последствия
7 апреля 2026 г., 10:00
Я открываю глаза и снова оказываюсь в Белой Комнате.
На мгновение я впадаю в панику, убеждённый, что застрял здесь навсегда, так как должен был пересечь реку вместе с отцом, но не сделал этого и теперь завис в лимбе. В ту долю секунды нарастающего ужаса я уверен, что от меня останется лишь выжженная тень на стене, и я стану смутной загадкой для всех, кто придёт сюда после меня.
— Всё хорошо, — раздаётся успокаивающий голос. — Бенджи, всё хорошо.
Так ли это? Правда ли это?
Замешательство, должно быть, ясно отражается у меня на лице, потому что голос продолжает:
— Ох, малыш. Ох, милый. Теперь с тобой всё в порядке, ты в безопасности. И я люблю тебя. Всё будет хорошо. — Потом добавляет тише: — За врачом. Быстро. Сейчас же.
Комната становится чётче. Это не Белая Комната, а просто обычная комната с белыми стенами. Над головой мягко светят люминесцентные лампы. Потолок, выложен панелями цвета яичной скорлупы. Витает едва уловимый запах аммиака. Слышится шипение и писк аппаратов. Размытое лицо, склоняется надо мной. Холодная ладонь касается моего лба.
Моя мама. Лола Грин. Самая красивая женщина в мире. Мне нужно столько всего ей сказать. Так много всего, очень много.
Я пытаюсь улыбнуться ей, но в горле будто что-то мешает. Мои глаза распахиваются. Меня снова накрывает паника. Я начинаю судорожно дышать. Аппараты тревожно пищат. Меня тошнит. Моё тело начинает трясти, и я не могу это остановить. Боль накатывает на меня сокрушительными волнами. У меня болит всё. Тело. Сердце.
Кэл. Кэл. Кэл.
Я пытаюсь показать ей то, что вижу я, стараюсь донести до неё крик моей души. Она выглядит напуганой и кричит кому-то через плечо, потом снова наклоняется ко мне, повторяя, что всё хорошо, что мне нужно успокоиться, что всё будет в порядке.
Кэл, пытаюсь сказать я. Кэл.
А потом меня снова поглощает темнота.
***
В сознание я прихожу, как мне сообщают, на четвёртый день пребывания в больнице. Оказывается, из-за огнестрельного ранения у меня произошёл коллапс правого лёгкого, поэтому потребовалась интубация, чтобы вывести скапливающуюся в грудной клетке жидкость. Меня эвакуировали вертолётом сквозь непогоду и доставили в Юджин, где провели операцию на лёгком и извлекли пулю из груди. Я очнулся на третий день, пережил что-то вроде панической атаки и снова провалился в беспамятство ещё на восемнадцать часов. Моё правое запястье было буквально изодрано перочинным ножом. Мне сказали, что шрам будет серьёзным, если только я не захочу рассмотреть вариант с пластической операцией. Я устало отмахнулся. Мне всё равно, как выглядит моё запястье. Сейчас оно туго перебинтовано. Швы ужасно чешутся. Никто не помогает мне их почесать. У меня серьёзное растяжение лодыжки. На теле синяки различных оттенков зелёного и жёлтого, синего и фиолетового. Порезы на руках и ногах. Из носа течёт, и влажный кашель никак не проходит. И именно это, как мне говорят, больше всего беспокоит врачей. Есть риск пневмонии. Врачи утверждают, что тут ничего удивительного, ведь меня обнаружил в реке посреди ливня проезжавший мимо водитель, который доставил меня обратно в Розленд. Он мельком заметил мою одежду и уже почти проехал мимо, но всё-таки остановился. Я никак это не комментирую, лишь бросая короткий взгляд на мать, и она отводит глаза. Мы оба знаем, что всё было не так. Однако риск инфекции по-прежнему очень высок, и я, по словам врачей, ещё далеко не вне опасности. Как мне объяснили, пуля прошла чудом, слегка мазнув по лёгкому, рикошетом ударилась о ребро, сломала его и увязла в мышечной ткани. Ни другие органы, ни кости задеты не были. Врачи не могут понять, как выстрел из ружья с такого близкого расстояния не причинил куда более тяжёлых повреждений. Мне говорят, что за мной, должно быть, следит ангел-хранитель. Врачи уходят, напоминая, что мне нужен покой, хотя желающих поговорить со мной немало. Палата завалена воздушными шарами и цветами, мягкими игрушками и открытками. Мама сообщает мне, что, кажется, каждый житель Розленда что-то мне прислал, и что сюда, в больницу, тянулся целый поток посетителей, хотя всех их дальше зала ожидания не пускали. Там всегда сидело как минимум пятеро-шестеро человек, и они, похоже, дежурили по очереди. Забавно, говорит она, насколько на самом деле сплочён наш город. При этих словах она крепко сжимает мою руку. — Мам? — устало спрашиваю я. — Что происходит? Где Кэл? По её щеке скатывается слеза. Меня наполняет ужас. — Где он? Она делает судорожный вдох. — Он умирает, Бенджи. Ливень в Розленде разразился быстрее, чем ожидали. В одно мгновение было просто пасмурно, и все наслаждались фестивалем, а в следующее — словно сами Небеса разверзлись и хлынул ливень. Дождь, по словам мамы, был пугающим, под сильным порывом ветра он лился почти горизонтально. Ветер, свирепствующий на улице Поплар, срывал вывески и выбивал стёкла из окон. Палатки и декорации фестиваля рухнули почти сразу. Бóльшая часть города была на празднике, и большинство людей укрылось в церкви, остальные — в поместье Шринер. Некоторые шептали, что было странно, как ветер, будто сам загнал людей именно туда. Те, кто пытался уйти, вскоре возвращались — дальше двигаться было невозможно. Были опасения, что река выйдет из берегов и затопит улицы. Вдоль церкви и поместья разложили мешки с песком на всякий случай, если вдруг паводок бросится в погоню за укрывшимися. Моя мама была в церкви. С Мэри и Ниной. Свет несколько раз мигал, прежде чем погас окончательно. Люди, сбившись в кучу, зажгли свечи и прислушивались к разверзшейся за окном непогоде. Мама паниковала, потому что не знала, где я. Она звонила мне снова и снова, пока связь не пропала и телефон не стал бесполезен. Мэри и Нина пытались её успокоить, говоря, что я наверняка с Кэлом и Эйбом, что с нами всё будет в порядке. Кристи, уверяли они, тоже в безопасности, потому что она в Большом Доме. Оставалось только ждать. И молиться. Мама говорит, что в тот день она молилась. Впервые за очень долгое время. Пастор Ландерос тихо проводил службу для желающих, но мама его не слушала. Она сидела ближе к выходу и смотрела на прекрасное витражное окно, расположенное высоко на противоположной стороне церкви. Оно было круглым, выложенным из белых, зелёных, красных и жёлтых стёкол, а в центре — святой Апостол Иуда Фаддей с рыжей бородой и длинными, ниспадающими одеждами зелёного и коричневого цвета. И синего. Там было очень, очень много синего. Её бабушка много раз водила её в эту самую церковь, когда моя мать была ребёнком. Мама вспомнила молитву, которой её научили, когда она спросила, что за мужчина изображён на витраже. «Это святой Апостол Иуда Фаддей, — поведала ей бабушка. — К нему есть особая молитва, предназначенная для самых мрачных моментов в твоей жизни. Но молитвы — это не то же самое, что желания, дитя моё. Они не всегда исполняются. Но если ты будешь молиться достаточно искренне, кто-нибудь обязательно услышит, и в этом, дорогая, и есть смысл молитвы». Поэтому мама молилась и читала литания к святому Апостолу Иуде Фаддею. «Святой Апостол Иуда Фаддей, верный слуга и друг Христа. Церковь чтит тебя и прибегает к твоему заступничеству, прося о помощи для тех, кто находится в безвыходной ситуации и, утратив надежду, отчаялся. Молись за меня, ибо я беспомощна и одинока. Используй, умоляю тебя, ту особую благодать, что дана тебе, чтобы приносить быструю и явную помощь там, где её уже не ждут. Приди ко мне в этой великой нужде, чтобы я получила утешение и помощь небес во всех моих нуждах, бедах и страданиях, особенно чтобы мой сын был в безопасности, и чтобы я могла славить Бога вместе с тобой и всеми избранными во веки веков. Обещаю тебе, о благословенный святой Иуда, всегда помнить твою милость, чтить тебя как моего особого и могущественного покровителя и с благодарностью поощрять преданность тебе. Аминь». Через семь минут двери церкви с грохотом распахнулись. Ветер и дождь ворвались внутрь. Люди завопили и закричали. А затем все стихли, потому что случилось невозможное. В церковь вошёл ангел, его тёмно-синие крылья были широко расправлены, с них стекала вода. С паническим выражением на лице он метался взглядом по сторонам. — Помогите, — прохрипел он. — Мне нужна помощь. Кто-нибудь, пожалуйста. Помогите мне. Он ранен, а я не могу его исцелить. Пожалуйста. — Он опустил взгляд на тело в своих руках. — Он не просыпается. Пожалуйста, просто проснись. Пожалуйста, Бенджи. Просто проснись. Мама посылает мне слабую улыбку сейчас, сидя рядом с больничной койкой. — Можно было подумать, — произносит она, — будто люди каждый день видят ангелов, судя по тому, как всё разворачивалось дальше. Доктор Хьюард подбежал первым и велел тебя уложить. Я держала тебя за руку и рыдала так, что не видела ничего вокруг. Остальные тоже ринулись помогать. Рози раздобыла одеяла. Мэри нашла аптечку. Джимми принёс свежую воду, а супруги Кларк пошли пытаться по радио запросить помощь. — Но первой к Кэлу подошла Нина. Наша маленькая Нина. Он стоял в стороне, смотря, как с тобой возится доктор. Он не отрывал от тебя глаз, пока она не подошла. Та просто встала перед ним и потянулась, чтобы коснуться его лица. Он закрыл глаза и всхлипнул — всего один раз, но всё его тело вздрогнуло. Все замолчали, наблюдая, как крошечная женщина касается гигантского ангела. Доктор Хьюард продолжал заниматься мной, но даже он косился в их сторону. — О, Блю, — наконец сказала Нина тихим голосом. — Тебе так больно. — Моё сердце болит, крошка, — выдавил Кэл. — Я не могу его потерять. Не сейчас. Никогда. Без него я пропаду. — А что говорит твой Отец? — спросила она. — Ничего. Он оставил меня. — Его голос переполняла горечь. Нина улыбнулась ангелу, смотря на него сверху вниз. — Он никогда тебя не оставлял. Ты просто не слушаешь. Ангел задрожал… и затем рухнул. — Где он?! — требую я теперь, переполненный ужасом. — Вы ведь не привезли его сюда, да? — Я могу думать лишь о нём, запертом в комнате, где над ним ставят опыты люди, жаждущие объяснений, стремящиеся свести всё к строгой науке и не способные поверить в невозможное. — Пожалуйста, скажи, что его здесь нет! Мама отрицательно качает головой. — Нет, милый. Мы его не привезли. Он всё ещё в церкви. Доктор Хьюард наблюдает за ним. Да что там, весь город за ним присматривает. Но больше доктор ничего не может сделать. Он угасает, Бенджи. Кэл угасает. Мне жаль. Мне так жаль. — Когда она заканчивает, её глаза полны слёз. Во мне всё ещё кипит ярость, хотя я уже не уверен, что она направлена на Кэла. Не знаю, как такое могло случиться, но часть меня всё ещё чувствует потребность найти виновного. Частичка меня чувствует, что всего произошедшего можно было избежать, Кэла не имели права ставить перед невозможным выбором между жизнями двух мужчин. Мой отец не должен был умереть. Так много всего не должно было произойти, но произошло из-за Бога. Из-за его игр. Из-за его замысла. «Я люблю тебя», — сказал тогда Кэл. — Я должен его увидеть, — бормочу я. — Я ему нужен. Я пытаюсь подняться с кровати, но всё моё тело — один сплошной комок боли, и я едва могу пошевелиться. Я стону, пытаясь превозмочь боль, но мама вскакивает и укладывает меня обратно. — Тебе нужен отдых, — строго отрезает она. — Клянусь Богом, если ты попытаешься выйти отсюда и с тобой из-за этого что-нибудь случится, я тебя никогда не прощу. — Если он умрёт, пока я здесь, — холодно отвечаю я ей, — я никогда не прощу тебя. И в глубине души я знаю, что это правда, как бы мрачно это ни звучало. Мама вздрагивает и отворачивается. «Увидь меня, — молюсь я ему. — Кэл, увидь мою нить. Пожалуйста, держись. Пожалуйста, не оставляй меня. Ты мне нужен». Но ярость продолжает нарастать. На неё. На отца. На Бога и Михаила. И на Кэла. Больше всего — на него. Сон накрывает меня всего через несколько мгновений.***
На следующий день со мной хотят поговорить многие. Врачи, терапевты. Медсёстры и рентгенологи. Они задают вопросы, пока тыкают в меня и щупают, когда берут кровь или везут на очередное обследование. Мне снова и снова повторяют, что я счастливчик. Всего несколько дюймов левее, и пуля пробила бы сердце. Какое везение, вздыхают они. Я мог умереть, шепчут они приглушёнными голосами. Это чудо. Многие хотят поговорить со мной на следующий день, но больше всех — ФБР. Выясняется, что мужчину по имени Тедди Эрл нашли бродящим неподалёку от шоссе Олд-Форест с поверхностными ожогами кожи. Тот был ошеломлён и слегка дезориентирован. Он утверждал, что его друг сгорел дотла, а его босс исчезла, когда он очнулся. Его доставили в клинику округа Джексон, а когда в его кармане обнаружили мет, вызвали полицию. Приехали полицейские (к счастью, как мне сообщили, не из управления шерифа округа Дуглас), и мистера Эрла допросили. Оказалось, у него нашлась занятная история, щедро приправленная именами, в правдоподобие которых трудно было поверить. Психопат по имени Джек Трейнор. Умерший заключённый, которого звали Артур Дэвис. Агент ФБР Джошуа Корвин. Шериф Джордж Григгс. Мэр маленького городка по имени Джадд Уокен. Руководившая всем женщина, которую звали Кристи Фисетт. И, разумеется, мужчина по имени Эдвард Бенджамин Грин. Для друзей — Здоровяк Эдди. Когда ливень утих, представители четырёх различных правоохранительных органов поднялись в горы к пещерам, на которые указал Эрл. Там они обнаружили остатки крупной метамфетаминовой лаборатории. Нашли труп сообщника мистера Эрла — человека по имени Горацио Масиас. Обнаружили тело Абрахама Дюфри, оттащенное вглубь леса. В конце концов отыскался труп Джорджа Григгса, который утонул в реке, прижатый к валуну упавшим деревом. Мэр Уокен сбежал в день ливня. Он успел доехать лишь до Глендейла, который находился в сорока милях отсюда. Его машину обнаружили перевёрнутой в реке. Полицейские считали, что тот пережил удар, но утонул, когда вода поднялась слишком высоко. Должно быть, потерял управление, предполагали они. Джек Трейнор отыскался на следующий день — его вынесло на берег в пяти милях ниже по течению. Мою тётю Кристи нашли за день до того, как я очнулся. Её тело лежало глубоко в лесу, прижавшись к большому валуну. Точную причину смерти определить не удалось, но скорее всего это было переохлаждение. Похоже, она заблудилась, пытаясь скрыться в лесу. Вода, как мне рассказали, заполняла её лёгкие. Словно она утонула. Никто не понимал, как такое произошло. Я пересказывал всё тем, кто расспрашивал, что случилось, не упомянув ни слова о Кэле. Я говорил, что Трейнор пытался столкнуть нас с дороги. Объяснял, что Эйб спас нас, выстрелив Трейнору в голову. Докладывал, что Григгс и моя тётя появились всего через мгновение. Рассказывал о встрече с Корвином и о том, как Григгс и Кристи пытались использовать Эйба, чтобы выяснить, сообщил ли я о них кому-то ещё. Дрожащим голосом я говорил, как они застрелили Эйба прямо у меня на глазах. Я описывал побег, взрыв, погоню через лес. То, как Григгс преследовал меня и как он выстрелил в меня, а затем поскользнулся и упал в реку. Помню ли я, кто меня нашёл? Нет. Помню ли, как меня доставили обратно в город? Нет. Помнит ли кто-нибудь в городе, кто меня привёз? Оказывается, никто. Агентам сказали, что это был просто какой-то незнакомец. Какой-то человек, который просто проезжал мимо и не оставил о себе никаких данных. В маленьких городах защищают своих. — Вам повезло, что вы остались в живых, — сказал мне агент по имени Натан Росадо, когда допрос закончился. — Большинство не выбралось бы так, как вы. Вы сделали очень смелую вещь, даже если вам изначально не стоило ехать в то место. — Его упрёк прозвучал мягко, и я видел, что он был впечатлён. Я знал, что подтвердил почти всё, что рассказал мистер Эрл, и агент Росадо сообщил, что, скорее всего, мне не придётся давать показания, поскольку почти все причастные, по-видимому, мертвы. — Однако вопросы ещё будут, — добавил он. — Но они подождут. После этого меня на время оставили в покое. Никто из города не заходил ко мне в палату, хотя я знал, что многие из них поблизости. Я не хотел их видеть, ещё нет. Я ещё не хотел сталкиваться с вопросами, которые они могли бы задать о спящем в церкви ангеле. Я не был готов к этим вопросам, потому что не знал, какие ответы дать. Сначала мне нужно было увидеть его. Мне нужно было, чёрт возьми, выбраться из этой проклятой больницы. Мне нужно было увидеть мужчину, которого я люблю. И моя злость росла. Эти мысли прервались, когда мама вернулась в палату вскоре после ухода агента ФБР. И только тогда до меня по-настоящему дошло, насколько тяжело всё это и для неё. Она не только потеряла мужа, но и узнала, что её собственная сестра приказала его убить. Что бы я ни переживал, она проходила почти через то же самое. Она выглядела измученной, тёмные круги залегли под её глазами. Её растрёпанные волосы были собраны в небрежный хвост. Одежда была мятой, будто в ней спали. Я знал, что мы — выжившие, она и я. Понимал, что нам снова придётся подниматься с земли. Если мы этого не сделаем, мы превратимся в ничто и нас просто сдует. Я знал, что жизнь требует жертв, и единственный способ пройти через неё — идти шаг за шагом, день за днём. Ей нужна была моя помощь, чтобы подняться, и я был единственным, кто мог её поддержать. Поэтому на время я прекратил строить планы побега, когда она отвлекалась. Перестал ломать голову, как добраться до Кэла к концу дня. Я начал думать не только о себе и о том, что нужно мне. Мама вошла в палату, я раскрыл объятия, она запнулась, и на её лице появилась хмурость, которая постепенно переросла во что-то большее. Мама сломалась и бросилась ко мне, и пока она рассыпалась на части, я гладил её по волосам и говорил, что всё будет хорошо, что всё наладится. Я повторял, что даже если сейчас в это трудно поверить, но однажды мы снова будем в порядке. В какой-то момент я чуть было не рассказал ей о том, что снова видел Здоровяка Эдди. Я уже открыл рот, чтобы вывалить эти слова, гадая, принесёт ли ей это хоть какое-то утешение. Но через секунду я снова его захлопнул. Это казалось неправильным. Нечестным по отношению к ней. Я не хотел, чтобы мама знала, что он провёл пять лет в ловушке у реки, пытаясь защитить меня. Может, это было чувство вины. А может, что-то большее. Я не знаю. Возможно, я ей ещё расскажу в будущем. Когда-нибудь. — Откуда ты знаешь? — рыдала она, вцепившись в мои руки. — Откуда ты знаешь, что всё будет хорошо? Мир катится к чертям, всё сломано! Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь! — Потому что я верю, что так оно и будет, — прошептал я. — И потому что я верю в тебя. Я не знаю никого сильнее тебя. Всё может быть тяжело, всё может казаться несправедливым, но мы справимся. Я обещаю тебе, мы будем в порядке. Мои мысли снова ушли к Кэлу, и я почувствовал себя лжецом. Если с ним что-то случится, я не буду в порядке. Если он покинет меня, я знаю, что снова найду реку и вновь окажусь во власти течения. С этими мыслями пришло зерно сомнения, которое быстро проросло. Последнее испытание.***
Меня выдёргивает из кошмара прикосновение к лицу, чей-то палец скользит по моей щеке. Я открываю глаза. В палате темно, единственный свет проникает сквозь приоткрытую дверь. Моё сердце болезненно колотится в груди. Я уверен, что это Григгс стоит рядом со мной в темноте и сейчас утащит меня в Белую Комнату навсегда. Но потом глаза привыкают ко тьме, и кошмар отступает. Надо мной стоит Нина, трогая моё лицо, тыча пальцем мне в щёку. Я вижу её впервые с тех пор, как попал в больницу. — Теперь ты проснулся? — спрашивает она, и её глаза блестят в темноте. — Который час? — интересуюсь я у неё. — Не слишком поздно, — отвечает она. — Не слишком поздно для многих вещей. Мой разум всё ещё затуманен. — Что ты здесь делаешь? — Большой Дом и Малый Дом пусты, — тихо сообщает она. — Столько всего исчезло. Даже Мэри это чувствует. Мы пришли сюда повидать Лолу. А я пришла к тебе. Она опускает взгляд на мою руку и касается иглы капельницы в запястье. Её взгляд скользит по трубке к аппарату, который закачивает в меня бог знает что. Я улыбаюсь ей. — Рад тебя видеть. — Дышать оказывается уже не так трудно, как я ожидал. Она кивает и быстрым рывком выдёргивает иглу из моей руки, пластырь болезненно тянет кожу. — Нина! Чёрт возьми, это больно! Она хмурится. — Следи за языком, — одёргивает она. — У нас мало времени. — Для чего? — Для тебя. Нам нужно уходить. Она помогает принять мне сидячее положение, не обращая внимания на мои стоны. — И куда мы идём? — спрашиваю я. Тётя смотрит на меня так, будто я идиот. — Ты нужен Блю, — произносит она. — Ты разве не чувствуешь, Бенджи? Он почти ушёл. Ты ему нужен. Мне становится холодно. И что ещё хуже, я колеблюсь. Отстранившись от случившегося на несколько дней, я позволил своей злости бесконтрольно вырасти. И теперь она вся направлена на него. Да, ему предстояло сделать выбор, и да, его испытывал Отец, но он мог что-то предпринять. Он мог сделать больше. Он мог воспротивиться своему Отцу и сказать «нет». Он мог сделать всё, что в его силах, чтобы Здоровяк Эдди остался жив. Он мог спасти моего отца. «Или, — шепчет Михаил, — он мог бы пообещать присматривать за его единственным сыном до конца жизни. Или упасть на землю, чтобы защитить этого сына. Или заботиться о нём. Или влюбиться в него и ставить его превыше всего, даже если это почти богохульство, которое угрожало бы его смертной душе». — Нина, — начинаю я с сомнением. Она останавливается и сурово смотрит на меня. Я отвожу взгляд. — Ох, нет, — бросает она. — Ты не имеешь права так поступать. Ты не имеешь права говорить «нет». Не сейчас. Не после всего, что он для тебя сделал. Мой разум начинает проясняться, и думать больно. — Этот мужчина любит тебя, — рычит она, крепко сжимая мои руки. — И ты ему нужен, Бенджи. Так же, как он нужен тебе. Ты не можешь здесь оставаться. Не можешь продолжать прятаться. Это просто ещё одна белая комната, и ты это знаешь. Если ты протянешь слишком долго, выбор сделают за тебя. Я резко перевожу взгляд на неё. — Откуда ты… — Это неважно. Ты должен спешить. — Я устал, — говорю я. — Я устал от того, что все говорят мне о выборе. Устал от того, что мне нужно делать выбор. Я просто устал. Мой выбор не имеет значения. Всё, что я делаю, не имеет значения. Как оно может иметь значение? Бог может забрать у меня всё, когда захочет, так какого чёрта мои действия имеют значение? Это просто игра, Нина! Всё это просто грёбаная игра! Она отшатывается, когда я заканчиваю, но её удивление длится всего мгновение. В её взгляде появляется стальная решимость, она наклоняется и касается губами моей щеки. — Тогда сражайся, — резко шепчет она мне на ухо. — Сражайся за то, во что веришь. Сражайся за то, что принадлежит тебе. Он сделал бы это ради тебя — он уже это сделал. Единственный человек в мире, который может понять, что значит отец, умирает, Бенджи. Он умирает, и ты ему нужен. — Я не могу, — бормочу я, чувствуя, как сопротивление покидает меня. — Я не могу снова смотреть, как меня покидает дорогой человек. Не после всего, что видел. Она отступает, морщинки в уголках её губ становятся заметнее из-за гнева. — Не всё крутится вокруг тебя, — холодно чеканит она. — Ты можешь так думать, и, возможно, с тех пор как умер Здоровяк Эдди, так и было, но сейчас уже нет. Не теперь. Ты позволил себе утонуть в своём горе, думая только о себе. Ты был эгоистом достаточно долго, Бенджамин Эдвард Грин. Здоровяк Эдди воспитывал тебя иначе. Её слова ощущаются, словно пощёчина. — Ты понятия не имеешь, через что я прошёл, — замечаю я, нахмурившись. — Правда? Значит, я не чувствовала боли, когда умер Здоровяк Эдди? Я не чувствую разрывающего сердце ужаса от того, что именно моя Кристи стала причиной его смерти? Я не знаю, что такое скорбь теперь, когда моя собственная сестра мертва? — Её голос ломается, и глаза наполняются слезами. — Это не… — Но это так. Это то же самое. Всё то же самое. Каждый кусочек. Каждая часть. Она права. Это не то, чему учил меня отец. Это не те уроки, которые я должен был усвоить. Видеть отца на другом берегу реки, когда мы прощались, должно было быть достаточно. Михаил был прав. Мне был дан дар, который большинству никогда не суждено испытать. А я не раз швырял его обратно. Я опускаю голову. Если это было ещё одно испытание, тогда не знаю, провалил ли я его или нет. — Не провалил, — уверяет Нина, и не в первый раз я думаю, что она читает мои мысли. Я поражаюсь моей маленькой тёте и тому, как она могла узнать так много, и как умеет видеть то, чего не видят другие. Интересно, кто она на самом деле такая. — Время ещё есть. Немного, но достаточно. Ты должен спешить. — Люди увидят, во что я одет, — напоминаю я. Она кивает. — Я об этом подумала. Не могла взять твою одежду, потому что Мэри бы догадалась, что я задумала, так что я захватила вот это. Только когда она начинает снимать её с себя, я вижу, что на ней большая куртка, в которой она почти тонет. Она помогает мне надеть её, и на мгновение я чувствую душераздирающий запах земли. — Я думал, она осталась в «Форде», — мягко говорю я, касаясь ткани куртки Здоровяка Эдди. Резкая боль пронзает голову и сердце, потому что я снова чувствую запах земли и будто вижу вспышку синевы. — Она была в Малом Доме, — тихо отвечает тётя, продевая мою вторую руку в рукав. — Висела у двери. Я не понимаю, как это возможно, потому что помню, что она была в «Форде». На самом деле, я точно знаю, что она там была. Она висела на сиденье за моей шеей, когда пикап перевернулся. Я не помню, что с ней стало потом. Нина молчит и ждёт. «Ты веришь в невозможное?» — шепчет Здоровяк Эдди. Верю. Я верю в невозможное. — Как мы туда доберёмся? — спрашиваю я, со стоном поднимаясь с края кровати. Я чувствую головокружение, когда встаю. Какими бы обезболивающими меня не накачали, те заставляют мою голову плыть. Нина становится рядом, обнимает меня за талию и даёт опереться на себя. — Я взяла ключи от машины из сумки Мэри, когда мы пришли, — сообщает она, пыхтя. — Мне было стыдно, но потом я прошептала «прости», так что, думаю, что всё нормально. Они с Лолой пьют кофе в кафетерии, а я сказала, что иду в туалет. Нам нужно спешить. — Ты не умеешь водить, — напоминаю я, когда мы направляемся к двери. — Хорошо, что ты умеешь, — замечает та. — Эм, я слегка под кайфом от обезболивающих. — Я буду рядом и прослежу, чтобы всё было нормально, — обещает она. — И думаю, Бог тоже. Я не знаю, что на это ответить. — К тому же в машине есть термос с кофе. Класс. Уверен, судью, перед которым мне придётся предстать, когда меня задержат за езду в нетрезвом состоянии, вполне устроит, что я, будучи под кайфом, прихлёбывал кофе после совершения побега из больницы, чтобы отправиться спасать своего парня‑ангела‑хранителя по наущению моей тёти с синдромом Дауна, которая, возможно, к тому же ещё и ясновидящая. Меня снова накрывает мысль, что моя жизнь, может быть, немного странная.***
Нам требуется почти десять минут, чтобы выбраться из больницы. Нина относится к своей тайной миссии со всей серьёзностью и каждый раз, когда кто-то проходит мимо, прячет меня в пустых палатах или кладовках. Она широко улыбается прохожим и тихонько напевает себе под нос, дожидаясь, пока они удалятся. Как только они исчезают из виду, она мгновенно сбрасывает маску, снова хватает меня и тянет к лифту. Когда мы в него заходим, там пусто, а над кнопками этажей на электронном дисплее отображается время 20:17. Нина нажимает кнопку первого этажа, а я прислоняюсь к стене и застёгиваю большую куртку, чтобы она прикрывала мою больничную сорочку. Куртка свисает до середины моих бёдер. Этого должно хватить, если только никому не взбредёт в голову разглядывать мои голые ноги и ступни. Лифт едет вниз и внезапно останавливается на третьем этаже. Мы затаиваем дыхание, когда двери открываются. Прямо за дверьми слышны голоса, но, похоже, люди чем-то отвлечены. Я отхожу от стены и несколько раз жму на кнопку закрытия, когда слышу, как кто-то выкрикивает: — Эй, придержите дверь! — Я не придерживаю, и створки сдвигаются прежде, чем кто-то успевает нас увидеть. — Это уже смешно, — бормочу я, ни к кому конкретно не обращаясь. Лифт доезжает до первого этажа, и Нина помогает мне выйти. Вместо главного выхода она тянет меня по направлению к боковым дверям, ведущим к многоуровневой парковке. В холле негде спрятаться, когда кто-то проходит мимо, поэтому я выпрямляюсь насколько могу, плотнее запахиваю куртку, улыбаюсь и здороваюсь со всеми встречными. Мы ловим на себе несколько странных взглядов, но никто не пытается нас остановить. Наконец мы выходим на парковку, и воздух с запахом дождя ударяет мне в лицо. Снаружи холодно, и мои ноги немеют от соприкосновения с асфальтом. Нина достаёт ключи из кармана и начинает нажимать на брелок. Вскоре раздаётся ответный писк. В нескольких парковочных местах от нас стоит внедорожник Кристи, мигая фарами. Я останавливаюсь. Нина была права. Я был эгоистом. Я слишком зациклился на собственном горе и совсем не думал о том, через что могли пройти другие. Внедорожник моей тёти, стоящий передо мной, шокировал меня так, как я не ожидал. Она предала не только меня и моего отца. Она предала мою мать. Она предала Мэри. И она предала маленькую женщину, стоящую рядом со мной с яростной решимостью удержать меня на ногах и довести меня домой к мужчине, которого я люблю, прежде чем всё не превратится в одни лишь воспоминания, возникающие, словно призраки. Я вздыхаю и опускаю руки в карманы куртки. Раненная рука натыкается на что-то маленькое и холодное. Пока Нина возится с дверью, я вытаскиваю предмет. Маленький перочинный нож. С красной рукоятью. На боку выгравировано: «Я люблю тебя, мой муж. Навсегда, Эст». Подарок Эстель своему мужу Эйбу. Он был в моей руке, когда в меня выстрелили. Нож выскользнул в реку, когда я упал. Его унесла бурная вода. Как и куртку, что сейчас на мне. — Нина? — спрашиваю я, когда она помогает мне устроиться за рулём. — Где, ты говоришь, взяла куртку? — Я же сказала, — фыркает она, задвигая мои ноги внутрь салона. — Она висела на вешалке сразу у входа в Малый Дом. — Она суёт мне ключи и захлопывает дверь прямо перед моим носом. Тётя торопливо обходит внедорожник сзади и уже забирается на пассажирское сиденье, когда меня поражает ещё одна мысль. — Как? — М-м? — Внедорожник. — Да? — Почему он не у полиции? Разве его не должны были изъять? — Логично было бы так думать, — улыбается она. — Забавно, как иногда всё складывается. Я таращусь на неё. — Кофе? — ласково предлагает она. — Нам ехать целый час.***
И вот, когда мы едем в темноте, я признаюсь. — Я его видел. — О? — произносит Нина. Она ждёт. — Здоровяка Эдди. Я видел его снова. У реки. Тишина. — Прости, Нина. Она будто вздрагивает. — За что? — Ты знаешь. Кристи. — Да, — тихо говорит она, вглядываясь в ночь за окном. — Те, кто остаются жить, всегда проигрывают. То, что было тремя, превратилось в два. Но это ничего. Двое всё ещё остались. Под конец голос у неё звучит странно. — Нина? Ты в порядке? — Феликс, — шепчет она. — О, Феликс. Отвернись. Отвернись, прошу тебя. Это не бог. Он никогда не был богом. — Затем она содрогается, резко мотая головой. Я бросаю на неё обеспокоенный взгляд. — Кто такой Феликс? — Он пересёк? — спрашивает она, игнорируя мой вопрос. Голос снова звучит ровно. — Ты помог Здоровяку Эдди пересечь реку? «О, моё сердце. О, моя душа». — Да, — шепчу я. — Он пересёк реку. — Интересно, — задумывается она, — пересечёт ли её и Кристи. Хватит ли у Бога прощения. Я сжимаю её руку в своей.***
Впервые за очень долгое время я проезжаю отметку в семьдесят семь миль и не сбавляю скорость. Я не останавливаюсь.***
И вот, здесь, в самом конце всего, я показываю тебе это: Прошло пять дней с тех пор, как разверзся ливень, но улица Поплар всё ещё завалена обломками. Крупные ветви деревьев громоздятся на тротуарах. Разбитые окна заколочены фанерой в ожидании замены. В тени зданий по-прежнему стоят лужи воды. Я медленно еду по улице, которая является моим домом. Закусочная Рози уцелела и всё ещё стоит на месте, хотя двери её плотно закрыты. Заправка и мини-маркет Здоровяка Эдди выглядят совершенно невредимыми. Сбоку лежит куча мусора, а весь фасад вычищен до блеска. Кто-то убрался за меня. Может, мама. Может, Мэри или Нина. А может, кто-то совсем другой. Я не знаю. Все остальные магазинчики тоже стоят. В них не горит свет, но они всё ещё на месте. Несмотря на то, что Розленд пострадал от ливня, который сейчас называют самым сильным в этом столетии, он выстоял. Он выдержал удар. Он познал, что такое жертва, а что есть любовь без жертвы? Он принял всё это и выстоял. Его основания могут быть шаткими, и он уже не тот, каким был прежде, но он выжил. И он сохранил в себе великую тайну. Впереди сияет церковь «Наша Мать Скорбящая», яркая, как маяк во тьме. Она взывает ко мне. Она поёт для меня. Голоса шепчут мне из ночи, будто я всё ещё заперт в Белой Комнате, которая теперь стала чёрной. «Здесь, — говорят они. — Он здесь. Вот он идёт, чтобы изменить саму форму сущего. Этот узор невозможных концовок. Этот замысел непостижимых начал. О, радость. О, диво. О, узрите, ибо это чудо». Я вижу людей, стоящих в тени, почти скрытых от посторонних глаз, потому что все уличные фонари перегорели. Они наблюдают, как я проезжаю мимо. Я понимаю, что они не могут разглядеть, кто внутри машины, но чувствую, что они всё равно знают, кто это. Когда я миную их, они ступают на дорогу и начинают следовать за нами, шаг за шагом, пока позади внедорожника не оказываются уже сотни людей, склонивших головы и сложивших руки перед собой в молитвенном жесте. Я вижу людей, которых знал всю жизнь, людей, с которыми смеялся, людей, с которыми плакал. Вижу людей, которые помогали собирать осколки, когда меня самого разнесло ветром. Похоже, весь Розленд здесь — наблюдает, ждёт. — Что это? — шепчу я, не в силах осмыслить увиденное. — Так было с тех пор, как он явил себя, — мягко сообщает Нина. — Они все ждали тебя. Они все молились за тебя. И за него. За Блю. — Обо всём станет известно, — говорю я, уверенный в своих словах. — Существование ангелов не останется тайной надолго. Кто-нибудь заговорит, и чужаки придут в Розленд. Они явятся сюда с расспросами и камерами. Со своими скальпелями и ножами. Они не поймут. Они не поймут, кто он. Им будет всё равно, кем он является для меня. Они попытаются забрать его. Тётя смотрит на меня с любопытством. — Не здесь, — заверяет она. — Не в этом месте. Розленд… другой. Люди здесь… другие. Мы защищаем своих. Теперь, когда всё стало явным, мы защищаем своих. — Она вздыхает и снова смотрит в окно. — Взоры всех были устремлены сюда несколько дней. Журналисты со своими камерами записывали репортажи о нашем бедном маленьком городке. Они вещали, что с жителями произошли такие трагические события. Наркотики и обман. Предательство и разбитые сердца. Они рассказали историю, а потом уехали. Думаю, всегда найдётся история, которую нужно рассказать. Где-то ещё. Каждый день. Просто тогда был наш день, а теперь он прошёл. Его защитили. — Почему? — спрашиваю я, когда мы подъезжаем к церкви, а толпа позади становится больше, чем я мог себе представить. — Почему они это делают? — Я останавливаю внедорожник на парковке перед церковью и глушу двигатель. Она кладёт свою руку поверх моей. — Потому что они знают, что такое любовь. Они знают, что такое жертва. Они знают, что чудеса и впрямь существуют, и их нужно защищать. Их нужно беречь. — Она убирает руку. — Мы защищаем своих, — повторяет она. — Не знаю, смогу ли я, — выдаю я, и сомнение ясно звучит в моём голосе. — Почему я? Из всех людей во всем мире — во всех мирах — почему я? Почему в этот момент? Почему сейчас? Я никто. Я ничто. — Ты тот, кого Каллиил выбрал любить, — произносит моя тётя, и на её милом лице появляется печальная улыбка. — Если этого тебе недостаточно, я не знаю, что ещё тебя удовлетворит. — Я люблю тебя, — говорю я. — Люблю тебя очень, очень сильно. Её глаза наполняются слезами, и губы дрожат. — О, я знаю, — отвечает она. — И я люблю тебя больше, чем луну и звёзды. Секрет? — Да. Да. — Поклянёшься жизнью? — Да чтоб я умер в тот же час. — И тысячу иголок тебе в глаз. — Она отворачивается и делает глубокий вдох. — Думаю, всё вело к этому моменту, — тихо молвит она. — Думаю, это и есть настоящее испытание. Для тебя. Для Блю. — Я напуган. — Но любим. — Да. Она открывает дверь. Я смотрю ей вслед несколько секунд, пытаясь перевести дыхание. Слышу, как снаружи люди переминаются, ожидая, когда я выйду из внедорожника. Церковь сияет так ярко. Я открываю дверь. Толпа вздыхает. Все взгляды устремлены на меня. Никто не говорит ни слова. Они наблюдают. Я не знаю, что делать. Не знаю, чего они от меня ждут. Не знаю, что они хотят услышать от меня. И тут знакомое лицо протискивается сквозь толпу. — С возвращением домой, Бенджи, — приветствует Рози, осторожно притягивая меня к себе. — Ох, милый. Я так рада видеть твоё лицо. — Рози, — выдыхаю я, стараясь не морщиться от боли в груди. — Твоя мама звонила, — шепчет она мне на ухо, чтобы никто другой не слышал. — Она была в панике и сказала, что ты пропал из больницы вместе с Ниной. Я уверила её, что другого места, куда ты мог бы пойти, просто нет. Она попросила меня не пускать тебя в церковь, пока она не приедет. Я могу это сделать? Могу я тебя остановить? — Нет. Не можешь. Я не могу ждать. Не сейчас. Не когда я так близко. Она кивает, отстраняясь и вытирая слёзы. — Доктор внутри, — сообщает она. — С ним. И пастор Ландерос тоже там. — Как он? — спрашиваю я, вглядываясь в её лицо. — Кэл. Он? Он… Она качает головой, срываясь окончательно, пока Сьюзи Гудман тянет её прочь. Я слышу её тихие рыдания, когда она исчезает в толпе. «Папа, ты мне нужен. Ты так сильно мне сейчас нужен. Пожалуйста, услышь мою молитву». — Я хочу кое о чём попросить, — говорю я, и мой голос звучит сильнее, чем я ожидал. — Я хочу попросить кое о чём вас всех. Каждого из вас. Пожалуйста. Позвольте мне пережить этот момент. Если это должно быть… прощание, то пусть оно будет моим. Пожалуйста. Толпа снова вздыхает, и мои слова разносятся по ней тихим шёпотом. Никто не возражает. Я знал, что так и будет. Я поворачиваюсь к церкви и делаю первый шаг к свету. Я не теряюсь в мыслях. Воспоминания не возникают, словно призраки, не вонзаются в меня, словно ножи. Всё, что имеет значение, и всё, на чём я сосредоточен, — это ангел, который ждёт меня в церкви. Все мои мысли с ним. Я подхожу к ступеням, и они скрипят подо мной, когда я по ним поднимаюсь. Я считаю ступеньки. Их семь, но я не удивлён. Это кажется правильным. Шёпот внутри церкви становится громче, пока не начинает напоминать шум бурной реки. Я прижимаю ладони к массивным дверям, и они вибрируют под моими пальцами. Дрожь поднимается по рукам, охватывает всё тело, и я опускаю голову. В этих вибрациях и шёпоте звучат песни скорби и утраты, сердечной боли и забытых людей. В этих песнях — слова печали и мучений, сожалений, которые никогда не исчезнут, и ран, что будто свежи. Но. В них есть и надежда. Есть вера. Есть убеждённость, что, возможно — только возможно, — всё станет таким, каким было и каким должно быть. Это нить, что обвивается вокруг моего сердца с душой и мягко тянет их за собой. Она зовёт того, кто может быть сильным. И храбрым. Того, кто может устоять. И больше всего она хочет меня. Я распахиваю двери. Они глухо стонут, расходясь в стороны. Тёплый свет омывает меня, и шёпот стихает. Песни смолкают. Воцаряется тишина. Я вхожу в церковь, и двери закрываются за моей спиной.
