белая комната
30 марта 2026 г., 10:00
Я открываю глаза в ослепительно белой комнате. Боли нет. Есть покой, но он кажется хрупким, добытым дорогой ценой. Есть ощущение, что достаточно одного слова — и он исчезнет. От этой мысли меня пронзает боль. И вот уже нет ничего, кроме боли. Болит грудь, хотя на ней нет раны. Болит запястье, хотя кожа на нём цела. Болит лодыжка, хотя отёк спал. Болит плечо, хотя оно давно зажило.
Болит сердце, потому что оно разбито.
— Просто дыши, — говорит сильный голос.
Я не в силах сдержать горькие слёзы. Это несправедливо. Несправедливо.
Я поворачиваю голову, прижимая ухо к ярко-белому полу.
Архангел Михаил сидит в белом кресле и выглядит на удивление стильно в тёмно‑синем костюме в тонкую полоску. Он закинул ногу на ногу. Белые крылья раскинулись у него за спиной, почти сливаясь с интерьером комнаты, но всё же выбиваясь из него ровно настолько, чтобы их можно было заметить. Они прекрасны: перья сияют и кажутся гладкими, как шёлк. Сам Михаил так же красив, как и в моих воспоминаниях. Рядом с ним стоит пустое кресло.
— Дыши, Бенджи, — мягко напутствует он. — Я знаю, это трудно, но мне нужно, чтобы ты дышал.
А мне нужно свалить от него подальше. Нужно выбраться отсюда. Я поднимаюсь, игнорируя вспышки боли в теле, почти ослепший от слёз. Меня тошнит, и во рту ощущается вкус речной воды. Я прижимаюсь к стенам и провожу руками по их гладким поверхностям, пытаясь найти защёлку, ручку, дверь, что угодно, что позволило бы мне выбраться из этой комнаты. Я хожу от угла к углу, снова и снова. Михаил молчит, пока я описываю по комнате круг за кругом. Единственное необычное здесь, помимо кресел и Михаила, — это слабый контур ребёнка на одной из стен, словно его тень была выжжена прямо в поверхность.
В конце концов я больше не могу двигаться и останавливаюсь, привалившись к стене и тяжело дыша, пот стекает с моего лба. Михаил смотрит на меня и кивает в сторону пустого кресла рядом с собой, затем откидывается назад и ждёт.
— Я мёртв? — наконец спрашиваю я, не в силах посмотреть ему в глаза. — Я умер?
Михаил медлит, словно не знает, как ответить. Или будто не хочет отвечать.
— Почти, — произносит он наконец. — Думаю, всё будет зависеть от тебя. Ты подвергся серьёзному испытанию, Бенджи. Но оно ещё не завершено. Пока нет.
— Почему я? — говорю я, вытирая лицо. — Почему он делает это со мной? Чего он хочет?
— Кто?
— Ты знаешь кто.
Он вздыхает:
— Мой Отец.
Я молчу.
Он указывает на кресло рядом с собой.
— Садись, Бенджи.
Мне почти хочется отказаться просто из упрямства, но у меня нет сил. Режущая белизна комнаты начинает вызывать головную боль, и мои глаза снова и снова возвращаются к выжженному силуэту ребёнка на стене. Он выглядит таким маленьким.
Я киваю всего раз и сажусь в кресло рядом с Михаилом. Оно оказывается неожиданно мягким, и я буквально в нём утопаю.
— Что это за место? — интересуюсь я.
— Комната?
Я киваю.
— Это… хм. Что ж, если честно, Бенджи, я сам конкретно не знаю, что это за комната. Она существует для таких моментов подобных этому, когда кому‑то нужно услышать или осознать нечто тяжёлое и узреть путь, о котором он никогда не помышлял. Но это всё, что мне известно. Я не знаю, как она появилась и почему некоторые способны её видеть. Как видишь ты.
— А какое это имеет отношение ко мне? — допытываюсь я, указывая на силуэт ребёнка на стене.
Михаил какое‑то время наблюдает за мной, потирая подбородок.
— Никакого, — бросает он наконец. — По крайней мере, я так думаю. Хотя, — продолжает он, хмурясь, — я не понимаю, почему силуэт всё ещё здесь. Обычно комната обновляется после каждого использования. Ты помнишь, как я рассказывал тебе о надвигающейся тьме, что просачивается из другого плана бытия?
— Да.
Он говорил, что там есть люди, которые могли управлять землёй и водой. Огнём и ветром.
— Там время течёт… иначе, чем на других уровнях. Иногда оно замедляется, иногда ускоряется, но никогда не совпадает с остальными. Там запрещено находиться хранителям, по крайней мере, ангелам, а власть там принадлежит существу, которое возомнило себя божеством. Даже самим Богом, хотя я надеюсь, что оно не пало так низко. Ложное божество — это ужасное явление, и оно может привести лишь к концу, охваченному волной пламени.
— Я не понимаю.
— Этот образ — выжженный образ ребёнка — был предназначен человеку по имени Севен. Возможно, именно он — ключ к спасению не только своего мира, но и миров на других уровнях.
— Кто этот ребёнок?
Архангел закрывает глаза.
— Тот, в ком зреет сила великого разрушения. Пока не ясно, какую сторону он выберет. Но в конце концов мальчик сгорит. Мы просто не знаем, как именно.
— Не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, — хрипло выдавливаю я.
— Именно, — замечает Михаил, приподнимая бровь. — Но всё же вот мы здесь, в так называемой Белой Комнате. Лишь немногие приходили сюда, и ещё меньше уходили с пониманием того, зачем они здесь побывали. Комната должна указывать путь, но чаще всего оставляет лишь смятение.
— А Севен? — спрашиваю я, почти закатывая глаза из-за этого имени. — Он ушёл с пониманием?
— Надеюсь на это, ради всех нас, — говорит Михаил. — Но давай пока сосредоточимся на другом. На тебе, прежде всего. Ты знаешь, почему ты здесь?
Я осторожно предполагаю:
— Потому что в меня стреляли?
— Да, да, но почему в тебя стреляли?
— Потому что у Григгса было оружие, он навёл его на меня и нажал на спусковой крючок.
Михаил вздыхает.
— Ну, если говорить формально, то да.
Я смотрю на него, подозрительно прищурившись.
— Ты знал, что так будет? Когда прикоснулся к нему? Ты знал?
— Нет, Бенджи. Не знал. Как бы мне ни хотелось думать, что я способен на такое далёкое предвидение, но я не знал. Возможность этих событий связана с самой концепцией свободы воли. Миллиарды крошечных действий могли привести к тому самому моменту, когда ты оказался с Григгсом у реки. Всё могло быть запущено давным‑давно, и ничто не смогло бы нарушить этот замысел. Видишь ли, в этом и заключается парадокс замысла: он как паутина, и однажды попав в неё, трудно вырваться.
— Но это возможно, — бормочу я, произнося слова, которые он не сказал в слух.
Он улыбается, его глаза искрятся.
— Некоторые так считают. И вот тут появляешься ты. Как бы сильно ты ни был запутан в паутине, тебе всё же удалось вырваться, пусть и не полностью. Я не видел ничего подобного ранее.
— Но я не знаю, как я вырвался, — признаюсь я. — Я не сделал ничего отличного от того, что делаю обычно.
— Разве? Подумай, Бенджи. Подумай обо всём, что произошло, чтобы привести тебя сюда, к этому мгновению. Чему ты научился? Что это тебе показало?
— Мой отец… — Я обрываю себя.
— Что насчёт твоего отца? — любопытствует он, и я начинаю думать, что он, возможно, знает не больше меня.
— Твой Отец, — говорю я. — Что он рассказывал тебе обо мне?
Взгляд Михаила на мгновение тускнеет, но почти сразу же возвращается к прежней ясности.
— Отец почти ничего не говорит на твой счёт, хотя мне удалось увидеть утраченные воспоминания Каллиила.
Я потрясён.
— Как?
Он склоняет голову в мою сторону.
— Расскажу в своё время, Бенджи. Итак, что насчёт твоего отца?
— Мой отец был великим человеком.
— Да, ты уже говорил. Но что делало его великим?
Я тщательно подбираю слова.
— Он был добрым. Он проявлял любовь не только к нам с мамой, но и ко всем окружающим. Он был честным и смелым. — Я качаю головой, слыша, как срывается мой голос. — Он стоял… боже, он стоял и оставался преданным себе, когда видел несправедливость. Всё, к чему он стремился, — это сделать так, чтобы всем было хорошо. Он отгонял тьму, когда она подбиралась слишком близко. Он заставлял меня верить, что всё будет в порядке, даже если имелся шанс, что нет. В нём было что-то такое, что даже когда ты находился на самом дне, ты чувствовал его руку на своём плече, слышал улыбку в его голосе и знал, что всё будет хорошо. — Слёзы текут по моему лицу, и я не могу их остановить. — Он всегда поступал правильно, чего бы это ни стоило. Даже если это означало… — Голос застревает у меня в горле, и я не уверен, что смогу продолжить.
— Даже если это означало что, Бенджи? — мягко подталкивает меня архангел.
Нет, ублюдок. Сукин ты сын. Я не скажу. Я не могу. Пожалуйста, не заставляй меня. Я хочу домой. Я просто хочу домой.
— Бенджи?
— Даже если это означало пожертвовать собой, — выдыхаю я. — Даже если это означало, что он больше не вернётся домой, он должен был поступить правильно. Он не мог просто стоять и смотреть, как мир катится в пропасть. Он всегда должен был что‑то сделать, чтобы исправить несправедливость. Всегда стремился изменить всё к лучшему.
— И ради кого он это делал?
— Ради мамы, — выдавливаю я, не в силах сдержать всхлипывания. — Ради тётушек. Ради друзей. Ради семьи.
— И?
— Ради меня, — шепчу я.
— Да, Бенджи. Ради тебя. Он знал, что такое жертва, потому что ты научил его этому, будучи его сыном. Ты дал ему возможность стать отцом и понять истинный смысл любви. А что есть любовь без жертвы?
— Я никогда не просил его об этом! — кричу я Михаилу.
— В том-то и дело: тебе просить и не требовалось, — отвечает архангел, складывая руки на коленях. Его крылья слегка вздрагивают, белые перья тихо шелестят. — Жертва по своей природе бескорыстна. Она возможна лишь тогда, когда совершается не ради себя, а ради общего блага. Твой отец знал это, Бенджи. Он знал это лучше многих.
— Это несправедливо, — бормочу я ему.
Он одаривает меня грустной улыбкой.
— А жизнь вообще редко бывает справедливой. В этом и заключается её странность. Моменты радости и чуда приходят редко, но их редкость только усиливает их великолепие. Испытания и невзгоды, через которые ты должен пройти, чтобы достичь этого великолепия, служат проверкой, чтобы убедиться, что ты сможешь оценить то, что тебе дано. — Он замолкает, отворачиваясь. — Можно я открою тебе секрет, Бенджи?
Я киваю просто потому, что не знаю, что ещё сделать.
— Я уже говорил тебе однажды, что завидовал своим братьям и соперничал за внимание Отца, потому что мне казалось, что у него недостаточно любви, чтобы поделиться ей со всеми нами. Как он мог заметить меня среди всех моих братьев и всех уровней человечества? Зависть ведёт к греху, так как тот, кто её испытывает начинает жаждать то, что принадлежит кому-то другому. Я согрешил во имя любви, и это было тёмное деяние. — Он снова смотрит на меня. — Но я кое-чему научился, несмотря на свой юный возраст и дерзость. В конце концов я понял, что мой Отец любит меня так же, как и всех остальных; ничуть не больше и ничуть не меньше. Потому что нас всех настолько много, что он не может давать кому-то одному любви больше, чем остальным. Иначе было бы несправедливо. Ты понимаешь?
Я киваю.
— Но ты… С тобой всё иначе. У твоего отца не было никого другого. У него не было никого, с кем он мог бы делиться своей любовью, по крайней мере так, как отец делится с сыном. Бенджи, я мог не знать твоего отца лично, но я видел замысел. Видел узор, очертания. Твой отец любил твою мать. Он любил своих друзей и этот маленький городок, откуда вы оба родом. Но его любовь к тебе превосходила всё остальное.
Я опускаю голову.
Михаил наклоняется вперёд и кладёт ладонь мне на ногу.
— Это не должно тебя огорчать, и это вовсе не умаляет заслуг твоего отца. Его любовь к тебе — это мощная сила, подобная самому яркому маяку во тьме. — Он откидывается назад. — Был один мужчина, умерший незадолго до твоего рождения. Его звали Джеймс Болдуин, и он был прекрасным человеком. Мудрой душой. Поэтом. Я восхищался им за то, что он делал и за то, что пытался сделать, чтобы изменить мир. Он однажды написал нечто, что я запомню на всю жизнь. «Если бы отношения отца и сына сводились только к биологическому родству, вся земля пылала бы славой отцов и сыновей». Красиво, не правда ли?
Я не могу говорить. Думаю, Михаил это знает. Я поворачиваю голову и смотрю на выжженный силуэт ребёнка на стене. Интересно, что думает отец этого ребёнка о том, кем тот стал.
— Нас испытывают, — продолжает Михаил. — Каждый день нас испытывают, чтобы мы могли познать веру и любовь. Испытание не всегда справедливо, но таков порядок вещей. Скоро перед тобой встанет выбор, Бенджи, и он будет труднее всего, с чем тебе когда‑либо приходилось сталкиваться. Почему‑то мой Отец решил проверить, на что ты способен.
— Я думал, ты не говорил с ним. С твоим Отцом.
Он улыбается.
— Не напрямую. Но я слышу его шёпот и распознаю его замысел. Я знаю его очень долго, Бенджи. Я знаю, кто он и какие решения принимает. Я не всегда с ними согласен, но я знаю своего Отца. Он не так загадочен, как ему иногда кажется.
— Чего ты хочешь от меня?
Михаил выглядит ошеломлённым.
— Я ничего от тебя не прошу. Это… — Он мучительно ищет подходящие слова. — Это не попытка повлиять на твою свободу воли, потому что она всегда у тебя будет. Право выбора. Его у тебя никогда не отнять, и не должно быть иначе. Оно определяет, кто ты есть и кем станешь. Я лишь хочу поставить всех в равные условия, чтобы всё было честно и открыто, и ты мог бы принять взвешенное решение.
— Насчёт чего?
— Скоро узнаешь. Я говорил тебе, что видел воспоминания Каллиила.
— Да, — шепчу я.
— Хочешь узнать, что я увидел?
Хочу ли я? Не знаю. Я уже получил ответы на вопросы, и их оказалось больше, чем я когда‑либо смел надеяться. Я знаю, что случилось с моим отцом. Знаю, кто его убил. Знаю имя предателя из моей семьи. Знаю, что отец погиб, пытаясь поступить правильно. Знаю, что он любил меня. Знаю, что на пороге смерти он встретил ангела Каллиила и выбил из него обещание присматривать за мной и защитить меня, когда придёт время. И независимо от того, почувствовал ли он это ещё до падения или нет, я знаю, что Кэл любит меня. Полностью и без остатка. Я бы сделал для него что угодно. Если это поможет Кэлу, значит, я должен послушать. Он нужен мне так же, как я нужен ему.
— Да, — произношу я твёрдым голосом.
Михаил изучает меня мгновение, словно проверяя мою искренность. Как бы мне ни хотелось съёжиться под его взглядом, я не двигаюсь, пока он не кивает.
— Я говорил тебе, что нас всех испытывают. Каллиил тоже рассказывал тебе об этом?
— Да. Он сказал, что всех ангелов испытывают, чтобы доказать их веру. И он упомянул, что раз он новичок в своём деле, твой Отец, возможно, будет испытывать его строже остальных.
— Наш Отец, если и славится чем‑нибудь, так неизменной последовательностью. Всё, что сказал тебе Каллиил, — правда. Нас испытывают регулярно. Я хочу, чтобы ты понял, что наш Отец не сомневается в нашей вере. Он стар, и его привычки уже не изменить. Он знает, что мы верим, но хочет, чтобы мы доказывали это всякий раз, когда он требует. Часто он даёт нам два пути, и мы должны выбрать, по какому идти. Это можно назвать ограниченной свободой воли. У нас есть возможность выбрать путь, но какой бы из путей мы ни выбрали, он уже имеет заданное направление, заранее выстроенную структуру в замысле.
— То есть, как ни выбирай, результат уже предрешён? — уточняю я. — Это не слишком похоже на выбор.
— И это не он, — говорит Михаил. — Не совсем. Но это так преподносится. Большинство из нас достаточно умны, чтобы разглядеть истинную суть. Путь за выбором может быть скрыт, но исход обычно легко угадать. Замысел — грандиозная вещь, если видеть, как пути расходятся и сказываются на всём узоре.
— Какое испытание было у Кэла? — спрашиваю я и вдруг понимаю, что не хочу знать. — Как он упал?
В тёмных глазах Михаила что‑то мелькает, но я не могу понять что.
— Каллиил — ангел‑хранитель Розленда, штат Орегон, — произносит он. — Он самый молодой ангел из всех, кто пребывает на Небесах. Обычно, когда появляются новые городки, их включают в территорию уже существующего ангела, чтобы тот их охранял. Но однажды Отец сообщил нам, что будет создан новый ангел и что его имя — Каллиил. Эта весть стала поводом для праздника, и, признаюсь, для беспокойства, поскольку новые ангелы не создавались тысячелетиями. Ему поручили Розленд и его жителей, и хотя поначалу он иногда оступался, он был хорош в своём деле. — Михаил качает головой. — Если честно, он напоминал мне меня самого в его возрасте. Чрезмерно опекающий. Жаждущий угодить. Не способный к развращению.
— Он существовал тихо в своём уголке мира, на вашем плане бытия. Он любил тех, за кем был поставлен наблюдать, как и было положено. И эта любовь была такой, какой ей и полагалось быть: далёкой, отстранённой, не переходящей границы. Но потом всё изменилось.
— Из-за кого всё изменилось?
— Ты ведь не настолько слеп, чтобы не видеть, к чему я веду? — спрашивает Михаил, усмехаясь.
— Я? — недоверчиво произношу я. — Ты говоришь обо мне?
Он склоняет голову набок — жест настолько похожий на манеру его Странных Мужчин, что у меня по рукам бегут мурашки.
— Разумеется. А о ком же ещё?
— Я… просто… не знаю.
— С момента твоего рождения Каллиил наблюдал за тобой. Поначалу всё было просто. Ты был одним из тех, за кого он отвечал, и он заботился о тебе. Любил так, как должен. Но потом ты начал расти, и его чувства изменились. Пойми, по ангельским меркам Кэл всё ещё считается подростком, так сказать. Он не умеет сдерживать свои эмоции так, как следовало бы на его месте. В прошлом среди нас уже случались небольшие преценденты, когда всё заходило так далеко, но они всегда исправлялись сами собой, поскольку подобного рода увлечения безответны. Мы не созданы для любви.
— Звучит… ужасно грустно, — нерешительно заканчиваю я. — Вы можете любить Отца и тех, кого храните, но не можете быть близки с кем‑то по‑настоящему?
Глаза Михаила на мгновение наполняются тоской, и я думаю, что за такой реакцией стоит своя история.
— Таков порядок вещей, Бенджи. Но Каллиил его нарушил. Он вышел за пределы узора, замысла. Он дал своим чувствам перерасти во что-то большее. И тогда Отец поступил так, как поступает всегда. Он испытал его.
— Как?
Глаза Михаила горят тёмным пламенем.
— Он дал ему выбор. Либо спасти твоего отца и позволить мужчине по имени Григгс умереть, либо позволить твоему отцу умереть и спасти Григгса.
Из всего, что он мог сказать, это было последним, чего я ожидал. Я вцепляюсь в подлокотники белого кресла, чувствуя, как ярость распускается в груди, словно огненный цветок. Я хочу броситься на архангела и сжать пальцы на его горле, пока он не возьмёт свои слова назад. Хочу разрушить Белую Комнату до основания, превратить её в пыль под своими пальцами. Хочу найти Бога и заставить его ответить за всё, что он сделал.
Но больше всего я хочу найти Кэла и приказать ему валить обратно на Небеса. Мне хочется сказать ему, чтобы он больше никогда не возвращался и забыл, что вообще знал моё имя. А потом я больше никогда не хочу его видеть и найти место, где можно уплыть во тьму. Это единственное, что может помешать мне убить его собственными руками.
Белая Комната начинает слегка дрожать, стены и пол вибрируют. Мне кажется, я слышу вокруг себя шёпот, но за рёвом крови в ушах ничего не разобрать. Михаил не двигается, он просто смотрит на меня и ждёт.
— Почему? — с трудом выговариваю я.
— Потому что так действует мой Отец. Испытания никогда не бывают простыми и никогда не касаются выбора, который ничего не значит в долгосрочной перспективе. Какой в этом был бы смысл?
— Это моя жизнь! — рычу я ему. — Это не какая‑то грёбаная игра!
Михаила моя ярость ничуть не пугает. Та самая грустная улыбка возвращается, словно он пытается показать, что понимает мои слова. Но он не может. Никогда не сможет. Он слепо следует за своим Отцом, тогда как мы пытаемся разобраться хотя бы в самых простых вещах. «Это вера, — шепчут Кэл, Здоровяк Эдди и Эйб. — Это всего лишь вера, чистая и простая. Иногда, ох, иногда тебе не дано понимать».
— Это не игра, — соглашается Михаил. — И, возможно, я был слишком резок, когда сказал так при нашей первой встрече. Тогда я не знал того, что знаю сейчас.
— Что случилось?
Михаил медлит.
— Расскажи мне!
— Отец показал Каллиилу весь замысел, — произносит он. — Открыл последствия его решений, как бы глубоко они ни уходили в будущее. Он дал Каллиилу выбор, кого спасти в тот день.
— Почему он не спас моего отца? — хриплю я. — Почему он выбрал Григгса?
— Жертва, Бенджи. Всё снова сводится к жертве. Выборы никогда не бывают чёрно‑белыми. Спася твоего отца, Каллиил обеспечил бы ему долгую и здоровую жизнь, дал бы возможность быть рядом с тобой на протяжении десятилетий, пока однажды, в возрасте девяноста восьми лет, он мирно не скончался бы во сне рядом с тобой, твоим партнёром, вашими детьми и внуками. Его бы бесконечно любила семья, которую ты бы создал.
— А спасая Григгса?
— Спасая Григгса, он потенциально обеспечивал выживание всего человечества.
— Что?
Михаил опускает взгляд на свои руки.
— Если дела Элементалей на другом плане бытия разрешатся так, как мы надеемся, и все миры будут спасены, то через сто лет на твоём плане бытия на Востоке может появиться человек, стремящийся уничтожить всё вокруг. Его судьбу решит простое действие Джорджа Григгса. Через два года после смерти твоего отца Григгс поможет спасти молодую женщину в автокатастрофе. Благодаря ему она выживет и родит дочь. Та дочь вырастет и родит сына. Этот сын спасёт женщину из пожара, и она родит близнецов. И так далее, цепочка за цепочкой, пока не возникнет необходимое противодействие человеку на Востоке, и у человечества появится шанс.
— Мой Отец открыл Каллиилу больше замысла, чем кому‑либо прежде. Каллиил оказался перед выбором: обеспечить твоё счастье или позаботиться о том, чтобы у мира оставался шанс выжить, если тёмный человек появится, уже после того, как тебя не станет.
— Он наказал его, — говорю я с горечью. — Ты хочешь сказать, что он наказал Кэла за то, что тот любил меня.
— Жертва, Бенджи. Всё всегда сводится к жертве. И пусть выбор был труден для Каллиила, он принял единственное решение, какое только мог, единственное решение, которое мог сделать ангел в его положении.
— И его решение не имело ничего общего с ревностью? — резко бросаю я. — Кэл видел моё будущее, если бы отец остался жив. Ты сказал, что в момент смерти отца рядом со мной была моя собственная семья. Кэла, очевидно, там не было. Ты правда думаешь, что это никак не повлияло на его решение?
Михаил кидает на меня резкий взгляд.
— Есть ли в том, что тебе известно о Каллииле, хоть намёк на мелочность? — задаёт он вопрос жёстким тоном. — Я понимаю, что ты зол и тебе больно, но думай, прежде чем говорить, дитя. Ты не глуп, так не веди себя как глупец.
Терзаемый стыдом, я отворачиваюсь. Он прав. Конечно, прав. В Каллииле нет ни капли эгоизма. И всё же, как бы это ни было несправедливо по отношению к нему, я не могу унять гнев, пылающий в венах. «Он мог спасти моего отца. Кэл мог спасти Здоровяка Эдди, и тот был бы со мной всю жизнь».
— Почему же он упал? — спрашиваю я.
— Из‑за твоей скорби, Бенджи. Каллиилу становилось всё труднее и труднее жить с последствиями своего решения. Он нарушил протокол, дав твоему отцу обещание, которое не имел права давать.
— Какое обещание?
— Подумай, Бенджи. Ты знаешь. Ты его видел. Ты его слышал. Ты был там. Это было в…
реке
— …твоих снах. Ты всё ближе подбирался к этому каждый раз и наконец услышал то, что должен был услышать.
Я закрываю глаза, и во тьме мне вспоминается река:
«Ты должен защитить его. Если ты тот, за кого себя выдаёшь, если ты ангел-хранитель, если ты всё это время наблюдал за нами, то я прошу тебя. Нет, я умоляю тебя. Исполни свой долг. Храни его. Защищай его всеми своими силами. Не своди с него глаз и не дай злу коснуться его. Ты обещаешь?»
«Здоровяк Эдди, я…»
«Обещай мне! Чёрт возьми, пообещай! Он мой сын! Пообещай, чтоб тебя!»
«Обещаю».
— Он пообещал защищать меня, — шепчу я.
— Да, но обещание значило больше, чем просто защита. Он ангел-хранитель, Бенджи, и он бы оберегал тебя так или иначе. Но он оказался связан обещанием, потому что для Здоровяка Эдди оно значило больше, чем долг хранителя. Каллиил понимал это, когда давал обещание. Он знал, что значит принять последнюю просьбу умирающего. Он любит тебя, да, возможно, сильнее всех, кого я видел, но он упал, чтобы сдержать слово, данное твоему отцу.
Голова идёт кругом, и я вот-вот окажусь на грани срыва. Слишком много чувств переполняет меня одновременно. Я словно вышел из своего тела и вижу, как всё сказанное Михаилом бушует во мне, как великая буря. Она огромная и яростная, но всё же порой в этой чёрно‑серо‑красной гуще вспыхивает синий огонёк. Он мал, но ярок, почти ослепителен. Я хватаюсь за него, и тепло, исходящее от него, не похоже ни на что из того, что я когда‑либо испытывал.
— Значит, поэтому он упал? — уточняю я, закрывая глаза, чтобы видеть этот синий свет.
— Да, — отвечает Михаил. — Это часть нашей ограниченной свободы воли — те выборы, которые мы в состоянии совершить. Метатрон сделал такой выбор. И теперь Каллиил.
— Ты всё время говоришь о свободе воли, — замечаю я. — Но звучит всё совсем не как свобода.
Он смеётся, и я открываю глаза.
— Всего лишь семантика, — фыркает он, отмахиваясь рукой.
— Так в чём моё испытание? Какой выбор я должен сделать?
Архангел открывает рот, чтобы ответить, но внезапно его глаза полностью чернеют, он слегка откидывает голову назад, и его рот приоткрывается. Его крылья судорожно дрожат, и невозможно («Невероятно», — успеваю подумать я), но над его головой начинает вращаться вспышка света. Я понимаю, что вижу бледный контур нимба. Его губы начинают шевелиться, а глаза дёргаются вверх, к потолку. Шёпот от стен Белой Комнаты усиливается и нарастает, пока не становится похож на рёв теченья реки. Я закрываю уши руками и склоняю голову, когда Белая Комната озаряется ослепительным светом.
И вдруг всё заканчивается.
Я медленно открываю глаза, опуская руки. Поднимаю взгляд на Михаила, который трёт виски.
— Что это, чёрт возьми, было?
— Это, — бормочет он, — был мой Отец.
Я таращусь на него.
— Ты только что говорил с ним? С Богом?
Он усмехается.
— Скорее, он говорил, а я слушал.
— Что он сказал? — Я уверен, что не хочу знать, но не могу не спросить.
— Что я сказал достаточно, — отвечает Михаил с сожалением. — И вместо того, чтобы рассказывать, пора показать. — Он трясёт головой. — Неожиданно, мягко говоря. Сомневаюсь, что такое когда-либо случалось. — Он пристально смотрит на меня. — Что в тебе такого особенного? Кто же ты такой?
Шёпот в Белой Комнате стихает. Остаётся только звук моего рваного дыхания.
— Я Бенджамин Эдвард Грин, — произношу я. — Я сын своего отца.
Михаил резко встаёт, крылья расправляются за его спиной. Его фигура внушительна, когда он протягивает мне руку. Я думаю об отце, поднимаясь и принимая её.
— Куда мы идём? — интересуюсь я.
— Прочь отсюда, — сообщает он. — Есть человек, которому нужна твоя помощь. Нужно сделать выбор.
— Почему? Почему мы всегда должны выбирать?
— Потому что так повелел мой Отец.
Его крылья начинают смыкаться вокруг нас, заключая в кокон. Я в последний раз бросаю взгляд на выжженный силуэт ребёнка на стене и посылаю ему и человеку по имени Севен одно‑единственное желание. Я желаю им счастья и мира, чего бы это ни стоило. Крылья Михаила смыкаются полностью, и Белая Комната исчезает.
— Кому нужна моя помощь? Что я должен сделать?
Тишина.
— Михаил? — шепчу я во тьме.
Рука ложится мне на плечо.
— Да, дитя?
— Что со мной будет? — мой голос звучит как у маленького ребёнка. Я и чувствую себя таким маленьким.
Архангел вздыхает, и когда говорит снова, его губы почти у моего уха:
— Тебе даруют великий дар, — шепчет он. — Такой, какой большинство никогда не получит. Ты должен беречь его и исполнить свой сыновний долг. Тебе пора встать, Бенджи. Пора встать и быть преданным.
Всё тонет в белой вспышке.
