мне на голову и стекает по лицу. Дождь грохочет по металлической крыше, и этот звук похож на ревущую реку. Я прижимаюсь спиной к железной стене и нащупываю в кармане раскрытый перочинный нож. Пальцы касаются лезвия, я веду по нему, пока не достигаю рукояти. Я проворачиваю нож в пальцах так, чтобы остриё смотрело вверх. Мои пальцы липкие от крови, пота и грязи. Нельзя, чтобы нож выскользнул. Не сейчас. Не знаю сколько у меня времени, но его явно немного. Я прижимаю лезвие к запястью и скольжу им по коже, подводя под пластиковую стяжку. Оно врезается в уже рассечённую кожу, и я стискиваю зубы. Это ерунда. Боль ничтожна, твержу я себе. Я проходил и через худшее. Я прохожу через худшее прямо сейчас. Жгучая боль от ножа, входящего в мою плоть? Это ерунда. Но боль нарастает, когда я проворачиваю нож, пока его кромка не упирается в запястье, а острый край — в пластик стяжки. Кровь стекает по моим пальцам. Я закрываю глаза и стараюсь представить свои руки за спиной. Вместо того чтобы думать о вреде, который причиняю своему запястью, я сосредотачиваюсь на том, что нужно сделать, чтобы всё получилось. Сжимаю рукоять так, что костяшки белеют. Сквозь шум дождя доносится звук. Низкий гул. Луч света прокатывается по хижине, пробиваясь сквозь щели в металлических стенах. Слышится шум шин по гравию. Резкий визг тормозов. Машина, и, судя по звуку, большая. «Мало времени, — говорю я себе. — Очень мало. Ты это сделаешь? Сделаю». Я сжимаю нож изо всех сил, делаю глубокий вдох и начинаю двигать рукой, пытаясь вдавить лезвие в пластик, а не в плоть, но расстояние слишком мало. Каждый пилящий рывок снова и снова режет запястье, остриё впивается в руку. Кровь течёт сильнее. Я стискиваю зубы и давлю снова. Резкая боль заставляет мои глаза наполниться слезами. Я даже не знаю, работает ли моё усилие. Не знаю, режет ли вообще подарок Эстель пластик. Может, нож слишком тупой. Может, пластик слишком прочный. Может, я просто кромсаю себе руку. Это не сработает. Это не… Стяжка чуть поддаётся. Пилить становится труднее, потому что нож вгрызается в пластик. Давление на запястье ослабевает. Получается. Я снова пилю, и слёзы текут по лицу, когда моя плоть опять разрезается. Ещё больше крови заливает мои пальцы и рукоять ножа. Стяжка поддаётся ещё. Кровь течёт по костяшкам, нож режет глубже, и я думаю, что вот‑вот… Нож выскальзывает из руки и падает на пол. Я тянусь и хватаюсь за рукоять. Грязь с пола смешивается с кровью на ладонях. Я пытаюсь удержать нож, снова повернуть, но пальцы скользят. Роняю его и тру руки о джинсы, о рубашку. Мне не удаётся сделать их достаточно сухими, чтобы снова держать нож. Дверь лачуги дребезжит. Я замираю, ожидая, что её откроют. Не открывают. Это просто ветер. Стяжка надрезана, но не до конца. Я пробую развести руки. Боль застилает глаза серой пеленой, но есть подвижка, пластик тянется. Я снова свожу запястья. Руки залиты кровью. Я не знаю, насколько сильно себя порезал. Эйб всё ещё лежит передо мной, но он не спит. Не по-настоящему. Зрение снова сужается до туннеля, и я бьюсь головой о стену, гром заглушает гул металла. Ударяюсь головой ещё раз. И ещё. И ещё. Новая боль прорезает туман. Я не сплю. Я жив. Я не в реке. Я закрываю глаза, руки дрожат. Зная, что будет, если это не сработает, я набираю воздух и дёргаю руки в стороны изо всех оставшихся сил. Напряжение в руках адское, мышцы горят и сводит судорогой. Я запрокидываю голову, ударяясь о стену. Стискиваю зубы и тяну ещё, стяжка сильнее врезается в кожу. Кажется, голова сейчас взорвётся, а глаза вылезут из орбит. И когда мне уже кажется, что больше не вынесу, я нахожу в себе последние крохи сил и дёргаю ещё чуть-чуть. Путы вокруг правой руки рвутся. Я опускаю ладони на колени и вскрикиваю от покалывания крови, вновь циркулирующей в руках, подобно глубокой вибрации. Прижимаю раненое запястье к груди и раскачиваюсь, стукаясь затылком о стену. Мне кажется, что это сон и лопнул не пластик, а мой рассудок. Это не может быть правдой, я всё ещё связан и сижу в этом грязном месте. Я открываю глаза. Я свободен, хотя кожа на правом предплечье изрезана. Кровь не хлещет, а сочится, значит, порезы не такие глубокие, как казалось. Я поднимаю нож и отрезаю полоску от рубашки. Аккуратно перевязываю ей запястье, продевая концы и затягивая узел. Один конец тяну зубами, другой — здоровой рукой. Боль адская, и на глаза наворачиваются слёзы. Ткань не останавливает кровь полностью, но её должно быть достаточно. Пока. Я перерезаю стяжки на ногах, затем закрываю нож и убираю в карман. Поднимаюсь, пошатываясь, ноги ещё немного онемевшие. Осторожно обхожу Эйба, не желая причинять ему лишней боли («Потому что он спит», — говорю я себе). Подхожу к двери лачуги и смотрю сквозь щели. Ещё светло, но свет тусклый, скрытый чёрными тучами. Дождь льёт так, как я не видел никогда. Свежий воздух, проникающий сквозь щели, — лучшее, что я когда-либо ощущал. Я делаю глубокий вдох, но слишком резко, и меня начинает трясти кашель. Грудь пронзает боль, и я задаюсь вопросом, не сломал ли я ребро. Когда кашель проходит, я снова смотрю в щели, но ничего не вижу. Не могу вспомнить, откуда донёсся звук подъезжающего автомобиля. Если честно, возможно, я его себе нафантазировал. Нужно выбраться и сориентироваться. Если рядом те пещеры, которые мне известны, значит, я к северу от реки и от того места, где упал Каллиил. Пещеры закрыты столько, сколько я себя помню. Раньше туда никто не ходил, никому до них не было дела. В них нет ничего: ни полезных ископаемых (с тех пор как всё золото было добыто), ни рисунков на каменных стенах от индейцев ампква, живших здесь столетия назад. Ничто в этих пещерах не должно было быть особенным, уже нет. Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужно вернуться в город. По небу проносится гром. Молния на миг освещает тёмные тучи. «Конечно, — думаю я. — Конечно, ливень не утихнет. Это же испытание, помнишь? Испытание Божье, и он собирается заливать землю, пока нас всех полностью не затопит. И как только земля скроется под водой, Странные Мужчины утянут нас во тьму, и мы познаем, что такое настоящая любовь. Что такое настоящая вера». Я трясу головой, пытаясь отогнать эти странные мысли. Меня качает. Я так устал. Может, мне стоит лечь рядом с Эйбом. Ненадолго. Просто вздремнуть. Может, это… Рука ложится мне на плечо. Чьё-то дыхание касается моего затылка. Запах самой тёмной земли. Я резко оборачиваюсь. Никого. — Знаю, — бормочу я. — Знаю. Я снова вынимаю нож из кармана и раскрываю его. Кладу ладонь на дверь. — Я вернусь за тобой, — говорю Эйбу. — Я не оставлю тебя здесь, обещаю. Я вернусь и отвезу тебя домой, и мир больше нас не тронет. Тот не отвечает. Я медленно приоткрываю дверь. Порыв холодного воздуха приятно обжигает мою раскалённую кожу. Лицо мгновенно промокает и зябнет. Это развеивает остатки тумана в моей голове. Воздух кажется чистым и лёгким. Хочется сорваться с места и бежать, но лодыжка, боюсь, не выдержит. А с моей удачей мне ещё и пулю в спину всадят. Дверь открывается шире, и передо мной раскидывается лес, спускающийся по крутому холму. Вниз по склону и слева от меня ничего не видно. Я смотрю вправо и вижу дорогу. На ней припаркован большой грузовик, задом подогнанный к скале, которая вздымается среди леса. У задней части грузовика стоят трое мужчин. Я втягиваю голову обратно в лачугу. Похоже, один из них — Григгс. Двух других я не узнаю, но под таким дождём трудно что-то разглядеть. Я снова закрываю дверь и подхожу к стене, что смотрит на грузовик. Оттаскиваю несколько мешков с мусором, набитых пустыми пластиковыми бутылками. Запах от них почти сбивает с ног. Я заставляю себя не отключаться и отшвыриваю со своего пути ещё один мешок. В этой стене зияет крупная трещина, почти у самого пола. Я медленно опускаюсь на колени, игнорируя боль во всём теле, и прижимаю лицо к щели. Григгс стоит ко мне спиной, его шляпа шерифа и форма различимы даже сквозь ливень. Двое других мужчин стоят лицом ко мне и внимательно слушают то, что тот им говорит. Григгс жестами подчёркивает каждое своё слово, а потом указывает в сторону лачуги. Незнакомцы смотрят через его плечо с очевидным интересом. Я замираю, чувствуя, как их взгляды будто скользят по мне, и хотя я уверен, что они не могут меня видеть, кажется, что они смотрят прямо на меня. Они снова поворачиваются к Григгсу, который постукивает по своим часам. Один из мужчин качает головой и говорит что-то, что шерифу явно не нравится. Григгс хватает его за ворот и с силой швыряет к борту грузовика. Потом выхватывает мой кольт из кармана и прижимает дуло к его голове. Третий мужчина просто стоит, скрестив руки, и время от времени поглядывает на лачугу. Тот, кого прижали к машине, пытается вырваться. Шериф рычит ему в лицо и вдавливает ствол в висок, и мне стоит невероятных усилий… отвернись бенджи отвернись …чтобы сдержать поднимающуюся ярость. Мне хочется вышибить дверь и броситься на Григгса, разорвать его на куски. Я скрежещу зубами и вонзаю ногти в ладони, стараясь удержаться, остаться в реальности. Красную пелену, готовую затуманить мой взгляд, удаётся сдержать, по крайней мере, пока. Григгс отпускает мужчину и делает шаг назад. Шериф машет пистолетом в сторону задней части грузовика. Двое незнакомцев качают головами, но, похоже, делают то, что он велит. Они подходят к кузову и открывают большую заднюю дверь. Опускают длинный металлический пандус и ставят его на землю. Григгс говорит ещё что-то и исчезает за машиной. Двое мужчин остаются, склонившись друг к другу. Я слишком далеко, чтобы разглядеть шевелятся ли их губы, но кажется, будто они переговариваются. Они снова смотрят на лачугу и идут вслед за шерифом. Грузовик. Без охраны. Фары включены. Ключи всё ещё могут быть в замке зажигания. — Я вернусь за тобой, — шепчу я Эйбу, поднимаясь. Его лицо отвёрнуто от меня. Я заставляю себя не смотреть на кровавую дыру в голове. — Ты не останешься здесь. Я вернусь. Сердце сбивается с ритма, но я глушу это ощущение. Я снова подхожу к двери медленно приоткрываю её и высовываю голову. Вокруг никакого движения. Я выхожу под дождь и мгновенно промокаю до нитки. Пробираюсь вдоль стены лачуги, пока не дохожу до угла. Сделав глубокий вдох, я поворачиваюсь, прижимаюсь животом к стене и выглядываю за угол. Грузовик стоит у края дороги. Фары всё ещё горят. Чуть выше в скале зияет тёмная дыра. Вход в пещеру. На потолке в качестве освещения развешаны гирлянды, уходящие вглубь, вход пуст. Я осторожно переношу вес на больную лодыжку, проверяя её состояние. Боль есть — жгучая, но терпимая. Выскользнув из-за угла лачуги, я оказываюсь на виду и чуть не падаю. У стены стоят четыре белых баллона с пропаном, такие, как подключают к грилям. Один начинает заваливаться на другие, я бросаюсь вперёд и хватаю его, не давая баллонам рухнуть. Скорее всего, звук не долетит до пещеры, но рисковать я не собираюсь. Баллон тяжёлый. Он полный. Я ставлю его на место и снова смотрю на вход в пещеру. Всё ещё никого. «Сейчас. Давай сейчас». Дерьмо. «Сейчас!» Я срываюсь с места и бегу так быстро, как только могу, прихрамывая и подпрыгивая, стараясь не нагружать лодыжку. Дождь хлещет в лицо, крупные капли почти ослепляют. Ветер бушует. Надо мной небо прорезает раскат грома. Ещё сорок футов. Грудь болит. Тридцать. Эйб и Кэл мертвы. Двадцать. Пусть ключи будут в машине. Десять. Лицо Кэла перед тем, как он упал с моста. Пять. «Отвернись». Я врезаюсь в пассажирскую дверь почти на полном ходу. Лихорадочно дёргаю дверную ручку. Она мокрая, пальцы соскальзывают. Я дёргаю ещё раз. И ещё. Заперто. Не раздумывая, я разворачиваюсь и оббегаю грузовик спереди, ослеплённый вспышками фар. Я добегаю до водительской двери и хватаюсь за ручку, но в этот момент сквозь дождь до меня доносится рокот голосов от входа в пещеру, который мне отлично виден. Я замечаю движение в глубине пещеры. Я почти цепенею, но голос отца шепчет: «Двигайся, двигайся, двигайся». Я не успею ни подняться на склон, ни вернуться к лачуге. И я не могу рисковать, открывая дверь. Если она заперта, меня схватят. Если она окажется открытой, они меня заметят. Голоса приближаются. Я падаю на землю и закатываюсь под грузовик. Моё дыхание становится всё более беспорядочным, я почти начинаю задыхаться. В спину впивается большой камень. Звуки шагов и голосов оглушают. Пульс в шее бьётся, как молот. Несмотря на холод и дождь, меня снова прошибает потом. Я смотрю на днище машины, вдыхая запах металла и масла. Я не могу разобрать, что они говорят, пока они не подходят ближе к грузовику и не поднимаются по металлическому пандусу. — Я всегда знал, что Григгс ебанутый, — говорит низкий бас. Второй голос, который звучит как высокий писк, отвечает: — Да, это вообще жесть, чувак. Даже босс, кажется, слегка в ахуе. — Ах, да плевать, — фыркает Низкий Бас. — Лучше пусть несколько человек сдохнут, чем мы сядем. Я в тюрягу больше не вернусь. — Не знаю, — нервно тянет Высокий Писк. — Каким человеком нужно быть, чтобы всерьёз задуматься о том, чтобы пустить пулю в собственную родню? Он же ещё пацан! — Она уже однажды гробила родню. Не дай боссу тебя обмануть. Она бездушная сука, уж поверь. — Что? В смысле? Пауза. Потом: — Иди сюда. — Я слышу, как они двигаются надо мной и спускаются по пандусу. Я приподнимаю голову и вижу, как их ноги обходят грузовик, направляясь к пассажирской двери. Задняя часть грузовика частично скрывает их от взгляда из пещеры. — Это было ещё до тебя, чувак, — чётко произносит Низкий Бас. — Тот пацан в лачуге? Его батя выяснил про всю нашу схему. Про босса не знал, но про Григгса и Уокена был в курсе. Она подслушала, как он говорил с ФБР по телефону. — Ох, дерьмо, — выдыхает Высокий Писк. — Тот мужик… которого Трейнор…? — Чувак, к чёрту Трейнора, — бросает Низкий Бас. — Он был психом. Но да. Очевидно, это был тот же мужик из ФБР. В этот раз его вызвал пацан. Его батя уже общался с ним раньше. Трейнора ещё здесь не было, и она поручила сделать всё Григгсу. Холодок пробегает по моей спине. — Что сделать? — Устроить аварию, когда батя ехал на встречу с агентом. Вот Григгс и вытолкнул его с дороги, и он утонул в реке примерно в миле отсюда. Самое пиздецкое, что он был её шурином. Красная пелена застилает глаза. Я не могу её сдержать. Я сжимаю кулаки. — Господи, — выдыхает Высокий Писк. — Да это же полный пиздец, чувак. Зачем мы вообще опять влезли в такое дерьмо? — Деньги, — хмыкает Низкий Бас. — Всё из-за чёртовых денег. Но я этого пацана трогать не буду, чувак. Я тебе клянусь. Я даже не хочу здесь находиться, когда его грохнут. Маленький засранец может сдохнуть, но я не хочу это видеть. — А если она скажет нам идти туда после погрузки? — Пойдём. Закроем глаза. Вот только стрелять я не буду. Не могу делать такое дерьмо. Но пусть лучше он, чем мы. Кто вообще будет по нему скучать? — Но… разве это не делает нас соучастниками? Или типа того? — Хрен его знает, чувак. Я не юрист. Думаешь я на него, мать твою, похож? — Пошёл ты. Это не… — Высокий Писк внезапно замолкает. — Что? — спрашивает Низкий Бас — Что это на ручке? Ближайшая ко мне пара ног поворачивается носками ботинок к грузовику. — Чёрт, похоже на кровь. Ты что, ранен? — Думаю, я бы заметил, если бы истекал кровью. Я закрываю глаза, ощущая на ладонях липкую кровь. Я даже об этом не подумал. Дождь не смыл всё. Я жду, что Низкий Бас и Высокий Писк опустятся на колени и заглянут под машину. Они молчат, будто обдумывая то, на что смотрят, а я медленно вытаскиваю из кармана маленький нож. Если они меня найдут, чей‑то глаз я заберу с собой — это уж точно. И в тот миг, когда кажется, что больше не выдержу, раздаётся третий голос: — Вы что там застряли?! — рычит Григгс у входа в пещеру. — Живо за работу! Они спешно убегают обратно в сторону шерифа, а я приподнимаю голову и смотрю на их ноги. Все три пары ног разворачиваются обратно к пещере, Григгс огрызается на обоих мужчин, хотя слов я не разбираю. Мне приходится сдерживать себя, чтобы прямо сейчас не вскочить и не броситься за Григгсом, снова и снова вгоняя нож ему в шею, пока вся его кровь не зальёт пол пещеры и я не буду знать наверняка, что он мёртв. Он убил моего отца по приказу Кристи. Я убью их обоих собственными руками. «Очнись, — велит отец. — Очнись». Мне почти не хочется. Я хочу остаться в этом чёрно-красном тумане, пойти за ними в пещеру и убить их прежде, чем они убьют меня. Я хочу причинить им как можно больше вреда, прежде чем кто-нибудь вытащит пистолет и выстрелит мне в голову. Они должны страдать за то, что сделали. «Это испытание, — шепчет Кэл, и знакомый гул его голоса болезненно сжимает моё сердце. — Это испытание, Бенджи. Не поддавайся тьме. Ты не можешь туда идти». — Кэл, — стону я, закрывая глаза. Руки начинают дрожать. — Пожалуйста, Кэл. Вернись. Не оставляй меня. Пожалуйста вернись. В ответ я не слышу ничего, кроме дождя. Не думая, я выкатываюсь из-под грузовика и встаю. Дёргаю за ручку с водительской стороны, и дверь открывается. Внутри кабины тепло. Ключей нет ни в замке, ни на сиденье. Я откидываю солнцезащитный козырёк. Пусто. Ключей здесь нет. Они у Низкого Баса или у Высокого Писка. Это была ошибка. Я не могу использовать грузовик. Мне нужно убираться отсюда. Прямо сейчас. Сейчас же. Я закрываю за собой дверь так тихо, как только возможно. Вытираю рукавом кровь и грязь, оставшиеся на ручке. Обхожу машину спереди, сжимая в руке перочинный нож. Уже собираюсь вернуться к лачуге, но замираю. Если собираюсь сбежать, то по дороге идти нельзя. Меня будет слишком легко выследить. До города далеко, мост ещё дальше. Мне придётся пройти через лес к тому месту, где Кэл упал с неба. Где погиб мой отец. «Они всё равно могут догнать меня на грузовике, — размышляю я. — Я недостаточно быстр». Я сжимаю нож в руке и возвращаюсь к водительской стороне. Лезвие острое, за ним явно хорошо ухаживали. Эйб говорил, что никогда не позволит ему затупиться, потому что тогда это было бы словно запятнать память о жене. «Всегда держу его острым, — тихо сказал он мне однажды. — Это помогает мне помнить». — Спасибо, старик, — шепчу я вслух. Я крепче обхватываю рукоять и начинаю снова и снова втыкать нож в покрышку. На то, чтобы продырявить её уходит время — резина толстая. Но в конце концов, после многократных ударов по одному и тому же месту, нож пробивает шину насквозь. То же самое делаю ещё в трёх местах, воздух начинает шипеть, вырываясь наружу. Низкий Бас и Высокий Писк возвращаются, неся ящики, накрытые одеялами. Я приседаю у переднего бампера и жду, пока они снова не уйдут в пещеру. Как только они скрываются из виду, я прокалываю и левое переднее колесо. Полностью шины не сдуются — по крайней мере, не сразу, — но это замедлит их, когда они попытаются тронуться. Этого должно хватить. Пока что. Я ковыляю обратно к лачуге, двигаясь так быстро, как позволяет нога. Прохожу мимо баллонов с пропаном и прижимаюсь спиной к стене у двери так, чтобы меня не было видно ни от грузовика, ни от входа в пещеру. За хижиной, внизу по склону, тянется лес — огромный и угрожающий, словно самый большой лес, который я видел в жизни. Река примерно в миле отсюда, может, ближе. Я не знаю, сколько у меня времени, прежде чем они вернутся и обнаружат, что я исчез. Если меня не будет на дороге, они поймут, что я в лесу. С моей травмированной лодыжкой им будет легче меня догнать. Я в любом случае в заднице. Мне бы следовало укрыться где-нибудь поблизости и подождать, пока они не уедут, но я не знаю, есть ли в пещере кто-нибудь, кого я ещё не видел. Я не знаю, сколько людей замешано в их делишках. Кто знает, может, Уокен уже едет сюда. Отвлекающий манёвр. Мне нужно их отвлечь. Единственное, что мне нужно, — это их смерть. Порыв ветра, и металл дребезжит о металл. Баллоны с пропаном, сложенные у стены хижины. Полные. У меня нет спичек. Нет зажигалки. Нет пистолета, чтобы выстрелить в них, да и то это, наверное, работает только в кино. Внутри хижины что-то скрипит. «Эйб проснулся», — проносится у меня в мыслях, хотя я знаю, что он мёртв. Я открываю дверь лачуги. Эйб по-прежнему лежит на полу, неподвижный. Две старые лампочки под потолком раскачиваются на проводах. Дождь барабанит по крыше. Здесь нет… Лампочки. Да ни за что на свете эта идея не сработает. Это безумие. Я просто убью себя. Они не поведутся. Меня поймают ещё до того, как это вообще сможет сработать. Но это меня не останавливает. Я разворачиваюсь и выглядываю из-за угла. У грузовика никого. Я возвращаюсь в лачугу и щёлкаю выключателем. Лампочки едва слышно шипят, гаснут, и единственным источником света остаётся фонарь. Я достаю складной нож и рукоятью разбиваю стекло лампочки. Стекло горячее. Нить накаливания обнажается. Я разрываю её кончиком ножа. Так же делаю с другой лампочкой. Эйб ничего не говорит о моём безумии. Я возвращаюсь к двери и выхожу под дождь. У грузовика есть движение. Высокий Писк. Низкий Бас. Они снова направляются в пещеры. Я выглядываю из-за угла, хватаю баллон с пропаном и тащу его за собой. Проталкиваюсь в лачугу и ставлю его в угол, рядом с мусорными мешками. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на ярко-красную надпись «Огнеопасно» на одной из выброшенных бутылок. Руки дрожат, когда я поворачиваю баллон так, чтобы вентиль смотрел в центр душного помещения. Времени почти нет. У меня уходит две минуты на то, чтобы затащить оставшиеся три баллона и установить их по углам, направив в центр лачуги. Не раздумывая, я поворачиваю первый вентиль. Газ начинает тихо шипеть. Я подхожу к каждому баллону, открывая вентили. К тому моменту, как заканчиваю, шипят уже все баллоны. У меня кружится голова, помещение быстро наполняется газом. Я пытаюсь держать дверь закрытой как можно дольше, чтобы газ скопился внутри. — Я не оставлю тебя здесь, — говорю я Эйбу, стараясь дышать неглубоко. — Я не могу унести тебя далеко. Не сейчас. Но я не оставлю тебя здесь. Он не отвечает, но это не важно. «Одна-единственная искра способна зажечь весь мир, — думаю я. — Щёлкни выключателем. Ток попытается пройти по нити накаливания. Он вызовет искру. Будет искра, и всё загорится». Газ уже мутит мне голову. Я гашу и последний свет — фонарь. В лачуге становится почти совсем темно. Я приседаю у пола и смотрю в щель в сторону входа в пещеру и грузовика. Григгс спускается по металлическому пандусу, чтобы вернуться обратно в пещеру. Они ещё не заметили, что баллоны с пропаном исчезли. Я жду ещё немного, вдыхая через щель свежий воздух, прочищая голову. У грузовика никого. — Пора, Эйб, — объявляю я своему старому другу и встаю. Ножом перерезаю его путы. Мгновение он не шевелится, словно окаменел в позе со связанными за спиной руками. Затем руки Эйба медленно опускаются, пока не ложатся вдоль его тела, пальцы всё ещё направлены к потолку. Я сглатываю ком в горле, потому что он… он спит он спит он спит ох пожалуйста он спит …не спит. Он… нет нет нет нет …умер. Он умер, и я не могу просто оставить его здесь. Не могу оставить его гореть вместе с остальными. Не могу позволить, чтобы такое случилось с ним. Когда-то давно, когда я блуждал во тьме, он пообещал, что позаботится обо мне. Каждый день он держал своё слово. Меньшее, что я могу для него сделать, — это сдержать своё. Я переворачиваю Эйба, просовываю руки под его подмышки и начинаю тянуть к двери. — Прости, — говорю я ему, слёзы катятся по моему лицу. — Я знаю, ты не любишь пачкаться, но я не могу тебя нести. Я повредил лодыжку, прости. Пожалуйста, не сердись на меня. Он не говорит ни слова. Мы добираемся до двери, и я осторожно опускаю его, стараясь не смотреть, как его голова безвольно клонится в сторону. Внутри уже невыносимо душно, шипение газа похоже на звуки змеиного логова. Вода капает с потолка мне на лицо, смешиваясь с потом. Я быстро открываю дверь, выхожу и захлопываю её за собой. Снова выглядываю за угол. Никого. Я возвращаюсь и открываю дверь, двигаясь так быстро, как только могу. Хватаю Эйба под руки и тяну изо всех сил. Я полностью вытаскиваю его, затем захлопываю за нами дверь. Снова беру Эйба за руки и оттаскиваю его от лачуги, от грузовика и пещеры. Прочь от его убийцы. Прочь от убийцы моего Кэла. Прочь от мужчины, убившего моего отца. Я тяну изо всех сил, лодыжка пронзительно кричит болью, жжение почти невыносимо. Я скатываюсь по небольшому оврагу за лачугой и поворачиваюсь, чтобы потянуть за собой Эйба. Кажется, что он стал намного тяжелее. Или это я просто выдохся. Так сильно выдохся. Я продвигаюсь в лес всего на пятнадцать футов, прежде чем приходится остановиться и отдохнуть. Прислоняюсь к стволу большого дерева, пытаясь перевести дыхание. Стены, которые я выстроил в своей голове с того момента, как увидел первую пулю, вонзившуюся Кэлу в грудь, начинают рушиться. Мои руки дрожат. Мысли мечутся, и я не могу ни на чём сосредоточиться. Хочется просто лечь и уснуть, уплыть во тьму. Но ещё до того, как я услышу отца, прежде чем Эйб заговорит у меня в голове, прежде чем сладкий рокот голоса Кэла разорвёт меня на части, я встаю, отталкиваясь от дерева. У меня получится. Я смогу. Я оставлю Эйба здесь и побегу в город. Найду кого-нибудь — кого угодно — и он будет разбираться дальше вместо меня, а мне больше не придётся ни о чём беспокоиться. Пусть кто-то другой разбирается с проблемами мира. Мне нужно найти Кэла. Мне нужно похоронит друзей. Я поворачиваюсь, чтобы снова схватить Эйба и затащить его поглубже в лес, и вижу четырёх человек, направляющихся к лачуге. Высокий Писк и Низкий Бас идут впереди, нервно переглядываясь друг с другом, их плечи соприкасаются, губы двигаются, словно они шепчутся между собой. За ними шагает тётя Кристи с решительным выражением лица. Григгс следует позади неё, охотничье ружьё перекинуто через его плечо, а в руках у него мой кольт. Он взводит курок, и патрон с щелчком встаёт в гнездо. «Бум, — думаю я. — Бум. Бум». Высокий Писк и Низкий Бас первыми доходят до двери лачуги и тревожно останавливаются. Кристи что-то им говорит, и они качают головами. Она хмурится и оборачивается к шерифу. Говорит что-то ему, но тот не отвечает. Григгс смотрит вниз на землю, нахмурившись. Кристи повторяет свои слова, и он поднимает руку, заставляя её замолчать. Я не знаю, на что смотрит шериф. Мне не видно с моего места. Григгс склоняется, и я могу разглядеть лишь его макушку. Я смотрю на склон, и моё сердце начинает колотиться. Следы волочения, вниз по склону. По грязи. Он заметил следы, оставленные ногами Эйба. Кристи открывает дверь лачуги. Она морщится, отступая назад. Высокий Писк и Низкий Бас заглядывают ей через плечо. Она что-то говорит Низкому Басу. Он напрягается, но проталкивается мимо неё и заходит внутрь. Григгс выпрямляется, осматривая склон. Он замечает меня. Его глаза расширяются. Я ему улыбаюсь. Он резко поворачивает голову в сторону лачуги. — Нет! — ревёт он, разворачиваясь. Кристи оборачивается к нему, испуганная. Лачуга охватывается взрывом пламени, куда большим, чем я ожидал. Вспыхивает яркий свет, а затем ударная волна обрушивается на меня, словно раскалённая стена. Меня сбивает с ног и бросает на спину. Дождь барабанит по лицу. Я открываю глаза и вижу, как надо мной качаются деревья, ветви колышутся на ветру. Сверкает молния. По долине катится гул грома, хотя это может быть эхо взрыва. На фоне тёмно-серых облаков начинает появляться чёрный дым. Листья и трава прижимаются к моей спине. Всё мокрое. Всё… что у меня есть синее …мокрое, и мне нужно встать. Нужно перевернуться и подняться. Мне надо бежать. Я должен бежать. Я сажусь. В ушах звенит. Взгляд то фокусируется, то расплывается. Фокусируется, расплывается. Я трясу головой и встаю на колени. Наверху склона, у лачуги, бушует огонь, шипя под дождём, словно в ярости. Он искрится красным и оранжевым, а иногда синим и зелёным. Я гадаю, не слишком ли сильно ударился головой, пока не вспоминаю о химикатах в мешках для мусора. Мне нужно уходить, но я должен знать. Я поднимаюсь по склону, задыхаясь от дыма и запаха горящего пластика. Скользя в грязи, огибаю пылающий кусок дерева. Я поднимаюсь, пока не оказываюсь на вершине. Сама лачуга уничтожена полностью, её обломки раскиданы на двадцать футов вокруг. Кусок крыши лежит на капоте грузовика, передние колёса которого теперь полностью спущены. «Беги». Передо мной валяется обугленное тело. Я не могу сказать, Высокий Писк это или Низкий Бас, но думаю, что Низкий Бас, потому что это он включал свет. Справа лежит каким-то чудом уцелевшая дверь лачуги, и из-под неё торчит рука. Я подхожу и поднимаю дверь. Под ней Кристи, рядом с ней — Высокий Писк. Он стонет, но глаз не открывает. Часть его волос и левая бровь обгорели, но кожа не почернела, лишь покраснела, словно от сильного солнечного ожога. С тётей то же самое. Я вижу, как её грудь ровно поднимается и опускается. Она жива. Я отбрасываю дверь и обыскиваю их карманы. Телефона ни у одного из них нет. Если он был у Низкого Баса, то сгорел вместе с ним. «Беги. Пожалуйста. Беги». Я крепче сжимаю нож и оборачиваюсь к Григгсу. Григгс — мужчина, столкнувший с дороги моего отца и убивший Эйба. Застреливший Кэла. Он лежит в пятнадцати футах от меня, плащ слегка дымится, но в остальном он цел. Патроны для ружья, которое он нёс, высыпались на землю из порванного кармана. Я делаю шаг к нему и понимаю, как легко было бы вонзить нож ему в горло, вспороть шею от уха до уха, пока она не разинется, как кровавый рот. Так легко было бы наблюдать, как глаза шерифа резко раскрываются, пока он булькает, а кровь пузырями вырывается изо рта, окропляя его лицо алыми каплями. Это было бы так легко, думаю я, стоя над ним. Кожа у него слегка покраснела, шляпа слетела с головы. Влажные от дождя волосы прилипли к голове. Его глаза закрыты. Из правого бедра торчит осколок, кровь медленно сочится, пропитывая штаны. Но он дышит. Его жизни ничего не угрожает. Он жив. И он этого не заслуживает. Он заслуживает боли, мучительных страданий. Он заслуживает смерти во всех её проявлениях. И я могу ему её дать. Я могу отомстить за мужчин, которых любил и потерял. Я встаю над ним и поднимаю подарок Эстель над своей головой, готовый опускать его снова, и снова, и снова. До тех пор, пока его не станет, и этот кошмар не закончится. Нужно лишь сделать это. Сделать! Я поднимаю нож как можно выше, но колеблюсь. «Ты не судья», — шепчет отец. «Ты не присяжный», — бормочет Эйб. «Ты не палач, — звучит голос Кэла, так громко, будто он стоит рядом со мной. Слеза скатывается по моей щеке. — Ты защитник. Ты хранитель. Пора идти домой, Бенджи. Пора…» Чья-то рука хватает меня за ногу. Я опускаю взгляд. Григгс очнулся и рычит, глядя на меня. Я пытаюсь отступить, но он вцепился в мою лодыжку мёртвой хваткой. — Я убью тебя, — рявкает он сорванным голосом. — Я убью тебя нахер. «Беги!» Я вырываюсь и здоровой ногой бью его по голове. Он воет и откатывается от меня… прямо к охотничьему ружью, из которого убил Кэла. Он падает на него, а я уже мчусь к лесу. Я всё ещё слышу его крик, когда спрыгиваю с оврага и перекатываюсь при падении, чтобы не навалиться всем весом на лодыжку. «Прости, Эйб, — думаю я, поравнявшись с ним и проскочив мимо. — Прости меня». За спиной раздаётся громкий хлопок, в котором нельзя не узнать выстрел, и над моей головой взрывается ветка. Я слышу крик Григгса, преследующий меня. Оглядываюсь через плечо. Шериф Джордж Григгс мчится за мной, держа в руках ружьё.
