В этой реке я тону

      Я чувствую солнце на лице — тёплое и прекрасное.       Слышу птичьи голоса среди ветвей деревьев — ясные и звонкие.       Подобно ласке, лёгкий ветерок треплет мои волосы, неся с собой аромат лета. Где‑то вдалеке течёт река.       Я открываю глаза.       Я стою на двухполосной дороге, асфальт которой растрескался, а двойная жёлтая линия по центру выцвела и облупилась. Мимо моего лица прожужжала пчела. Я провожаю её взглядом, наблюдая, как она поднимается и опускается, пока не садится на зелёный дорожный знак у обочины. На знаке написано:       «77»       — Нет, — бормочу я. — Только не здесь. Не снова.       Мне никто не отвечает.       Я оборачиваюсь, чтобы сказать Михаилу, чтобы он забрал меня отсюда, но я один.       — Михаил!       Никто не отвечает. До меня доходят лишь звуки самого обычного солнечного дня где-то посреди глуши.       Это меня злит.       — Почему я здесь?       Я кручусь на месте.       — Чего ты от меня хочешь?       — Забери меня домой!       — Почему я должен выбирать?!       — Михаил!       Мой голос эхом разносится над долиной. Я останавливаюсь, горло пересохло и сердце ноет. Грудь тяжело вздымается и опускается. Я не понимаю, почему он привёл меня сюда. Не понимаю, зачем я должен был сюда прийти. Это место — печаль. Это место — одиночество. Это место — моё горе.       Я опускаю взгляд вниз, на реку.       Она течёт тихо, красиво. Вода в ней кристально-чистого голубого цвета. Она мягко плещется о берега. В ней нет угрозы. Она не…       На берегу, возле большого растрескавшегося валуна, на корточках сидит мужчина. Он обращён ко мне широкой спиной, его лицо скрыто. Он позволяет руке скользнуть в воду. Он настоящий великан, больше любого из мужчин, которых я видел. Наверное, это самый большой мужчина на свете. В его груди должно биться великое сердце, яростно качающее кровь, чтобы поддерживать жизнь в таком теле. Его тёмные волосы коротко острижены, выбриты почти наголо, как у меня. Он смотрит на реку, будто разглядывает собственное отражение. Я… Он…       О, моё сердце. О, моя душа.       Мне нужно, чтобы он обернулся, но я не могу вымолвить ни слова.       «Невозможно, — думаю я. — Невероятно».       Я делаю шаг к нему и замираю.       — Папа? — шепчу я.       Словно услышав меня, мужчина поворачивается и поднимает на меня взгляд. Его зелёные глаза сияют, подобно фейерверкам в тёмном небе. Эдвард Бенджамин Грин, Здоровяк Эдди, мой отец улыбается мне.       — Папа!       И я бегу. Бегу к нему со всех ног, а всё вокруг меня замедляется и смешивается, воедино, и я…       …сижу пяти лет отроду, а он заливается своим громким смехом, потому что никто не смеётся так, как мой отец. Никто не смеётся так, как он, и его смех такой радостный, такой счастливый, такой удивительный, что моё сердце переполняющееся от этих чувств, кажется, вот-вот лопнет. Я…       …сворачиваю с дороги, мои ноги хрустят по гравию и грязи, и я…       …уже десятилетка, и отец неожиданно приходит за мной в школу. Он входит в класс, пригибаясь, чтобы не удариться головой о дверной косяк. Сначала я пугаюсь, подумав, что дома что‑то случилось. Но потом папа ухмыляется и подмигивает мне, тихо разговаривая с миссис Норрис. Та смеётся, а он манит меня рукой. Он выводит меня из класса, и мы проводим весь оставшийся день, ловя рыбу у старого крытого моста. Мои…       …ноги касаются травы, отец начинает подниматься с корточек, и он…       …просит меня подать ему гаечный ключ, ругаясь себе под нос и не поднимая головы из-под капота «Форда». Мне тринадцать, и я хмурюсь, когда его огромная ладонь накрывает мою, пока я передаю ключ, и я начинаю размышлять о том, когда уже наконец начну расти, чтобы стать большим, как Здоровяк Эдди. Каким‑то образом он догадывается, о чём я думаю, потому что поворачивает ко мне лицо с пятном машинного масла на носу и говорит:       — Важен только размер твоего сердца, Бендж. Единственное, что имеет значение, — это то…       …что я должен добраться до него как можно быстрее. Мне кажется, я мог бы просто слететь с насыпи. Мне кажется, я…       …умираю. Мне кажется, будто я умираю, стоя под пасмурным небом в месте под названием «Мемориальный Комплекс Потерянные Холмы». Я умираю, потому что я один из сотен людей, идущих к застывшему в ожидании каменному ангелу, на котором выгравировано пятнадцать слов, что ничего в себе не несут и даже близко не передают, каким человеком он был. Люди толпятся рядом. Моя мать, Трио. Эйб. Рози слева от меня, рядом с доктором Хьюардом. Так много других людей. Все они ждут, когда я сломаюсь. Все ждут, когда я рассыплюсь на миллиард осколков. Как объяснить им, что это уже произошло? Как объяснить, что от меня не осталось ничего, кроме пыли, тени и воспоминаний, возникающих, словно призраки? Они не могут знать. Они не могут даже представить.       Но это не то, что важно в этот момент. Сейчас важно лишь то, как тяжесть ложится мне на плечо, пока я помогаю нести отца по земляной тропе туда, где стоит каменный ангел с распростёртыми руками. Важно лишь то, что я чувствую, как угол гроба впивается мне в кожу, причиняя боль яркую и отчётливую. Важно лишь то, что я несу отца, чтобы он мог покоиться с миром.       Мы достигаем ямы, идеально вырытой и оснащённой приспособлением для опускания. Работник похоронного бюро подбегает и тихо объясняет, как гроб нужно установить на механизм. От этого всё становится реальнее, и я едва не отказываюсь, желая сказать всем, чтобы они расходились, потому что я передумал и не оставлю его здесь. Эйб, должно быть, замечает выражение моего лица, потому что становится рядом, кладёт руку мне на плечо и шепчет что‑то успокаивающее мне в ухо, но я не разбираю слов. Я киваю, и на счёт три мы опускаем моего отца.       Позже, когда мы все садимся, а моя мать сжимает мою руку, пастор Томас Ландерос читает панихиду:       — Мы предаём земле человека, который был мужем. Отцом. Другом — и для меня, и для всей нашей общины. Замысел Божий может казаться нам непостижимым сейчас, и он может даже вызвать у нас гнев, но будьте уверены: у всего есть своя причина, даже если она скрыта от наших глаз. Книга Исайя, глава 41, стих 10: «Не бойся, ведь Я с тобою; не страшись, ведь Я — твой Бог. Я укреплю тебя и помогу тебе; Я поддержу тебя спасающей правой рукой Моей».       «Пошёл ты, Бог, — думаю я. — Чёртов ублюдок. Пошёл ты…»       Мы встаём, и за моей спиной люди поют гимн. Их голоса плывут надо мной, омывая меня, и я понимаю, что не сломан до конца, потому что ещё одна часть меня распадается на кусочки. Слеза скатывается по моей щеке. Пение в моей голове становится громче, и я плыву по чёртовому речному пути, потому что к воде прикован навек, но камни наполняют карманы мои, и в этой грёбаной реке я тону. Я рыдаю, когда кладу одну синюю розу на крышку гроба, чувствуя руку матери у себя на спине. Слёзы падают на дубовую крышку, и я ощущаю, как у меня начинают подгибаться колени. Они окончательно подламываются, когда гроб начинает опускаться в землю, и из меня вырывается такой крик, такой вой боли и утраты, что толпа содрогается и склоняет головы, а я…       …не могу добраться до него достаточно быстро, не могу добраться до него достаточно быстро, не могу…       …смириться с тем, что я оканчиваю школу. Довольно странно осознавать, что я вообще сумел дожить до этого момента. Но когда называют моё имя, и я слышу рёв моей семьи, я улыбаюсь и иду по сцене. Я принимаю диплом и перекидываю кисточку. Глубоко вдыхаю и спускаюсь по ступеням. Потом мы все подбрасываем шапочки в воздух, испытывая одновременно облегчение и страх от того, что этот этап нашей жизни завершился.       Отец первым подбегает ко мне, почти на полном ходу, и я замираю. Замираю, потому что на мгновение мне кажется, что он погиб в реке, когда мне было шестнадцать, утонув после того, как его пикап перевернулся в Ампкву. Меня охватывает ощущение двойственности, которое грозит разорвать меня на части. Но потом оно проходит, потому что папа заливается своим громким смехом, крепко обнимает меня и кружит, как делал в детстве.       — Ты сделал это, — шепчет он мне на ухо. — Поздравляю, сынок, ты справился.       В этом мире я добегаю до подножия насыпи и мчусь к отцу, застряв в воспоминаниях другого мира, которого никогда не существовало.       Мне двадцать четыре, когда я возвращаюсь в Большой Дом на Рождество. Я нервничаю, потому что впервые еду не один. Я стучу в дверь, стряхивая снег с шапки Джереми, а он подмигивает мне. Мама открывает дверь, широко улыбается и подаётся вперёд, чтобы поцеловать меня в щёку. Она пожимает Джереми руку, потом смеётся и обнимает его. Здоровяк Эдди стоит недалеко от дверного проёма, выглядя устрашающе с руками, скрещенными на груди, и суровым выражением на лице. Мой парень Джереми (которого я, кажется, начинаю любить) слегка дрожит в своих дизайнерских ботинках, но держит голову высоко поднятой и протягивает руку отцу. Папа просто сверлит его взглядом до тех пор, пока Джереми неловко не опускает руку. Я закатываю глаза и ударяю отца в плечо, и этого хватает, чтобы его напускная суровость слетела, и он встречает Джереми с открытыми объятиями.       Мне двадцать восемь, когда Джереми предлагает мне выйти за него замуж.       Мне двадцать девять, когда отец стоит рядом со мной как мой шафер, изо всех сил стараясь не заплакать, пока Джереми надевает мне кольцо.       Мне тридцать два, когда я сообщаю Здоровяку Эдди, что он станет дедушкой. И на его лице читается такое изумление, что у меня перехватывает дыхание.       Мне тридцать три, когда рождается Джейми, весь такой розовый и совершенный. Здоровяк Эдди первым берёт его на руки, говоря, что очень рад с ним познакомиться, и что мир — удивительно прекрасное место.       Мне тридцать шесть, когда рождается Хейли и мы привозим её домой.       Мне тридцать девять, когда Здоровяк Эдди звонит и говорит, что у него рак. Я кладу трубку, и мир рушится вокруг меня. В ту же ночь я покупаю билет на самолёт. Отец сам встречает меня в аэропорту, приехав на старом «Форде». Мы час сидим на парковке, пока я рыдаю у него на плече, твердя, что он не может меня оставить, просто не может. Я говорю ему, что не смогу прожить эту жизнь без него. Он крепко держит меня в своих объятиях.       Мне сорок, когда рак отца переходит в ремиссию, и я напоминаю ему, что так просто он от меня не избавится. Тот лишь одаривает меня своей медленной улыбкой и кладёт тяжёлую руку мне на плечи, притягивая ближе.       В мире, где течёт река и светит солнце, я почти добираюсь до него. Его лицо, ещё мгновение назад озарённое улыбкой, искажается, когда он не выдерживает. Он падает на колени и широко раскрывает объятия, его глаза сияют.       Воспоминаний так много. Они возникают, словно призраки, и я вспоминаю целые дни, недели, месяцы и годы, и он всегда там. Он всегда рядом. Звонки, визиты, праздники, горе. Светлые дни и тёмные дни. Я ощущаю все эмоции, какие только способен испытать человек. И сквозь всё это я понимаю, какой дар мне был дан. Реально это или нет, но мне подарили воспоминания о той жизни, которая могла бы быть, если бы мой отец не утонул в реке.       И всё равно мне этого мало. Я хочу ещё.       Ему девяносто восемь, когда я сижу у его кровати. Джереми с нашими детьми присматривает за внуками в коридоре. Я сижу рядом с отцом в ночной тишине. Врачи говорят, что конец настанец скоро и он больше не проснётся. Остальные оставили меня одного, чтобы я мог попрощаться.       Я ищу слова, которые могли бы передать глубину моей к нему любви. Пытаюсь найти хоть одно, которое показало бы, что он для меня значит. Я кладу голову ему на руку, трусь лбом о его кожу. Возможно, мне это лишь чудится, но на мгновение будто чья-то рука ложится мне на плечо, и чьё-то дыхание касается моей шеи, и мне кажется, что всё вокруг становится синим. Но потом это проходит.       Наконец я говорю отцу слова, которые он однажды сказал мне:       — В мире больше нет никого, как ты, и ты принадлежишь мне. Я всегда буду в тебя верить. — Я сжимаю его руку и дарю ему пятнадцать слов, которые значат всё: — Теперь можешь спать, папа. Я знаю, что в один прекрасный день мы снова будем вместе.       И, будто он только и ждал моего разрешения, отец уходит через несколько мгновений.       Есть мир, где он спит под каменным ангелом.       И есть мир, где он уходит тихо, под присмотром того, кто любит его больше всех.       И эти два мира сталкиваются, притягиваясь друг к другу, несутся и катятся, сливаясь воедино, пока я не вижу всего, пока не чувствую всего. Я ощущаю жизнь отца. Я чувствую любовь отца. Я переживаю утрату отца, и всё повторяется снова и снова, снова и снова. Есть мир, который существует на самом деле. И есть мир, который мог бы существовать. Кажется, это то, о чём говорил Михаил, и я лелею каждое мгновение, даже когда сердце разрывается снова и снова.       Каждое воспоминание вспыхивает перед глазами. Каждое мгновение, что мы действительно разделили, и каждое, что осталось в мечтах. Все эти воспоминания сжимаются в одну точку, в крошечное пространство. На мгновение всё темнеет и замолкает, а затем они рвутся наружу, пронизывая этот мир и все иные. Волна за волной прошлого и будущего накатывает на меня, и я вижу все возможности. Каждый путь, которым я не пошёл. Каждое очертание. Каждый узор. Каждый замысел.       И это. Из всего, умоляю тебя, обратить внимание именно на это:       Это мир, где река течёт буйно. Это мир, где я перепрыгиваю последние пять футов, не в силах больше выдерживать расстояние между нами. Я слышу биение гигантских крыльев, слышу, как поёт земля, слышу, как все планы бытия задержали дыхание ради одного сладкого, освобождающего момента. Именно в этот момент я выныриваю из реки и оказываюсь на другой стороне.       И впервые с тех пор, как он умер пять лет назад, я врезаюсь в отца, и он обнимает меня, и, о Боже, я дома. Я дома. Я дома.

***

      Некоторое время мы так и стоим. Моя голова лежит у него на плече, я дрожу, обхватив его за шею. Он кладёт одну руку мне на спину, другую — на затылок, прижимая меня к себе большой ладонью. Я даже не пытаюсь скрывать свой срыв, рыдая, уткнувшись в его рубашку и цепляясь за него. Он пытается шептать что-то успокаивающее, но его голос всё время предательски ломается, и я чувствую, как мои волосы становятся влажными там, где его щека касается моей головы.       Первое, что поражает меня, помимо того, что происходящее действительно реально, — это его запах. Если бы я попытался вспомнить его хоть час назад, у меня бы не получилось. Не полностью. Но теперь? Теперь этот запах становится всем тем, что я помню из детства. Дым от костра, свежий пот, машинная смазка, масло грушанки, тяжёлая работа. Это все воспоминания о нём, которые сплетаются друг с другом и превращаются в единый образ Здоровяка Эдди. Я содрогаюсь при этой мысли.       Наконец он подаёт голос, и этого звука почти хватает, чтобы я опять разрыдался.       — Дай-ка я на тебя посмотрю, — просит он с хрипом. — Просто дай мне взглянуть на тебя. — Отец отталкивает меня, обхватывая лицо руками и рассматривая меня, словно хочет запечатлеть в памяти каждую мелочь. Его ладони дрожат, когда он вытирает мои щёки от слёз. Он пытается улыбнуться, но улыбка спадает, и его лицо снова перекашивается. Он закрывает глаза и делает резкий вдох. Опускает руки на мои плечи, и его хватка болезненно крепка. Он опять открывает глаза, полные слёз. — Бенджи, — говорит он, и я пытаюсь осознать тот факт, что могу вновь слышать, как мой отец снова произносит моё имя. — Бенджи.       Я проливаю слёзы за отца.

***

      Проходит время, хотя я не могу сказать, сколько именно. Не знаю, важно ли это вообще или есть ли у меня силы об этом заботиться. Это место обманчиво. Солнце словно застыло над головой и не сдвинулось со своего места, хотя я уверен, что прошли часы. Ветер всегда дует ласково, а река бормочет скорее как ручей, чем как знакомая мне Ампква. Трава здесь ярко‑зелёная, а вода кристально-голубая. Деревья будто тянутся к небу, а горы увенчаны снегом, словно облаками. Картина идиллическая. Совершенная. Нереальная.       А вот что реально, так это вес отцовской руки у меня на плечах. Мы сидим бок о бок, закатав штанины, опустив ноги в воду. Вода холодная, но не настолько, чтобы было невыносимо. Солнечные лучи согревают, прогоняя любой холодок. Мы пока толком не говорили, потому что так ошеломлены, что слова не складываются в предложения. Такое ощущение, что все мои синапсы сработали одновременно, и я не могу сформулировать ни одной связной мысли. Всё сводится к ощущениям: тепло отцовской руки на шее, запах сосны и дуба, звуки птиц и насекомых, блеск чешуи выпрыгивающего из реки лосося, вкус подсохших слёз на губах.       Мне так много хочется сказать, и потому я не говорю ничего. Дело не в том, что я боюсь или не уверен в том, что хочу сказать. Я хочу рассказать ему всё. Мне хочется поведать ему о каждом дне с того самого момента, как видел его в последний раз, не упуская ни минуты, чтобы он узнал о всех часах и мгновениях, которые пропустил. Я хочу рассказать ему о маме и о том, какая она на самом деле сильная. О Нине и о том, что, возможно, она единственная понимает, почему я так сильно по нему скучал. О Мэри и о том, как она удержала нас всех вместе. О Кристи и её предательстве. О нашем лучшем друге Эйбе, который попросил меня отвернуться. Обо всех и каждом, кого он когда‑либо знал.       Но больше всего я хочу рассказать ему о Кэле. О мужчине, которого я люблю и ненавижу. Я хочу почувствовать ярость, сжать кулаки и причинить чему‑нибудь боль. Я хочу, чтобы отец увидел, как сильно я ненавижу ангела Каллиила из-за того, что тот отнял у меня то, что по праву принадлежало мне, и к чёрту последствия. К чёрту Михаила и его болтовню про веру и самопожертвование. К чёрту Кэла и его решения. К чёрту Бога и его игры.       Так много слов нужно сказать. Я не говорю ни одного.       — Как ты, Бенджи? — наконец интересуется отец, его голос лёгкий и радостный. Этот вопрос настолько нелепый, что я не могу удержаться и смеюсь вслух. И хотя он, возможно, не понимает причины, отец тоже начинает хохотать. Таким громким, чёрт подери, смехом. — Ладно, — говорит он, фыркая. — Наверное, это был не лучший способ начать.       Я ухмыляюсь ему, на время забыв о своей злости.       — Это был единственный возможный способ начать. Я в порядке, пап. А ты?       Он слабо улыбается, а затем снова смотрит на реку, почти с тоской. Я не до конца понимаю этот взгляд, но пока не придаю ему значения.       — Сейчас мне лучше, — мягко отвечает он. — Лучше, чем мне было за очень долгое время. Здесь стало тихо, после того как остальные ушли.       От его слов по мне пробегает холодок.       — Какие остальные? — спрашиваю я, оглядываясь. Вокруг никого нет, и не похоже, чтобы кто‑то за нами наблюдал.       Он пожимает плечами.       — Да просто люди приходили и уходили, — сообщает он. — Я говорил только с одним из них. Он был… странным, и хотел, чтобы я пошёл с ним, но я не мог. Думаю, он не понимал, но мне нужно было остаться здесь. Так что он ушёл.       — Почему ты остался здесь? Почему ты просто не ушёл?       — Я пытался, — говорит Здоровяк Эдди, сжимая моё плечо. — Я пытался пойти домой, но…       Слёзы снова подступают к глазам, и я поспешно смахиваю их.       — У тебя не получилось?       Он кивает.       — Каждый раз, когда я начинал идти по дороге, я уставал. Мне нужно было присесть, чтобы отдохнуть, и прежде чем успевал опомниться, я уже засыпал. И каждый раз, когда просыпался, снова оказывался здесь. Я пробовал всё. Бежал. Пытался выспаться заранее, чтобы не уставать. Шёл через лес. Шёл в другую сторону. Ничего не помогало. Я проходил, может, полмили перед тем, как отметка в семьдесят семь миль менялась на семьдесят шесть или семьдесят восемь, и тогда мне приходилось останавливаться.       — А река? — спрашиваю я. — Ты пробовал пересечь реку?       Отец мгновенно напрягается, и мне хочется забрать слова обратно, хотя я не понимаю почему.       — Нет, — шепчет он, не в силах взглянуть на меня. — Я так и не пересёк реку. Именно этого он от меня хотел, а я просто не смог.       — Кто?       — Он называл себя Переправщиком. Он перевозил остальных через реку в своей маленькой лодке, но я не смог с ним пойти. Просто не смог.       Сквозь туман и дымку я слышу, как Странные Мужчины — светлый и тёмный — шепчут у меня в голове о пересечении. Я не могу вспомнить, что именно они говорили. Их слова ускользают, по крайней мере сейчас, снова утонув в тумане. Но ничего страшного. Они неважны.       — Я рад, что ты остался, — признаюсь я, склоняя голову ему на плечо. Я стараясь не обращать внимания на тревогу, начинающую покалывать кожу.       — Я тоже, — тихо отвечает он.       Мы молчим какое‑то время. Потом:       — Пап?       — Да?       Я не уверен, что смогу выговорить это, но обязан попытаться.       — Почему тебе пришлось уйти?       И когда он начинает говорить, я уже знаю, какие слова услышу. Я знаю их, потому что сам говорил то же самое Михаилу. Я говорил это же Михаилу, а тот в ответ вещал своё. Об отце, о Кэле. О замысле мира. О Севене и тени ребёнка на стене. Но я никак не могу выбросить из головы его последние слова о даре и о моём сыновьем долге. Я должен встать, но не знаю зачем. Я должен сделать выбор, но не знаю какой.       — Я не хотел тебя оставлять, — вздыхает отец, глядя в воду. Я следую за его взглядом и вижу его отражение, смотрящее на нас снизу вверх. — Это было последним, о чём я думал. Просто… я не мог сидеть сложа руки и позволить этому происходить. Я не мог допустить, чтобы Розленд оказался под их контролем, хотя знал, что это неизбежно. — Он хмурится. — Я однажды подслушал разговор Григгса и Уокена, и просто не мог оставить их слова без внимания. Это было неправильно.       — Ты принёс жертву, — говорю я и впервые по‑настоящему понимаю собственные слова. Услышать их от него — совсем не то, что от Михаила или от самого себя. Теперь они действительно что-то значат, в них есть правда.       — И всё же сейчас мне жаль, что я просто не закрыл глаза на всё.       Я удивлён его словами.       — Почему?       — Потому что это разлучило меня с твоей мамой. Разлучило с Эйбом. Это отняло у меня мою жизнь и всё, что я в ней имел. Но хуже всего то, что это разлучило меня с тобой.       — Я злился, — признаюсь я с хрипом в голосе. — Очень долго.       — Знаю. Я мог это чувствовать. Я ощущал твой гнев даже отсюда, словно где-то за горизонтом сгущалась гроза.       — Прости.       Он фыркает.       — Это не ты должен извиняться, Бенджи. Ты не сделал ничего плохого. Я знаю, последние несколько месяцев были для тебя тяжёлыми.       Меня снова пробирает холод, и дело вовсе не в воде.       — Пап?       — Да?       — Как ты думаешь, сколько ты здесь?       Он снова хмурится, на его лбу проступают морщины. Я вижу, как он думает, потому что кончик языка высовывается между его губ — так он делает всегда, сколько я его помню. Он чуть подёргивает пальцами на моём плече и шевелит губами, будто считает, или, по крайней мере, пытается. Его раздумья занимают больше времени, чем должно, и моя тревога усиливается.       — Четыре месяца? — наконец предполагает он, звуча неуверенно. — Может, чуть больше?       Я качаю головой, не доверяя себе говорить, пока не возьму себя в руки. Сглатываю ком в горле.       — Прошло пять лет, — сообщаю я.       — Нет, — бормочет он. — Это невозможно.       «Невероятно», — шепчет голос в моей голове.       — Поверь, возможно, — отвечаю я, стараясь не дать горечи прорваться в голос. — Ты… умер пять лет назад.       — Значит… тебе сейчас двадцать один? — Он звучит ошеломлённо.       — Да.       — Я пропустил… Я… — Он медленно убирает руку с моего плеча и снова смотрит на своё отражение в воде.       — Ты не знал?       Он качает головой.       — Переправщик говорил, что время здесь может вести себя… странно. Я не слушал его, потому что мысли были заняты совсем другими вещами. Он много о чём меня предупреждал, наверное. Я просто не слушал. Я должен был…       — Должен был что?       — Защитить тебя, — произносит он шёпотом. — Я должен был убедиться, что с тобой всё в порядке. Я так боялся за тебя, Бендж. Я злился на себя за то, что не могу быть рядом и защищать тебя так, как хотел. Я пытался поступить правильно, и это принесло мне… — Он обрывает себя, не произнося слово, о котором мы оба думаем. — Я не справился со своей работой отца. С самого твоего рождения ты всегда был для меня главным приоритетом, а я позволил себе отвлечься. Прости меня, Бенджи. Мне так жаль.       — Это не твоя вина, — уверяю я его. — Ты сделал то, что считал правильным.       — Но ты сказал, что злился.       Я пожимаю плечами, отводя взгляд.       — Злился. Может, и сейчас злюсь. Но… я не уверен, что на тебя. Не знаю, способен ли я злиться на тебя, когда ты сидишь здесь, прямо рядом со мной. — Я глубоко вдыхаю, собираясь с духом. Даже если знаю его ответ, я всё равно должен спросить. — Ты по мне скучал? Потому что я по тебе ужасно скучал.       — Каждый день, сынок, — глухо отвечает он, снова обнимая меня за плечи и притягивая к себе. — Каждый чёртов день, и этих дней, видимо, было больше, чем мне казалось. Не проходило ни секунды, чтобы я о тебе не думал.       — Поэтому ты остался? Когда остальные ушли?       — Да, — просто соглашается он. — Тебе правда теперь двадцать один?       — Да.       — Господи, ты уже взрослый мужчина.       — Наверное.       Тишина.       — Пап?       — Да, сын?       — Я слышал обещание, что ты потребовал. От Кэла.       — Знаю. Я очень старался тебе его показать.       — Во снах? Это ты их посылал?       Он вздыхает.       — Отчасти. Я пытался показать тебе столько, сколько мог.       Я хмурюсь, злость внутри меня снова поднимается.       — А он пытался держать меня подальше от тебя. Кэл всегда вытаскивал меня из реки. Он не хотел, чтобы я увидел то, что ты пытался мне показать.       Отец смотрит на меня сурово.       — И он правильно делал. Не всё в них было послано мной, Бенджи. В этих снах. Река тоже на них влияла. Кэл лишь выполнял то, о чём я его попросил. Защищал тебя всеми своими силами. Я не мог контролировать сны так, как думал. Он не давал тебе утонуть. Он спасал тебя снова, и снова, и снова.       Я не отвечаю.       Но это мой отец. Он знает меня лучше всех.       — Так вот что я чувствовал, — произносит он с благоговением.       — Что? — спрашиваю я, ощущая, как лицо заливает краска.       — Ты его любишь. — И эти слова прозвучали не как вопрос.       — Пап…       — Ну, дерьмо.       — Да.       — Он… хороший парень.       Я не могу сдержать смешок, вырывающийся наружу:       — Хороший парень?       — А он любит тебя в ответ?       Я киваю:       — Думаю, да.       — Пусть у меня попробует только не любить.       — Я не уверен, что сумею поступить правильно по отношению к нему.       — Я тебя вырастил, разве нет?       — Ну, да.       — Значит, поступишь правильно, Бенджи. Всегда так поступаешь.       Мои глаза снова начинают гореть.       — Я теряю его, — выдавливаю я сквозь слёзы. — Когда я думал, что он умер, мне казалось, будто я потерял всё заново. Он… Папа, он заставил меня почувствовать себя живым впервые за долгое время. Он нежный и добрый. И умный. И все его любят. Он так почитал «Форд», что можно было подумать, будто он сам помогал его пересобирать.       — Может быть, и помогал, — медленно произносит Здоровяк Эдди. — Похоже, он давно уже был рядом.       — Но он не может остаться, — бросаю я, чувствуя, как в груди сбивается дыхание. — Он не может остаться.       Отец притягивает меня к себе ещё ближе.       — Почему?       — Потому что он умрёт. Ангелы не могут оставаться там, где живём мы. Ему нужно вернуться.       — Кто сказал?       — Я! — выкрикиваю с яростью, пытаясь вырваться из его объятий. Он не отпускает. — Я не выдержу, если он тоже умрёт. Моё сердце не выдержит.       — Выдержит, — возражает он. — Выдержит, потому что я растил тебя сильным и смелым. Я воспитал тебя так, чтобы ты всегда ставил чужую жизнь выше своей.       Я недоверчиво всматриваюсь в него.       — Я и ставлю! Я не хочу, чтобы он умер!       — А чего он хочет?       — Я не…       — Ты никогда его не спрашивал?       — Нет, сэр.       — Бьюсь об заклад, если бы спросил, он сказал бы прямо, чего хочет. Видится мне, что если бы он хотел уйти, он бы уже давно это сделал. Если бы он желал избежать хоть какого-то риска, он мог бы уйти. Но он остался. Он рискнул.       — Потому что пообещал тебе, — напоминаю я ему с грустью. — Его бы здесь даже не было, если бы он не дал тебе обещание.       Здоровяк Эдди вздыхает.       — Ты этого не знаешь. Он мог бы поступить точно так же даже без этого обещания. У всех нас есть выбор, Бенджи, во всём, что мы делаем. И если спросишь его, готов поспорить, он ответит, что хочет остаться. И даже если это будет означать, что он умрёт, не хочешь ли ты потом сказать, что использовал отпущенное тебе с ним время по максимуму? Лучше, Бенджи, пусть что-то горит ярко, хоть и недолго, чем не увидеть этого огня вообще. И, возможно, ничего плохого и не случится. Тебе просто нужно верить.       — Во что?       Он улыбается.       — В то, что всё будет хорошо. Если он верит в тебя, ты должен верить в него. Ничто ещё не предопределено.       — Не знаю, смогу ли я справиться без тебя, — говорю я, снова начиная плакать.       — Тсс, — успокаивает он, опуская подбородок на мою голову. — Время ещё есть.       После этого мы какое-то время молчим, просто сидим рядом, довольствуясь взаимным утешением, что всё как‑нибудь устроится. Он не убирает руку с моего плеча. Наши ноги плещутся в воде. Отец взъерошивает мне волосы. Я вдыхаю его запах, и он делает то же самое со мной. Через некоторое время я слышу, как он мурлычет мелодию, и я невольно подхватываю. Потом к нему приходят слова, и мы поём вдвоём:       — Порой я плыву по речному пути, словно к воде прикован навек. А порой камни наполняют карманы мои, о Господь, и в этой реке я тону.       Снова ощущается двойственность, как будто меня тянет в два разных направления, словно дорога впереди разделяется на два пути. Один безопасный и определённый, другой — страшный и неизвестный. Но это ощущение помогает видеть.       Кажется, теперь я понимаю. Я понимаю, в чём заключается дар Михаила, и осознаю, что мне предстоит сделать и какой выбор нужно будет совершить. Речь никогда не шла о том, чтобы помочь мне. Дело было не в моей скорби и страдании. Не в злости, утрате, любви, предательстве. Всё это — совсем не то, чем я считал. И выбор даже не касается меня.       Он касается моего отца. Этого человека, этого большого мужчины, который сидит рядом со мной и с кем я буду сравнивать всех остальных всю жизнь, если выберу этот путь. Речь о человеке, который не пересёк последнюю реку, чтобы вернуться домой, потому что любил свою семью превыше всего и не мог видеть их страдания, какой бы ценой это ни обошлось ему самому.       «Потому что всё сводится к жертве, — шепчет Михаил. — Земля будет пылать славой отцов и сыновей, ибо они знают, что истинная слава рождается из жертвы. Истинное лицо человека видно по тому, что он делает ради общего блага. Мужчину измеряют не тем, насколько полна его жизнь, а тем, что он готов отдать ради защиты тех, кого любит. И делать это он должен, не думая о себе. Вот мера мужчины. И она сто́ит больше любых пятнадцати слов, которые ничего в себе не несут».       — Я кое-что видел, — тихо рассказываю я отцу. — Кое-что прекрасное. Воспоминания о том, что могло бы случиться. Они возникали словно призраки, и я видел их все. Я думал, что это был дар…       — Но? — мягко подталкивает Здоровяк Эдди.       Я думаю, прежде чем продолжить.       — Но это не так. Это был не дар. Потому что эти воспоминания нереальны. Этого всего никогда не происходило. Это было частью замысла, который так и не воплотился.       — Тогда какой дар тебе достался?       — Ты, — произношу я, и он улыбается мне сквозь слёзы. — Здесь, в этот миг. Этот шанс. Мне даровали тебя, потому что именно этого моё сердце желало сильнее всего. Даже не того, чтобы ты был жив, не того, чтобы всё не произошло так, как произошло, — по сути, нет. Всё, чего я на самом деле хотел, — это несколько мгновений, когда я мог бы просто посидеть с тобой и ощутить тебя рядом, чтобы я мог сказать, как много ты для меня значишь. Как сильно я люблю тебя за то, что ты мой отец.       — Бенджи, думаешь я этого не знаю?       — Знаю. Я знаю, что ты знаешь. Но, пожалуйста, просто послушай, ладно?       Он кивает, и на его лице читается боль.       — Мне даровали этот момент. Великолепный момент, который большинство людей никогда не получит. Не тогда, пока они ещё могут выжить. Не тогда, пока у них ещё есть шанс вернуться. Так что я должен сказать тебе спасибо. — Мой голос срывается на последнем слове, но я продолжаю. — Спасибо, что ты мой отец, и спасибо, что вырастил меня тем, кто я есть. Спасибо, что любил меня и принял меня. Спасибо, что защищал меня и помог мне встать на ноги. И если кто-то когда-либо назовёт меня смелым и сильным, если я снова буду стоять за правду, это благодаря тебе. Потому что ты мой отец, и я всегда буду сыном своего отца.       Он смотрит на реку, и глаза его полны слёз.       — Ни один отец никогда не был так горд, как я. Надеюсь, ты это знаешь, Бенджи.       — Ага. Знаю.       — Ты не пойдёшь со мной, правда?       Я качаю головой, хотя сердце разрывается ещё сильнее.       — Нет. Думаю, я здесь, просто чтобы сказать тебе, что теперь всё в порядке. Пора отпустить. Тебе пора идти дальше. — Я содрогаюсь. — Есть другие, кому я нужен. Есть другие люди, кому я должен помочь. — Я ненавижу эти слова. Ненавижу всё в них. Даже когда они срываются с губ, я хочу забрать их обратно. Но не могу, потому что не этому он меня учил. Не в этом смысл быть его сыном. Суть — в жертве.       Он кивает.       — Это река, да? Мне нужно её пересечь.       — Думаю, да.       — Мне страшно, — признаётся Здоровяк Эдди, крепче прижимая меня к себе. — Я не должен бояться, но боюсь.       — Знаю, — с трудом выдавливаю я. — Мне тоже страшно.       — Бенджи?       — Да?       — Поможешь мне?       И вот оно, здесь и сейчас, этот момент — мой последний шанс. Здесь я мог бы сказать, что пойду с ним. Мог бы сказать, что устал, выдохся настолько сильно, что больше не хочу возвращаться. Мог бы сказать, что мы пересечём реку вместе. Что мы останемся бок о бок навеки, и только это будет иметь значение.       Но я не говорю этого. Я не произношу ни слова из того, что разрывает мою голову и сердце, потому что есть часть меня, которая хочет отправиться с ним. А ещё здесь слышится едва уловимый шёпот, который, как мне кажется, звучит с тех пор, как я тут оказался, и от него моё сердце ноет, потому что его песнь зовёт меня домой. Он совсем не похож на голос тьмы. Он звучит ласково и успокаивающе, обещая мне, что всё будет хорошо, что мир может быть чудесным, но иногда можно оставить его и вернуться домой. Я не понимаю, как отец смог игнорировать его так долго.       Поэтому вместо того, чтобы сказать то, чего хочет часть меня, я говорю единственную вещь, которая важна, потому что я здесь не ради себя. Я здесь ради него.       — Всегда, — обещаю я отцу, и он вздыхает с облегчением.       И мы сидим вместе ещё немного, используя каждый миг оставшегося нам времени. Как будто наши слова — то, чего ждало это место, солнце медленно начинает двигаться по небу, день катится к ночи. Сначала это едва заметно, но потом река начинает течь быстрее, волны растут, уровень воды поднимается. Я чувствую, как отец снова дрожит, и вместо того, чтобы позволить ему утешать меня, я скидываю его руку с плеч и обнимаю его сам. Он вздыхает и прижимает голову к моей, пока мы наблюдаем, как вода в реке поднимается.       — Я устал, Бенджи, — вздыхает он. — Не понимаю, как мог так утомиться.       — Знаю, — отвечаю я, целуя его в лоб. — Всё в порядке. Осталось ещё чуть-чуть. Тебе нужно пройти всего немного.       — Вода так быстро течёт, — бормочет он.       — Ты сильнее, — заверяю я, собираясь с духом в последний раз. Мы должны идти.       — Я буду скучать, — шепчет он, и кажется, словно мне снова шесть. Я будто вновь стал тем шестилетним мальчиком, который пытается сбежать, но знает, что всегда будет возвращаться домой, потому что он и есть мой дом. — Пока мы будем в разлуке, я буду скучать по тебе каждый день, но однажды мы снова не встретимся.       — Потому что ты мой папа?       — Потому что я твой папа, — тихо говорит он, улыбаясь воспоминанию.       — Значит, ты меня любишь, да?       — О, да. Очень-очень.       — Почему?       — Потому что ты — всё, Бенджи. Мне страшно. Я так напуган.       — Знаю. Но я буду с тобой. Обещаю.       — Даже здесь, в самом конце?       — Даже здесь, в самом конце.       И потому что если я не сделаю это сейчас, то никогда не смогу, я встаю, поднимая отца вместе с собой, его рука на моём плече, и я поддерживаю его вес. Он тихо стонет, я сдерживаю всхлип, который так и норовит вырваться. Он прижимается ко мне, пока солнце исчезает за горами и опускаются сумерки.       Первый шаг самый трудный, как и всегда. Этот шаг полон сомнений и страха. Сделав его, хочется остановиться и всё переосмыслить, чтобы убедиться, что ты делаешь всё правильно. Первый шаг требует решимости, потому что каждый последующий станет легче.       И вот я делаю его. Я совершаю этот первый шаг для отца. Для себя. Первый шаг сменяется вторым, и у отца нет выбора, кроме как следовать за мной. На мгновение мне кажется, что он не захочет пойти, но он идёт. Конечно идёт. Здоровяк Эдди силён и смел. Он самый большой мужчина на свете. Он самый умный, забавный, величайший человек в мире. Он причина, по которой днём светит солнце, а ночью появляются звёзды. Он величайший человек, потому что он мой отец, и я не могу воспринимать его иначе. Так что, конечно, он шагает вперёд. Разумеется, он идёт со мной, бок о бок на первом шаге и на всех последующих.       Мы достигаем берега реки, и я уверен, что мы замедлим шаг. Я уверен, что мы остановимся, чтобы убедиться, что поступаем правильно. Но как только эта мысль зарождается в моей голове, отец уже ступает в реку, стремительный поток доходит до его колен.       Я следую за ним.       — Бенджи, — задыхаясь, произносит он. — Ты не можешь…       — До самого конца, — настаиваю я.       Он кивает, и его голова снова касается моего плеча. Мы шагаем вместе.       Дальше трудно. Течение сильнее, чем я когда-либо ощущал. Ил под ногами тянет нас вниз при каждом шаге. Вода бьёт в лицо, слепит, душит. Но мы продолжаем двигаться вперёд. Прерывистое дыхание отца бьёт мне в ухо, и моя грудь будто пылает. Но я всё равно иду вперёд, ради него. Ради него я бы сделал всё, что угодно.       Река доходит мне до плеч, когда мы достигаем середины. И именно здесь голоса с другой стороны становятся громче, заманчивее, спокойнее. Они зовут меня домой, говоря, что осталось всего несколько шагов, и я окажусь дома, мой отец окажется дома, и мы будем дома вместе. Разве это не то, чего я хочу? Разве это не то, чего желает моё сердце?       Именно оно. Да. Да.       — Нет, — хрипит отец. — Нет. Не сейчас. Ещё рано. Твоё время ещё не пришло.       Речная вода бьёт мне в лицо, подталкивая вперёд, и я пытаюсь потянуть его к шепчущим голосам.       — Нет, — повторяет он, звуча более уверенно. Он кряхтит, выпрямляясь, вода доходит ему до груди. Он убирает руку, обнимавшую меня, и разворачивает меня к себе лицом. Когда я поднимаю взгляд на своего отца, его глаза сияют такой яркой зеленью. Он выглядит сильнее, чем прежде, и я узнаю выражение на его лице. Он принял решение, и пути назад нет.       — Ты возвращаешься сейчас же, — говорит он, пока река хлещет нас обоих. — Тебе пора разворачиваться и идти обратно.       Я начинаю паниковать.       — Нет. Нет! Ещё нет. Ещё не время! Времени никогда не будет достаточно. Я иду с тобой! Я пойду с тобой и не оглянусь назад! Пожалуйста, не заставляй меня. Прошу, не оставляй меня здесь. Я не смогу без тебя!       Он качает головой.       — Ты не можешь пойти со мной, — настаивает он. — Ты знаешь, что не можешь. Ещё не твой час. Это место не для тебя.       — Только не оставляй меня снова одного, — стону я. — Пожалуйста.       Он берёт моё лицо в руки.       — Слушай меня, сынок, и слушай хорошенько. Ты слушаешь?       Я киваю, и даже река исчезает, потому что я вижу только его.       — Ты мой сын, — произносит он решительно. — Ты никогда не будешь один, потому что я всегда с тобой.       — Обещаешь? — кричу я.       — Клянусь всем, что у меня есть. А теперь возвращайся.       — Папа. — Я не знаю, что ещё сказать.       Но он всё понимает.       — Я знаю. Ещё встретимся. Клянусь, однажды я снова тебя увижу.       И он отталкивает меня. Не зная, что ещё можно сделать, я отступаю на шаг назад. Потом ещё. И ещё. Он наблюдает за мной и ждёт, теченье бьёт в его массивное тело. Это даётся тяжело, но всё же я выбираюсь из реки и оказываюсь на прохладной траве.       И вот, когда на небе появляются звёзды и ярко светит луна, мой отец разворачивается и смотрит на другой берег. Он глубоко вдыхает… и двигается вперёд. Каждый шаг, который он делает, приближает его к другому берегу. Чем ближе он к нему подбирается, тем труднее ему становится. Волны накатывают на него, река пытается унести его прочь. В какой-то момент он спотыкается, и мне кажется, что он вот-вот упадёт, но ему удаётся удержать равновесие и сделать ещё один шаг.       И ещё один.       И ещё.       Прочь, прочь, прочь от меня.       И потом он достигает другого берега, подтягивается и выбирается на него. Мы оба падаем по разные стороны реки и лежим на спинах, переводя дыхание. Звёзды такие яркие. Такие синие. Всё вокруг кажется синим, и я понимаю, что почти настало время возвращаться домой. Мне был дан дар. Я сделал свой выбор. Я исполнил сыновний долг. Ради него.       Я сажусь и смотрю через реку.       Отец стоит, наблюдая за мной.       Я не знаю, сколько проходит времени. Но мы смотрим друг на друга через разделяющую нас реку, обмениваясь последним взглядом, пока есть возможность. Я не знаю, когда мы снова увидимся, но цепляюсь за обещание, что однажды это случится. Я молюсь. Верю. Надеюсь.       Вдруг отец улыбается и оглядывается через плечо. Я понимаю, что его зовёт кто-то, кого я не вижу и не слышу. Мне становится интересно, кто это. Он снова поворачивается ко мне, улыбка исчезает, и на его лице появляется противоречивое выражение. Он делает шаг к реке. Я делаю единственное, что могу, чтобы он ушёл.       Я прощаюсь.       Поднимаю правую руку в его сторону. Маленький взмах. Боль в груди.       Здоровяк Эдди медленно кивает и поднимает руку в ответ.       Улыбка возвращается на его лицо, он опускает руку и, бросив на меня последний взгляд, отворачивается. Над я рекой слышу, как он кричит от радости. Похоже, он восклицает:       — Эйб!       А затем исчезает.

***

      Я сижу некоторое время в темноте, наблюдая за противоположным берегом реки. Отец не возвращается.       Наконец, я поднимаюсь на ноги.       — Однажды, — произношу я с лёгкой улыбкой. — Однажды.       Ещё раз мне предстоит стоять и быть преданным.       Я отворачиваюсь от реки, и всё тонет в белой вспышке