отметка в семьдесят семь миль
26 марта 2026 г., 10:00
Дождь не унимается, пока Григгс гонится за мной по темнеющему лесу.
Ветки хлещут по лицу, и я вскидываю руки, прикрываясь. Кора и сучья царапают кожу, оставляя тонкие порезы. Кровь из раненого запястья пропитала полоску рубахи, которой я перетянул руку. Лодыжка и ступня на повреждённой ноге немеют. Но я всё равно бегу.
Я знаю, куда направляюсь. Я бегу туда, где большая часть моей жизни закончилась и где она же началась заново. Я бегу туда лишь потому, что больше не знаю, куда ещё бежать. Мой разум тонет в белом шуме, словно телевизор, не способный поймать передачу. Я не следую логике. Я следую за сердцем, и оно ведёт меня к реке.
Я слышу, как Григгс ломится через кусты позади, его оглушительные шаги сопровождаются криками и воплями. Он орёт, что убьёт меня. Убьёт, как убил моего отца. Он будет держать меня под водой, пока я не перестану дёргаться и моя кожа не посинеет. Он ревёт, что отрежет мне голову и отправит её по почте моей матери, а сам будет смеяться. Он собирается смотреть на её лицо, когда она получит посылку, и будет смеяться.
Петляя, я ныряю за дерево как раз в тот миг, когда шериф снова стреляет. Пуля врезается в ствол прямо передо мной, щепки летят в стороны, и чёрная смола течёт, словно нефть. Кажется, будто дерево истекает кровью от выстрела. Григгс матерится позади меня и снова бросается в погоню.
Иногда он остаётся так далеко позади, что я едва его слышу. В такие мгновения я думаю, не спрятаться ли, не притаиться ли где-нибудь, но что-то велит бежать дальше, твердит, что мне нужно к реке, что всё будет хорошо, если только я доберусь до неё.
А иногда шериф так близко, что я слышу его тяжёлое, свистящее дыхание. Лишь ужас от мысли, что он может протянуть руку и схватить меня, даёт мне силы выжать из себя ещё один рывок и увеличить расстояние между нами. Если он поймает меня, я знаю, что умру посреди этого леса, и меня больше никогда не найдут.
За те пятнадцать минут, что уходят на путь к реке, в голову приходит множество мыслей. Моё восприятие обострено до придела, да, но при этом я ощущаю себя так, будто вышел из собственного тела и завис высоко над ним, удерживаемый лишь одной ярко-синей нитью.
Я вспоминаю, как отец сломал ногу, когда мне было восемь. Шесть недель он пролежал дома.
— Придётся тебе быть моей правой рукой, Бенджи, — сказал он тогда серьёзно. — На время станешь хозяином в доме. Справишься?
Я чувствую в ладони перочинный нож. Кажется, будто он нагревается изнутри. Я поражаюсь глубине любви между Эйбом и Эстель, и лишь теперь, с болью режущей грудь, я по-настоящему осознаю, что Эйба больше нет. «Они теперь вместе, — говорю я себе. — Пожалуйста, пусть они будут вместе хотя бы теперь».
Над моей головой пролетает ещё одна пуля, и я вспоминаю, как мама впервые улыбнулась после смерти Здоровяка Эдди. Мы трудились на улице, сгребая листья перед Большим Домом и сваливая их в огромную кучу у старого дуба. Часы прошли в молчании, когда внезапно она остановилась и подняла лицо к небу. Мама бросила грабли, рванула вперёд и прыгнула в кучу листьев. Смеясь, она вынырнула из неё, и её улыбка была такой душераздирающей красоты, что я почувствовал себя полностью уничтоженным.
Я спотыкаюсь и едва не падаю, когда думаю о Нине.
Когда я очнулся на третий день после смерти отца, следующим, кого я увидел после Эйба, была Нина. Она вошла в мою комнату и устроилась на стуле рядом, протянув свою руку, чтобы крепко сжать мою. Я повернул голову на подушке и посмотрел на неё. Со слезами на глазах она произнесла:
— Я знаю, у тебя болит сердце, потому что болит и у меня. Но ты должен знать: ты ещё его увидишь. Однажды ты снова его увидишь.
За спиной гремит яростный рёв Григгса, а в памяти всплывает день через год после кончины отца. Эйб заехал на заправку будто бы проверить машину, выглядя на удивление нервным. Когда я наконец поинтересовался, всё ли с ним в порядке, он буркнул, что да, всё отлично, и разве я не знаю, что в тех холмах может быть золото? Эстель всегда мечтала подняться и посмотреть. Я кивнул, как всегда действуя по нашему привычному сценарию. Наконец, когда он уже собирался уходить, Эйб повернулся ко мне, опустил взгляд в пол и вымолвил:
— Ты ведь знаешь, что ты, пожалуй, мой лучший друг, да? Я понимаю, что я просто старый чудак, но ты — мой лучший друг. Ладно?
Я просто кивнул, потеряв дар речи. Больше мы к этому разговору не возвращались.
Я вспоминаю, как Мэри и Кристи сказали, что переедут в Большой Дом, чтобы оставаться там столько, сколько бы нам ни понадобилось.
— Вы двое никогда не будете одни, — заверила Кристи. — Трио вас не подведёт.
После её слов я сжал руки в кулаки по бокам, пытаясь сохранить самообладание и показать, что я глава семьи. Она подошла ко мне, обняла и держала меня, пока я рыдал в её плечо, шепча только:
— Спасибо, спасибо, спасибо.
Я вспоминаю, как весь Розленд собрался на похороны Здоровяка Эдди. Церковь была переполнена, люди стояли даже на улице. Пришлось поставить колонки, чтобы все слышали пастора. Большинство людей всё время держали головы опущенными. У многих на лицах были слёзы. Мы стояли рядом бок о бок с мамой после службы, перед тем как направиться на кладбище. Казалось, будто каждый человек в Розленде хотел хоть на секунду коснуться нас, будь то через рукопожатие или объятие. То чья-то рука ложилась мне на плечо. То кто-то целовал меня в щёку.
— Он был великим человеком, — говорили они все. — Он был замечательным человеком.
Пришёл даже шериф Григгс, облачённый в галстук. Он подошёл одним из последних, и хотя я хотел спросить его о ходе расследования, слов не находил. Он мягко пожал мне руку и сказал:
— Я вырос с твоим отцом. Он всегда был частью моей жизни. Мне никогда не понять, почему такое случается с хорошими людьми.
Я кивнул и отвёл взгляд.
И всё же, несмотря на поток мыслей и то, что вся моя жизнь промелькнула перед глазами, собирая осколки меня воедино, я думаю о нём. О том, как Кэл упал с неба. Как впервые произнёс моё имя. О выражении его лица, когда он ел маршмеллоу в форме зелёного клевера. Как загорались его глаза на рассвете. Как он сделал Малый Дом своим. Как он обнимал меня.
— Я ангел-хранитель, — сказал он мне. — Я храню.
Шум реки врывается в мои мысли. Я близко.
Я бросаю взгляд через плечо. Лес густой, но я вижу, как сквозь деревья мелькает силуэт. Григгс всё ещё позади меня, ярдах в двадцати, а может, и в тридцати. Ружьё всё ещё у него в руках. Я не знаю, сколько раз он уже стрелял в меня или сколько у него осталось патронов. Одного хватит, чтобы всё закончить. Я не могу этого допустить. Я не могу позволить ему утопить меня в реке и уйти безнаказанным. Все должны узнать правду, и рассказать её должен я.
Я больше не чувствую лодыжку. Не чувствую ни порезов, ни ушибов. Ни жжения в груди, ни кома в горле. Я вспомнил достаточно. Я и так натерпелся.
Во всяком случае, мне так кажется.
Земля подо мной вдруг уходит из-под ног, и я успеваю подумать «яма», прежде чем начинаю кувыркаться вниз по склону. Плечо раз за разом бьётся о землю, я вскрикиваю, и перед закрытыми глазами вспыхивают звёзды. Я не открываю глаз, пока лечу вниз, гадая, как долго мне ещё падать. «Только бы не сломать ногу, а не то всему конец, — думаю я, когда плечо снова врезается в землю. — Только бы не сломать ногу, а не то я умру». Вокруг меня вздымаются брызги. Я сжимаю в руке сложенный перочинный нож, не желая его выпускать.
Ничего не сломалось — по крайней мере, насколько я могу судить. Я достигаю подножия холма и резко открываю глаза, ошеломлённо уставившись на грозовое небо. Деревья качаются на периферии моего зрения. Дождь всё ещё льёт, ветер хлещет меня по коже. Я слегка приподнимаюсь и смотрю на склон холма, по которому скатился вниз. Слышу, как Григгс всё ещё ломится через кусты. Может, и он упадёт. Может, свалится и сломает себе чёртову шею, и тогда всё закончится. Я поворачиваю голову, мозг кричит мне, чтобы я вставал, чтобы я, чёрт подери, поднимался. Я на поляне.
На той самой, где упал Кэл.
Поляна слегка затоплена, и на мгновение мне кажется, что река поднялась так высоко, что перелилась через холм передо мной и льётся сюда, образуя озеро. Но вокруг просто земля. Она так напиталась водой, что больше не может её впитывать. Почва не справляется. Это…
Выстрел. Я скорее слышу визг пули, чем чувствую. Земля в двух шагах от моей левой руки взрывается фонтаном воды. Я поворачиваю голову. Григгс стоит на вершине холма позади меня, передёргивая затвор. Он снова целится в меня, а я всё ещё не встал. Вот и всё. Вот момент моей смерти. Я почти добрался до реки. Не знаю, что бы я сделал, если бы успел добежать туда, но я оказался слишком медленным. Я провалился. Я провалил испытание, каким бы оно ни было.
Сквозь дождь и расстояние до вершины холма, я вижу, как Григгс улыбается, прищурив глаз, глядя в прицел. Я широко раскидываю руки, вода капает с моих пальцев.
— Ну давай же! — кричу я ему. — Давай, грёбаный ублюдок! Стреляй! Какого чёрта ты ждёшь? Стреляй!
Он нажимает на спусковой крючок.
Ничего не происходит.
Ещё раз. Ничего.
Патроны кончились. Он отдёргивает ружьё назад со злобным рыком и начинает рыться в кармане в поисках патрон.
Я бегу.
Небольшой кратер, куда упал Кэл, полностью заполнен водой. Я опускаю на него взгляд, когда пробегаю мимо. Сквозь воду отчётливо видны синие цветы, складывающиеся в очертания крыльев. Они вспыхивают ещё более яркой берлинской лазурью, озаряя воду так, что кажется, будто я вот-вот ослепну, а очертания крыльев почти невыносимы для моих глаз. Я знаю, что это всего лишь игра моего изнурённого разума, но на мгновение мне кажется, что крылья поднимутся из воды, и появится Кэл, который возьмёт меня за руку и сделает так, чтобы этот день исчез, словно его никогда не было. Меня поглотит синий свет, и мне больше никогда не будет страшно и больно.
Но, конечно, этого не происходит.
Я достигаю противоположной стороны поляны, когда Григгс начинает скатываться с холма. Он уже перезарядил ружьё и пытается прицелиться в меня, пока я карабкаюсь на другой холм по мокрой траве, но затем поскальзывается, падает на спину и съезжает остаток своего пути вниз.
Я втыкаю ступни в почву, пиная землю при каждом своём шаге и образуя в ней ямки, чтобы не соскользнуть обратно. Я уже на полпути вверх по склону, когда снова раздаётся выстрел, и пуля ударяет в землю у моих ног. Я оглядываюсь через плечо. Григгс медленно идёт по поляне, снова целясь. Я стискиваю зубы, готовясь к неизбежному выстрелу в спину, как вдруг кратер снова вспыхивает синим. Григгс спотыкается, глядя вниз на него. Ещё один всплеск света — настолько яркий, что я закрываю глаза.
«Пошевеливайся!»
Я снова начинаю карабкаться вверх, игнорируя вспышки яркого света за спиной и не фокусируя мысли на том, что цветы светятся в кратере, куда упал ангел. Впиваясь руками в почву, я тяну себя всё выше по крутому холму. Ноги горят, когда я толкаюсь вверх. Руки ноют, когда я подтягиваюсь. Григгс завывает позади меня, когда синие огни начинают меркнуть. Я почти наверху. Пригибаюсь, плотно прижавшись животом к почве. Оттолкнувшись изо всех сил, я вырываюсь наверх и, добравшись до вершины, хватаюсь за ствол дерева.
Свет гаснет окончательно.
Григгс в ошеломлении смотрит на кратер внизу, протирая глаза. Над головой снова грохочет гром, и он резко вскидывает голову, переводя взгляд на меня. Его лицо вновь искажается яростью, и он поднимает ружьё с немыслимой быстротой. Шериф стреляет, я ныряю за дерево, и пуля вонзается в ствол там, где моя голова была секунду назад.
Он опять подрывается за мной в погоню.
Я бросаюсь вниз по холму, петляя между деревьями. Впереди всё громче гремит река, и вскоре её шум превращается в почти невыносимый рёв. Но я не оглядываюсь. Не могу. У меня нет никакого плана, кроме как добраться до реки, где погиб Здоровяк Эдди. Этого будет достаточно. Должно быть достаточно.
Вырвавшись из леса, я резко торможу.
Передо мной отметка в семьдесят семь миль, и всё здесь изменилось.
Река — само воплощение ярости: разлившаяся и ревущая, стремительно прокладывающая себе путь через долину. Она вышла из берегов, волны захлёстывают землю вокруг. Мимо плывёт мусор: кусты, ветви, вырванное с корнем молодое кленовое деревце. Валун, в который врезался пикап моего отца, наполовину погружён в воду на другом берегу, расколотый с той самой ночи падения Кэла. Я никогда не видел, чтобы река поднималась так быстро. Может, выше по течению прорвало плотину.
Крик за спиной.
Я делаю шаг к реке и замираю. Переплыть ни за что не удастся. Река мчится слишком стремительно, течение слишком сильное, вода слишком глубокая. Бежать вдоль берега нельзя, потому что всё затоплено. Единственный выход — вернуться тем же путём, но Григгс ломится за мной по лесу.
Я делаю ещё один шаг к реке, а затем ещё один. И ещё. Вода охватывает лодыжки, и я чувствую, как поток тянет меня. Я делаю ещё один шаг, и холод воды почти полностью лишает мою повреждённую лодыжку чувствительности, приглушая возвращающуюся боль. Я смотрю в мутную воду, не в силах разглядеть в ней своё отражение. Вода уже по колени, когда я добираюсь до края берега. Ещё шаг, и река дойдёт до груди, а теченье меня унесёт. «Может, так и лучше, — думаю я. — Возможно, лучше утонуть, чем умереть от руки убийцы моего отца».
Происходящее так похоже на мой сон, хотя, думаю, это не он. В реке нет отцовского пикапа. На дороге не видно тёмной фигуры, хотя теперь я знаю, кто это был. Нет перьев. Нет крестов. Есть лишь небо над головой и льющийся с него дождь. Река мчится впереди меня, ад несётся сзади.
Я разворачиваюсь, чтобы встретить то, что надвигается.
***
Однажды, когда мне было шесть лет, отец меня разозлил. Я не помню, что именно я натворил и как он меня отругал, но тогда я принял решение уйти из дома. Я дождался, пока ночью в доме станет тихо. Упаковал в рюкзак пару джинсов. Три пары носков. Нижнее бельё. Две футболки и толстовку. Положил к ним и книжку «Дети из товарного вагона», будучи уверенным, что смогу найти заброшенный вагон, а книга подскажет мне, как в нём жить. Я тихо спустился по лестнице, перепрыгнув через предпоследнюю ступеньку, потому что она всегда скрипела. Пошёл на кухню и сделал три сэндвича с сыром и горчицей. Я сложил их в бумажный пакет для ланча, добавив к ним чипсы «Bugles» со вкусом барбекю и клубничные печенья «Fig Newtons», каждое в своём пакетике. Из холодильника взял две маленькие пачки сока «Capri Sun» и тоже убрал в рюкзак. Я рассудил, что такого запаса мне хватит недели на три-четыре, пока я не научусь добывать еду охотой. Я подумывал прихватить с собой ружьё, но оно было заперто в оружейном шкафу в гараже, а я не знал где искать ключи, поэтому взял рогатку. А потом, поразмыслив ещё, взял и бумеранг, который у меня пока не получалось заставить возвращаться. Я решил, что у меня будет время научиться. Я оставил записку («Я злюсь на тебя, так что прощай НАВСЕГДА!!! Не ищи меня!!! Люблю, Бенджи») перед тем, как уйти — мне показалось, что так правильно. Я открыл дверь в ночь и отправился навстречу дикому, неизведанному миру. Я не дошёл и до конца длинной подъездной дорожки, как был уверен, что за мной кто-то крадётся. Я забыл фонарик (к своему стыду, и уж точно возвращаться за ним было нельзя), так что не мог толком разглядеть, зверь это или нет. Темноты я не боялся, но эта тьма казалась темнее обычной. «Может, это медведь, — подумал я. — Или выдра. Было бы даже интересно на них взглянуть». Я достал свой бумеранг из рюкзака на случай, если это и впрямь окажется медведь, и снова пошёл по дороге. Позади меня продолжали раздаваться шаги. Я резко обернулся. — Кто там? — крикнул я тонким голосом. — У меня есть бумеранг, так что лучше ко мне не лезть! Из-за дерева донёсся смешок. — Тебе бы сначала научиться его правильно бросать, — фыркнул отец. — Если только ты не собираешься огреть меня им по голове. Я насупился. — Ты что тут делаешь? Здоровяк Эдди вышел из-за дерева, одетый в пижамные штаны, синюю рубашку и резиновые сапоги, которые он держал у двери на случай дождя. — Любопытствую, чем ты занимаешься, — непринуждённо ответил он. — Собрался на прогулку ночью? — Я сбегаю, — уведомил его я, убирая бумеранг обратно в рюкзак. — Навсегда. — О? Вот как? — Да. Я чертовски зол. — Я решил, что могу позволить себе ругательства, ведь теперь стал беглецом. Отец усмехнулся. — Злишься, значит. Это плохо. Я сердито посмотрел на него и пошёл дальше по двухполосной дороге. Он пошёл следом. — Ты что делаешь? — спросил я, упрямо не оборачиваясь на него. — Гуляю, — отозвался он. — Ночь прекрасная. Я фыркнул и ничего не ответил. Я прошёл всего полмили, как ужасно проголодался. Здоровяк Эдди шёл со мной всю дорогу, болтая о том, какая красивая ночь, сколько звёзд на небе и видел ли я Большую Медведицу? А Пояс Ориона? Я не отвечал, но всё равно поднимал голову и находил созвездия, потому что он научил меня этому давным-давно. Он без умолку трещал о том и о сём, а я старался изо всех сил его игнорировать. Но в конце концов голод взял своё, и я решил, что заслужил передышку и кусок сэндвича, а может, и чипсов. Печенье я приберёг на потом, чтобы отпраздновать, когда найду свой собственный товарный вагон. Пить пока не хотелось, так что сок мог подождать. Я свернул с дороги, перешёл через канаву и нашёл большое дерево, под которым можно было присесть. Здоровяк Эдди шёл за мной и стоял рядом, пока я рылся в рюкзаке и доставал пакет с едой. Я вынул один из сэндвичей с сыром и горчицей и уже собирался откусить, как вспомнил, что папа тоже их обожает. Меня начала грызть совесть, ведь после столь долгой дороги, он, должно быть, проголодался, как и я. Я всего мгновение боролся с собой, прежде чем спросил: — Хочешь поделим сэндвич пополам? Он кивнул и сел рядом, прислонившись спиной к стволу дерева, пока я разрывал сэндвич пополам. Я протянул ему его часть, и он тихо поблагодарил. А потом я подумал, что сэндвичи с горчицей и сыром нельзя есть без чипсов «Bugles», поэтому поделился с ним и ими. А затем дело дошло и до печенья «Fig Newtons», ведь после плотного ужина нужен десерт. И, конечно, всё закончилось соком, потому что после печенья у нас пересохло горло. В конце концов, я начал клевать носом. Я устал, ведь, по моим часам со «Звёздными войнами», было уже почти одиннадцать. Я надеялся к утру добраться хотя бы до Канады, ведь на карте, которую я изучал перед выходом, она была совсем рядом. И каким-то образом я оказался у отца на коленях, прижавшись головой к его груди, бормоча, что я сбегаю, что злюсь на него и больше не хочу с ним жить. Но он был такой большой и тёплый, что я больше не мог бороться с накатывающей сонливостью и решил отдохнуть до утра, а потом снова отправиться в путь. — Прости, — произнёс он, когда я почти уснул. — За что? — сонно спросил я, потому что уже забыл. — За то, что рассердил тебя. — О. Да ничего. Он поцеловал меня в лоб. — Ты всё ещё хочешь сбежать? Я пожал плечами. — Ну, если всё ещё хочешь, можно мне отправиться с тобой? Я удивился: — Зачем? — Потому что мне было бы очень грустно, если бы ты ушёл навсегда. — О. Ладно. Ты можешь пойти со мной. — Я замолчал и призадумался. — А как же мама? Отец театрально вздохнул. — Ой, я про неё забыл! Что ж, мы ведь не можем её бросить, правда? Это было бы нечестно. — Наверное, нам лучше просто остаться дома, — мудро постановил я. — Все наши вещи там, да и так будет проще. Он обнял меня крепче. — Отличная мысль, — согласился он. — Хорошо, что ты до неё додумался. — А ты правда бы грустил? — поинтересовался я, устраиваясь поудобнее на его коленях. — Если бы я ушёл? — Да, — прошептал он, когда сон уже почти настигал меня. — Мне было бы очень грустно. Если бы мы когда-нибудь разлучились, я скучал бы по тебе каждый день, пока бы мы снова не встретились. — Потому что ты мой папа? — Потому что я твой папа. Я сонно обдумал его слова и сделал единственный возможный вывод: — Значит, ты меня любишь, да? — О, да. Очень-очень. — Почему? Он помолчал мгновение. Потом сказал: — Потому что в мире больше нет никого, как ты, и ты принадлежишь мне. Я всегда буду в тебя верить, потому что ты мой сын. Ты вырастешь сильным и смелым, и однажды станешь великим человеком, который будет стоять за то, во что верит. Я знаю, ты сумеешь устоять и остаться преданным себе. Я не понял смысл его слов, но уже спал, так что это было неважно. Я был в безопасности, рядом со Здоровяком Эдди. Позже этой ночью я проснулся на мгновение и заметил, как отец нёс меня обратно по дороге, мой рюкзак висел на одной из его сильных рук, моя голова покоилась на его плече, а его рука медленно водила по моей спине, пока он напевал знакомую песню: — Порой я плыву по речному пути, словно к воде прикован навек. А порой камни наполняют карманы мои, о Господь, и в этой реке я тону. Он нёс меня до самого дома, и я знал, что всё будет хорошо, потому что отец держал меня на руках.***
Григгс направляет на меня ружьё. За спиной ревёт река. Мои пятки на самом краю речного берега. С неба льёт дождь. — Ты убил Здоровяка Эдди, — говорю я. — Тебе нужно было просто держаться в стороне, Бенджи, — огрызается он на меня. — Всего этого можно было избежать, если бы ты смог оставить его смерть позади. — Я — сын своего отца. Он смеётся. — И посмотри, куда это тебя привело! В то же место, где утонул Здоровяк Эдди. Это почти поэтично, если вдуматься. — На этот раз тебе не удастся выйти сухим из воды, — произношу я странно спокойным голосом, сжимая ладони в кулаки. Перочинный нож Эйба всё ещё зажат в моей правой руке. — Люди будут задавать вопросы. День, когда ты убил моего отца, стал началом твоего конца. Найдутся те, кто продолжит моё дело. Люди узнают правду. Он прищуривается. — Правду? Правдой станет то, что я скажу! Весь этот чёртов город у меня в кулаке, и никто — ни ты, ни твой отец, никто — его у меня не отнимет. — Ты уже проиграл, — уверяю я его. — Просто ещё этого не понял. Он сильнее сжимает ружьё и делает шаг ко мне. Между нами шесть, может, семь шагов, и он будто не замечает, что подходит всё ближе. Может… По лицу Григгса расползается мерзкая ухмылка. — Твой отец кричал, — бросает он. — Даже когда кабину пикапа уже заливала вода, я всё ещё мог отчётливо слышать, как он орёт, умоляя его спасти. Он замолчал только тогда, когда начал захлёбываться речной водой. — Он делает ещё шаг. — Я наблюдал, понимаешь. Стоял у дороги, возле отметки с милями, и смотрел, как река поглощает пикап до тех пор, пока не понял, что он мёртв. А потом я оставил его там. Оставил его в реке, чтобы кто-нибудь другой его нашёл. Каким-то образом мне удаётся ему улыбнуться. — Ты ничтожество, Григгс. И мир узнает, что ты — ничтожество. Двумя пальцами я медленно выдвигаю лезвие ножа, стараясь не привлечь его внимания. Оно цепляется за грязную ткань моих джинсов, и я полностью раскрываю нож. — Кому ты ещё рассказал?! — орёт он, тыча в мою сторону ружьём. — Кому, мать твою?! Никому. Но он этого не знает. — Очень многим, — отвечаю я. — Не удивлюсь, если ФБР уже в Розленде. Ты влип по уши, Григгс. Влип так, что и представить себе не можешь. — Ты врёшь! — визжит он. — Ты, сука, врёшь! Ещё шаг. Остался ещё один шаг, и до ружья можно будет дотянуться. Схватить ствол, отвести в сторону и полоснуть шерифа ножом. Я могу свалиться в реку, но и он полетит туда вместе со мной. — Ты думал, что самый умный, — смеюсь я. — Думал, что тебе всё сойдёт с рук. Трейнор мёртв, Григгс. Как ты считаешь, на кого теперь свалят убийство федерального агента? Всё повесят на тебя, и тебе крышка. Он поднимает ногу… и вдруг отступает назад. — Неплохая попытка, Бенджи, — говорит он, и по моей спине пробегают мурашки. — Ты почти меня подловил, верно? Ты хорош, но я лучше. — Это уже не важно, — тихо замечаю я. Он вскидывает бровь. — И почему же? Я смотрю ему в глаза. — Потому что я сделал то, о чём просил отец. Я выстоял. Я не отступил. Я сдержал данное ему слово. — Последний бой, значит? — усмехается Григгс. — До самого конца. Я поднимаю лицо к грохочущему небу и закрываю глаза. Развожу руки в стороны, словно крылья. И когда снова говорю, мой голос звучит подобно рёву, чтобы Григгс и отец Кэла услышали, кем меня вырастил Здоровяк Эдди: — У меня есть вера! Я верю в невозможное! Если это моё испытание, да будет так! Я жил! Я любил! Я терял! И я всё ещё стою, ублюдок! Грёбаный ты мудак! Я — сын своего отца, и я всё ещё, чёрт возьми, стою! — Прощай, Бенджи, — произносит Григгс, направляя ружьё мне в лоб. Я открываю глаза. Между тучами показывается лоскут синего неба. Что-то внезапно взлетает из реки позади меня. Я резко опускаю голову и вижу, как взгляд Григгса поднимаются к чему-то надо мной, челюсть у него отвисает, а ружьё в руках начинает дрожать. Крошечные синие огоньки вспыхивают вокруг меня, скользя по моей коже и согревая меня изнутри. Слышен взмах огромных крыльев, и сквозь ливень до меня доходит запах земли — густой и тяжёлый. Позади меня появляется огромная фигура, сильная рука обхватывает мою грудь и притягивает меня к могучему телу. Крылья шелестят, обвивая меня, и их прикосновение подобно ласке. Мою шею обдаёт дыхание — горячее и резкое. И яростный рык раздаётся у уха. — Ты совершил ошибку, — рычит ангел-хранитель Каллиил мужчине перед нами. — Ты попытался причинить вред тому, что принадлежит мне. Ты попытался отнять у меня. И теперь я отниму всё у тебя. Кэл движется быстрее, чем я когда-либо видел. В одно мгновение он рядом со мной, а в следующее — уже летит на Григгса, расправив крылья, пытаясь защитить меня от любой атаки. Григгс успевает сделать один выстрел, прежде чем ружьё вырывают из его рук. Пошатываясь, я делаю шаг назад, голова начинает кружиться, ноги дрожат, как желе. Грудь словно охватывает пламя. Я не знал, что пуля может причинять такую сильную боль. Кэл швыряет ружьё в реку и хватает Григгса за горло. Тот слабо бьётся в его руках, кровь пропитывает брюки его формы там, где осколок вонзился в бедро при взрыве лачуги. Осколка уже нет. Видимо, шериф вырвал его сам, когда гнался за мной. Вокруг Каллиила начинают кружиться синие огни, собираясь в воронку справа от него. Открывается чёрная дыра, и я слышу, как тьма шепчет, обещая помочь мне уплыть, сбросить с себя все заботы мира и просто дрейфовать. Григгс кричит в хватке Кэла, широко распахнув глаза при виде чёрной дыры, он начинает брыкаться ногами, но всё бесполезно. На меня наваливается невыносимая тяжесть, но я должен попытаться остановить Кэла. Я не могу позволить ему отправить шерифа во тьму. Не ради меня. Не сейчас. Только не сейчас, когда он… Я падаю на колени, и вода вокруг меня разлетается брызгами. — Кэл, — тихо зову я, а из моего рта вырывается пузырь крови и лопается. Пуля, должно быть, задела лёгкое. Дышать трудно. — Кэл, пожалуйста, не надо. Он, должно быть, улавливает что-то в моём голосе, потому что оборачивается. Ярость исчезает с его лица, сменяясь ужасом. Он швыряет Григгса на землю, и тот падает с хрустом костей. Я начинаю валиться вперёд, но Кэл ловит меня, не давая уйти лицом в реку, переворачивает и прижимает к своей груди. Моя кровь смешивается с водой, образуя красную полосу на серой глади. Дождь всё идёт. — Нет, — выдавливает Кэл. — Нет. Я поднимаю руку и касаюсь его лица. Он трётся щекой о мою ладонь. — Ты в порядке? — спрашиваю я, кашляя. Кровь стекает по моей щеке. Вода заливает глаза. Я вслепую ощупываю его грудь, около плеча, и нахожу выступающий бугорок плоти — бескровное отверстие в коже. Тянусь выше, и нащупываю глубокую бороздку на его голове. Он ранен, он всё ещё ранен. — Я в порядке, — рыдает он, и слёзы падают мне на лицо, смешиваясь с дождём. — Мне не хватило скорости. О, Отец, услышь мою молитву. Я лишь твой смиренный слуга. Прошу, услышь меня. Пожалуйста, помоги ему. Я не могу его потерять. Не так. Не после всего, что мы пережили. Всё не может закончиться так. — Ты вернулся, — шепчу я, когда он целует меня в лоб и прижимает ладонь к ране на моей груди, пытаясь остановить кровь. — Ты… — Говорить становится всё труднее. — Ты не отнимешь его у меня! — в отчаянии восклицает Кэл, запрокидывая голову. Позади него поднимается Григгс, держа в руке мой кольт «38 Super», нацеленный в голову Кэла. — Григгс, — шепчу я. Кэл резко выбрасывает правое крыло, и оно ударяет Григгса. Пистолет вылетает из его руки и падает в реку. Кэл рычит, пока крыло обвивает шерифа, словно петля, сжимая его крепко. Я жду, что вновь появится воронка из огней и Григгса бросят во тьму. Не думаю, что у меня хватит сил что-то сказать и остановить это. Но воронка не появляется. Вместо этого Кэл подтягивает крыло к себе, пока лицо Григгса не оказывается в нескольких дюймах от его собственного. Григгс кричит, видя на лице Кэла чёрную ярость. Сквозь его вопли я слышу голос Кэла: — Тебе здесь больше не рады. Затем крыло резко уходит в сторону, и Григгса швыряет в воду. Шериф с плеском приземляется в центре реки. Он на мгновение исчезает под бурлящим потоком, но затем, задыхаясь, всплывает на поверхность. Его бросает на валун, верхушка которого торчит над водой. Он цепляется за расщелину, давясь водой и крича о помощи. Его хватка ослабевает, и его вот-вот смоет, когда огромный ствол дерева врезается в валун. Треск ломающихся костей слышен сквозь шум воды и дождя. Григгс кричит от боли и пытается сдвинуться с места. Мощные ветви зацепились за валун, и дерево застряло, прижимая шерифа к камню. Он слабо дёргается и выплёвывает поднимающуюся воду. Я закрываю глаза. Снова темнота. — Нет, — стонет Кэл. — Очнись, Бенджи! Ты должен очнуться! Я слышу, как отец поёт о реке. — Бенджи! Я слышу, как Эйб обещает, что позаботится обо мне. — Отец! — рыдает Кэл. — Почему ты не отвечаешь мне?! Я умоляю тебя! Не забирай его у меня! Не смей! Я слышу, как расправляются огромные крылья, и вдруг меня поднимают с земли, дождь и ветер хлещут по телу, когда ангел Каллиил взмывает в небо. — Останься со мной, Бенджи. Пожалуйста, просто открой глаза. Я хочу сказать ему, что всё будет хорошо, что мне просто нужно поспать, но голос не слушается. Мне хочется рассказать Кэлу о своих чувствах и о том, что я буду ждать его, сколько бы времени это ни заняло. Я найду его снова. Если место, которое называют Раем, действительно существует, и я в него попаду, то я снесу дверь в покои его Отца, дабы мой голос был услышан и мы с Кэлом снова были вместе. Я клянусь ему в этом. — Я люблю тебя, — шепчет он сквозь слёзы. «Знаю. Я люблю…» Меня поглощает тьма.
