В этой реке я тону

      Я стою в притво́ре церкви, и вход освещён сотнями свечей, которые тянутся вдоль стены. Я понимаю, что это тот свет, который был виден ещё снаружи, когда мы подъезжали. Значит, электричество по всему городу до сих пор отключено, а эта яркость, этот маяк — зажжённые свечи. Сотни свечей. Тысячи.       Я пересекаю притвор и вхожу в главный неф. Скамьи убраны. Похоже, внутри кое-как пытались установить торговые столы для фестиваля, но затею бросили, вероятно, когда ливень разошёлся слишком сильно. Вдоль стен здесь тоже горят свечи, которые излучают тепло, но не удушающее. Отблеск огней ложится на витражи, тянущиеся по обе стороны нефа, и краски в них трепещут так, что святые кажутся живыми. Словно они идут рядом со мной, моргая, раскрывая рты. Не издают не звука. Но всё равно будто движутся вместе со мной, или так, по крайней мере, мне чудится.       Я делаю ещё шаг.       За концом нефа находится пересечение, название которого говорит само за себя, так как это место, где главный неф пересекается с северной и южной частью трансепта. Далее, приподнимаясь над уровнем пересечения, располагается пресвитерий. Он ведёт к алтарю. С витражного окна, парящего высоко над алтарём, на меня взирает святой Апостол Иуда Фаддей. Он смотрит так, будто судит меня своим прямым взглядом. Тени от свечей пляшут по его лицу. Клянусь, я вижу, как он шевелится.       У алтаря находятся трое. Доктор Хьюард стоит лицом ко мне, руки опущены по бокам, лицо бледное и осунувшееся. Он выглядит старше, чем я помню. Его редеющие волосы торчат во все стороны. Одежда измята. Под глазами тёмные круги. Руки дрожат.       По другую сторону алтаря, склонив голову, стоит пастор Томас Ландерос в чёрной римской сутане. Тридцать три пуговицы тянутся вниз по её центру. Однажды, после рождественской службы, когда я был ещё мальчишкой, я полюбопытствовал у него, почему пуговицы именно тридцать три. Мне это казалось странным числом. Он сказал, что это символизирует тридцать три земных года Христа. Я спросил, как можно быть в этом уверенным. Тот ответил, что так было изложено. Я поинтересовался, как можно доверять тому, что передавалось из уст в уста. Он произнёс, что это вопрос веры.       Сейчас пастор шевелит губами, будто молится, и держит руки сложенными у подбородка. Я не слышу его слов, если он вообще произносит их вслух, но по какой-то причине от этого зрелища меня пробирает до холода. Интересно, как долго он уже так стоит, и что знание об ангелах сделало с его верой, с его убеждениями. Считает ли он открывшуюся ему тайну наградой за служение? Видит ли в этом доказательство своей веры? Или же это разрушило все его представления о том, как устроен мир? Сказать, что у тебя есть вера — одно; увидеть её свидетельство собственными глазами — совсем другое.       Но больше всего моё внимание приковывает третья фигура. Именно с неё я не свожу глаз.       На белой раскладушке, под одеялом, натянутым до груди, лежит ангел-хранитель Каллиил. Вокруг него слабо мерцают синие огни. Крылья исчезают и снова появляются, длинные перья стелются по полу. В воздухе витает густой и сладкий запах земли. Его кожа болезненно бледна — почти жёлтая в свете свечей и его собственных огней. Глаза Кэла закрыты, и дыхание кажется затруднённым. Вдох, задержка, потом выдох. Проходит секунда, две, три, прежде чем он снова вдыхает.       Я прихожу в движение ещё до того, как это осознаю. Я бегу через неф. Добегаю до пересечения, и название словно предупреждает меня. На мгновение мне кажется, что оно превратится в бушующую реку, которую придётся пересечь. Неважно. Я бы её пересёк. Я сделаю что угодно, лишь бы добраться до него.       Но нет. Каменный пол остаётся таким же, как и всегда. Мои шаги эхом разносятся по церкви, босые ступни шлёпают по холодному камню. Я добегаю до ступеней, ведущих в пресвитерий. Красный ковёр грубо царапает подошвы моих ног. Я у алтаря ещё до того, как доктор успевает заговорить, хотя я чувствую его взгляд на себе и слышу едва заметный вдох, который предвещает, что тот хочет что-то сказать. Но выдох выходит без слов, когда я падаю на колени рядом с Кэлом. Теперь, находясь ближе, я слышу, как пастор Ландерос бормочет себе под нос. Фразы похожи на латынь.       Но сквозь его молитву я слышу слабый хрип в груди Каллиила, сопровождающий каждый его вдох. Это едва слышный щелчок, который в моих ушах звучит подобно выстрелу из ружья. Я беру его руку в свою, поднимаю и касаюсь губами прохладной, сухой кожи. Может, мне мерещится, но клянусь, что синие огни становятся ярче, пусть и на мгновение. Я выбираю верить, что так и есть. Я выбираю верить, что он знает, что это я, даже несмотря на то, как глубоко он ушёл в себя.       Его глаза быстро движутся под веками, будто он ищет что-то там — во тьме. Я кладу руку ему на лоб, и он глубоко вздыхает, грудь поднимается, прижимаясь к одеялу и к белому бинту на его плече. Он выдыхает с облегчением, и его глаза замирают. Я провожу большим пальцем по глубокой бороздке на его виске. Перья трепещут вокруг меня. Моё сердце болит.       — Вы можете его спасти? — спрашиваю я, мой голос эхом расходится по пустой церкви. — Вы можете хоть что-нибудь для него сделать?       Доктор Хьюард опускает взгляд на свои руки.       — Бенджи, я не знаю, что делаю, — говорит он осипшим голосом. — Я ничего не понимаю в этом. Я… вытащил пули. Зашил раны. У него… есть органы. Как у нас. Они были повреждены, и я попытался восстановить их как мог. Но… они такие же? Как у нас? Как такое вообще возможно? Я не… — Он проводит руками по лицу. — Я дал ему антибиотики. Инфекции нет. Ничего нет. Всё в порядке.       — Тогда почему он не просыпается? — Я глажу Кэла по короткому ёжику на голове так, как ему нравится. Я не обращаю внимания на слёзы, катящиеся по моему лицу.       — Не знаю, — отвечает доктор Хьюард так, будто теряет самообладание. — Я не знаю. Ему должно становиться лучше. Его глаза должны быть открыты, и он должен говорить и… Бенджи. Я не знаю. Я не знаю, что делать. Он умирает, и я не понимаю почему. Это выше моих сил. — Он горько смеётся. — Я не знаю почему, — повторяет он вновь. Делает шаг назад.       А я знаю. Я знаю почему. Знаю, почему его глаза не открываются, почему он не говорит. Знаю, почему его крылья пропадают и почему синие огни становятся всё слабее и слабее. Конец рядом.       — Оставьте нас, — тихо прошу я, не отрывая взгляда от Кэла. — Пожалуйста.       Доктор издаёт протестующий звук. Я лишь один раз качаю головой, а затем слышу его шаги, пока он медленно удаляется.       Пастор Ландерос перестаёт бормотать. Он смотрит на меня так, словно только сейчас заметил.       — Бенджи? — шепчет он. — Когда ты… — Он бросает взгляд на Каллиила, а потом снова возвращает на меня. — Ты знаешь, что он такое?       — Он мой друг, — произношу я.       — Он чудо… — выдыхает он. — Я никогда…       — Не сейчас, пастор, — обрываю я, качая головой. — Не сейчас. Я знаю, это ваша церковь. Ваш дом. Я знаю, он подтверждение вашей веры. Я знаю, это всё, на что вы надеялись. Всё, о чём мечтали. Но он мой друг. И мне нужно, чтобы вы оставили нас одних. Пожалуйста.       Он делает шаг ко мне и мягко касается моей макушки.       — Он нечто большее, — говорит он. — Гораздо большее. Его существование значит, что мы не одиноки.       И после этих слов он уходит. Я жду, пока за доктором и пастором не захлопнутся двери церкви.       — Ладно, — шепчу я. — Ладно.       Я не знаю, что ещё сказать. На самом деле, я знаю, но не могу найти в себе силы это произнести. Не могу сложить слова так, чтобы сказать то, что я действительно хочу, что я действительно чувствую. Кажется, что всё зависит от того, что я произнесу дальше, и это последнее испытание — самое важное.       Как сказать то, что у тебя на сердце, если твоё сердце — это то, чего ты не знал годами? Как отдать себя целиком, если всё это время ты только и делал, что хоронил себя в горе? Как вернуться из тьмы, если ты помнишь только её?       — Я не знаю, — выдаю я, и голос ломается. Я опускаю голову и крепко сжимаю руку Кэла. — Я не знаю, что делать. Я не знаю, куда идти дальше. Мне казалось, что я сильный. Я думал, что смогу быть смелым. Я считал, что смогу стоять и быть преданным, как от меня требовали, но я не знаю, получится ли у меня. Я напуган. Мне страшно, что я недостаточно хорош. Боюсь, что я могу быть недостаточно смел. Мне страшно, что я не смогу сделать то, чего от меня ждут. Я даже не знаю, чего от меня ждут. Мне известно лишь то, что я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу, чтобы ты исчез. Я не хочу, чтобы ты пересёк реку, потому что я с тобой ещё не закончил. Я тобой ещё не насытился, и до этого ещё бесконечно далеко. Думаю, мне тебя всегда будет недостаточно, даже если бы у нас была вечность. Мне нужно, чтобы ты вернулся. Мне нужно, чтобы ты возвратился домой. Мне нужен ты. — Звук моего голоса угасает в церкви.       Я жду.       Ничего не происходит. Конечно, ничего не происходит.       Во мне поднимается ярость. Я отпускаю руку Кэла. Поднимаю взгляд на святого Иуду. Он не Бог и никогда им не назывался. Но, если не считать лежащего передо мной без сознания ангела, он — самое близкое к Богу, что у меня есть.       — Чего ты от меня хочешь?! — рычу я вверх на витраж. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Ты хочешь, чтобы я встал на колени и умолял? Так вот же я! — Я повышаю голос до крика: — Вот я! Здесь! Прямо здесь! Прямо в центре твоего чёртова замысла, твоего проклятого узора! Я умоляю тебя. Молю всем, что у меня есть. Я делал всё, что ты от меня требовал, так дай мне хоть что-нибудь в ответ! Дай мне хоть что-нибудь взамен!       Святой не отвечает. Бог не отвечает.       Мой гнев растёт.       — Меня тошнит от твоих чёртовых игр! Никто из нас не заслужил того, что ты сделал! Ты забираешь, и забираешь, и забираешь, и не отдаёшь ничего взамен! Ты держишь шанс на счастье прямо у нас перед носом, а потом вырываешь его обратно в тот миг, когда мы начинаем верить, что он может стать нашим. Мне плевать, что любовь — это жертва. Мне плевать, что только так мы можем её познать. Я знаю, что такое любовь, и знаю, что она может сделать, и я не позволю тебе отнять её у меня. Не снова. Никогда больше. Он мой, ублюдок. Он не принадлежит тебе — он принадлежит мне.       Мой голос отзывается эхом по всей церкви: «Мне, мне, мне, мне».       Святой Иуда мерцает в свете свечей. «Мне», — будто говорит он. «Мне, мне, мне», — словно насмехается он.       И тут за моей спиной распахиваются двери. Я оборачиваюсь, ожидая, что сейчас в проём войдёт сам Бог, с горящими глазами, готовый поразить меня за то, как я говорил с ним в его доме. Это то, что я заслужил. Это то, что мне причитается.       Но это не он. Не Бог.       Это моя мать.       — Бенджи! — кричит она, бросаясь ко мне. Я не нахожу в себе сил сделать шаг ей навстречу, но это уже неважно. Вскоре она обнимает меня, прижимая к себе. Она тихо рыдает мне в ухо, ругает меня, говорит, что я не могу больше так её пугать, что ей было ужасно страшно, ведь на мгновение она подумала, что я ушёл. Совсем ушёл. Ушёл так, что она больше никогда меня не увидит, ушёл, как ушёл Здоровяк Эдди, и разве я не понимаю, что её сердце этого не выдержит? Разве я не понимаю, что я всё, что у неё осталось?       — Я должен был прийти, — отвечаю я ей. — Я должен быть с ним.       Она отстраняется, целуя мой лоб, глаза, щёки.       — Ты и меня не имеешь права оставлять! — кричит она мне в лицо.       — Ладно. Ладно.       Я позволяю ей обнимать меня ещё немного, и только тогда понимаю, что мой гнев утих, и осталась только боль. Всё во мне болит — и снаружи, и внутри. Она тихонько покачивает меня взад-вперёд, едва слышно напевая что-то себе под нос, и я сосредотачиваюсь на этом звуке. Я ловлю каждую ноту в её голосе, следую за нитью мелодии, пока она не складывается в песню моего отца. Она поёт мне песню моего отца. Я обнимаю её крепче.       — Я видел его, — делюсь я во второй раз за эту ночь. Слова вырываются сами собой. Она перестаёт напевать. Сжимает меня крепко, но не отстраняется.       — Где?       — У реки. Михаил отвёл меня к реке. После того, как в меня стреляли.       — И он… он был там?       — Да. О, да. Он был там. Он был таким огромным. Гораздо больше, чем я помнил. Ты помнишь, какой он был большой? Больше гор. Больше неба. Он… — У меня перехватывает горло.       Она дрожит у меня в руках.       — Ты смог с ним поговорить?       Я улыбаюсь, уткнувшись в её волосы.       — Я смог сказать ему всё.       — Он был счастлив? Он сейчас счастлив? Пожалуйста, Бенджи. Пожалуйста, скажи мне, что он сейчас счастлив!       Я вспоминаю его улыбку. Его радостный крик. «Эйб», — воскликнул он.       — Думаю, да, — произношу я. — Думаю, с ним всё хорошо. Он пересёк реку. Я за этим проследил.       — Ох, Бенджи. Я так по нему скучаю.       — Я знаю. Но мы снова будем вместе. Однажды.       — Я знаю, малыш. Я знаю.       — Он… сказал мне…       Она отстраняется и обхватывает моё лицо ладонями. Она такая красивая — моя мама. До чёртиков красивая.       — Что? — спрашивает она. — Что он тебе сказал?       «Тебе просто нужно верить».       «Во что?»       «В то, что всё будет хорошо. Если он верит в тебя, ты должен верить в него. Ничто ещё не предопределено».       Я высвобождаю лицо из её ладоней и снова поворачиваюсь к Кэлу. Я падаю на колени рядом с ним и наклоняюсь, касаясь губами его губ. Синие огни снова вспыхивают ярко, и на несколько секунд его крылья становятся осязаемыми подо мной, прежде чем снова начинают мерцать. Я отстраняюсь лишь чуть-чуть, наши губы всё ещё прижаты друг к другу.       — Ты веришь в меня? — тихо спрашиваю я его.       Ответа нет. Только свет. Только его крылья.       Но этого достаточно.       Я протягиваю руку назад и тянусь к матери. Она не колеблется ни секунды и подходит ближе. Я мягко тяну её вниз, пока она не устраивается рядом со мной. Она так близко к Кэлу, и на её лице нет ни тени страха. Нет сомнения. Более того, она печально улыбается, поднимая руку и поправляя одеяло на его груди. Мама приподнимает одеяло и подтягивает выше, но я успеваю заметить большую повязку на животе Кэла. Я вспоминаю выражение его лица тогда, прямо перед тем, как он упал. Гнев. Боль. Любовь.       Столько любви. И она была для меня. Она была моей.       Отец был прав. Ничто ещё не предопределено.       Я делаю единственное, что мне остаётся. Беру мамину руку в свою.       — Помолишься со мной? — шепчу я.       Она смотрит неуверенно, переводит взгляд с меня на святого Иуду в витраже и обратно. В её глазах пробегает тень, и мне становится интересно, о ком она сейчас думает. О своей бабушке? О Здоровяке Эдди? О Кэле? Обо мне? Не знаю. И не знаю, важно ли это. Если она скажет «нет», то ничего страшного. Я справлюсь один. Я не уйду отсюда, пока не скажу всё, что должен.       Я жду.       Ждать долго не приходится. Она вздыхает, наклоняется и целует меня в лоб.       — О чём нам молиться? — интересуется она.       И я не могу отделаться от ощущения, что это — самый важный вопрос из всех. Я знаю, чего, как мне кажется, хочу. Я знаю, чего должен хотеть. Я знаю, что для меня правильно. Я знаю, что мог бы молиться о самых разных вещах. Но я также знаю, чего хочет моё сердце, и оно собирает все остальные желания, пока они не обретают собственное очертание. Пока они не складывается в свой узор. В свой замысел.       — О силе выбора, — говорю я, глядя на спящего Кэла. — Нам нужно молиться о силе выбирать то, чего мы хотим, и о мужестве совершать этот выбор. О том, что даже если мир погрузиться во тьму и нам придётся ползти на четвереньках, мы всё равно можем выбрать вернуться домой и снова найти свет.       Мама кивает, вытирая глаза.       — Бенджи?       — Да?       — А… как он выглядел? Здоровяк Эдди?       — Как самое прекрасное, что я видел в жизни, — отвечаю я, улыбаясь сквозь слёзы.       Из неё вырывается лающий, влажный смешок.       — Он был довольно хорош, не так ли?       — Лучший из лучших, — произношу я. — Он любил тебя. Всем сердцем.       Она тихо плачет.       — Я знаю. Знаю. Нас обоих. Бенджи?       — Да?       — Мы ведь будем в порядке? После этого? После всего этого? Ты и я?       Теперь я понимаю, что она нуждается во мне. Она нуждается во мне так же сильно, как и я в ней. Нас сбивали с ног, избивали и терзали, мы сталкивались с безумием и смертью. Я слишком долго отталкивал её, но мы с ней одинаковые. Я сын своей матери.       — Так или иначе, — заявляю я, — с нами всё будет хорошо. После всего этого мы будем в порядке. Мы сядем и вместе встретим рассвет, и я расскажу тебе всё, что слышал. Всё, что видел.       Она кивает.       — Мне бы этого хотелось.       Я снова беру её руку, и она крепко сжимает мои пальцы. Я не выпускаю её, когда опускаю голову. Закрываю глаза.       И молюсь.       «Я вряд ли в этом хорош. Я вообще плохо справлялся со многими вещами. Я лгал. Обманывал. Не уважал родителей. Ставил свои желания превыше чужих. Когда умер Здоровяк Эдди, я думал только о том, как его смерть повлияла на меня. Я не волновался о других. Я был эгоистом. Самовлюблённым. Я вышел к реке и позволил себе плыть по её течению. Мне было всё равно, утону я или нет. Мне было всё равно, что со мной станет. Мне было больно, я был зол, и мне было плевать, что это значит для будущего. Я просто хотел, чтобы всё остановилось. Я был слишком труслив, чтобы решиться совершить самый окончательный эгоистичный поступок… но я думал об этом».       Чья-то рука опускается мне на плечо, слегка сжимает его и исчезает. Я не открываю глаз.       «Бывали дни, когда я думал, как просто было бы наполнить карманы камнями, о Господь, зайти в реку и дать себе утонуть. Я размышлял, насколько будет тяжело, когда вода сомкнётся над головой, свет померкнет, и я раскрою рот, чтобы вдохнуть воду. Думаю, утонуть было бы легко. И всё же я знаю, что это было бы тяжело. Но это остановило бы мои страдания. Это избавило бы меня от того, что творится в моей голове и в моём сердце. Понадобились бы считанные мгновения, чтобы всё закончилось, и это казалось легче, чем прожить целую жизнь в агонии».       Ещё прикосновения. К плечам. К лицу. К волосам. К спине.       «Но он появился в самый тёмный мой час. Своей молитвой я стянул его с Небес, и он явился во вспышке синего огня, озарившей небосвод. Я знаю, что он спустился по собственной воле, но он пришёл, потому что я позвал. Он пришёл, когда я больше не мог один тащить на себе вес мира. Он пришёл, когда я нуждался в нём сильнее всего. Он пришёл и уберёг меня от меня самого, спас от воды, которая уже поднялась мне до груди и сомкнулась над головой».       Шорох шагов. Шёпот голосов. Огромного числа голосов.       «Он заставил меня поверить, что я сильнее, чем когда-либо считал. Он показал мне, как отогнать тьму. Солнце вставало каждое утро, потому что он сделал это для меня возможным. Он разнёс меня на маленькие осколки, а потом собрал их заново, сформировав из меня нечто… иное. Кажется, теперь я понимаю. Нас испытывают. Нас всегда испытывали и всегда будут испытывать. Но это не из-за жестокости. Это не должно восприниматься как нечто зловещее и мрачное, даже если иногда именно так и выглядит. Мы не всегда можем понимать, почему всё происходит именно так, как происходит. Мы не всегда можем быть согласны с происходящим. Мы можем это ненавидеть. Но оно всё равно происходит. Мы можем позволить себе быть похороненными под тяжестью испытаний. Или… или мы можем подняться над ними, извлечь урок и позволить себе увидеть нечто большее. Я хочу увидеть большее. Моё желание увидеть большее настолько остро, что оно почти ощущается на вкус».       Всё больше и больше шагов. Слёзы. Вздохи облегчения. Благоговения. Красоты. Истины. Меня касаются снова и снова, пока кожа не начинает вибрировать от этих прикосновений. Не думаю, что смогу вынести ещё хоть немного, не сломавшись.       «Отец говорил мне, что лучше пусть что-то горит ярко, хоть и недолго, чем не увидеть этого огня вообще. Если это правда, значит, так тому и быть. Я любил всем своим сердцем. Всей душой. Я отдал всё, что мог, хотя, возможно, это было не всё, что во мне есть. Теперь я это вижу. Я вижу, какую ношу Кэл нёс. Я вижу страх и одиночество в его сердце. Они давили на него. Тянули вниз. Но он всё равно шёл вперёд. Всё равно заботился не только обо мне. Он заботился обо всех нас. Он оберегал нас, потому что мы принадлежали ему. Ты дал его нам, и даже если заберёшь обратно, этого у нас уже не отнять. Мы будем помнить то время, каким бы коротким оно ни было, когда мы воспряли духом. Когда мы почувствовали огонь в груди, ветер в волосах. Землю под ногами и воду на кончиках пальцев. Мы будем помнить его всегда.       Но что, если…»       Чему меня учили? Что я понял? Я больше не верю, что это игра. Не теперь. Михаил говорил, что не понимает, почему именно я, почему Бог выбрал меня для того, что он совершил. Архангел не ведал, почему взор его Отца обращён на этот крошечный уголок мира, такой ничтожный в великой схеме вещей. Внимание Михаила было сосредоточено на разрушении мира, который мне неизвестен, и на человечестве, способном управлять стихиями. Он думал о мире ребёнка, чей силуэт выжжен на стене Белой Комнаты, и мужчины по имени Севен, который, возможно, спасёт нас всех. Он не понимал, какое значение можем иметь мы. И, может быть, в долгосрочной перспективе никакого значения нет. Может, в этом и заключается смысл. Возможно, смысл всего этого не в том, что произойдёт в будущем, а в том, что случится сейчас.       А что сейчас происходит? Может, Михаил понимал больше, чем думал. Быть может, он знал всё это время, когда говорил, что любовь ничто без жертвы. «Жертва по своей природе бескорыстна. Она возможна лишь тогда, когда совершается не ради себя, а ради общего блага. Твой отец знал это, Бенджи. Он знал это лучше многих».       Отец знал. Он знал про общее благо. Знал, какой может быть цена.       И теперь знаю я.       Я открываю глаза.       Святой Апостол Иуда Фаддей смотрит на меня сверху вниз, сияя такой красотой, что я дрожу.       Я нежно глажу мамину ладонь, а затем осторожно отпускаю её. Поднимаюсь. И поворачиваюсь.       В церковь вошли сотни людей, заполонив неф так, что им приходится стоять, прижимаясь плечом к плечу. Церковь забита до отказа, и я вижу, что двери притвора распахнуты, а на улице за ними собирается ещё больше людей. Я вижу их всех — моих друзей, моих родных. Соседей. Людей, которых я видел почти каждый день, сколько себя помню. Я вижу свой город. Я вижу Розленд. Некоторые склоняют головы, сложив руки под подбородком. Другие расправляют руки, словно крылья, устремив ладони и лица к потолку, и шевелят губами. Некоторые выглядят напуганными. Другие плачут. Иные внимательно смотрят на меня, будто выжидая мой следующий шаг, моё слово. Но я чувствую это. Даже если они все делают это по-разному, я это чувствую. Они молятся. Почти весь Розленд молится. Если молитва одного человека — всего лишь шёпот, то наша общая должна быть рёвом, взмывающим к небесам. Это мои люди. Это мой дом.       И если этот дом не может быть и его, я не позволю ему исчезнуть во тьме.       Я снова поворачиваюсь к святому Иуде Фаддею.       — Михаил, — произношу я, и мой голос звучит твёрдо. Я слышу, как люди поднимают головы, издавая шорох, который напоминает мне взмах крыльев. — Я знаю, ты слышишь меня, слышишь нас всех. Я знаю, ты слушаешь. Теперь я понимаю, что ты имел в виду. В Белой Комнате. Я понимаю, что ты хотел сказать, когда говорил о том, что на самом деле значит любовь. Ты ниспослал мне дар, или это сделал твой Отец. Ты дал мне то, чего желало моё сердце. Ты подарил мне возможность попрощаться. И я буду помнить то, что ты сделал для меня, всю свою жизнь.       Я глубоко вдыхаю.       — Но мне также известно, что любой дар имеет свою цену. Я знаю, что всё требует жертвы. У нас есть выбор. У нас есть свобода воли. Узор изменчив. Будущее не предопределено. Ты сделал свой выбор и помог мне совершить мой. — Я опускаю взгляд на ангела. Моего ангела, моего хранителя. Синие огни теперь горят ярче, а крылья вернулись — материальные и твёрдые. Я тянусь вниз и провожу пальцами по перьям. На ощупь они как дом. Как надежда. Он заслуживает этого. Больше, чем я. Я наклоняюсь и нежно его целую. — Я люблю тебя, — шепчу я.       И затем я встаю, расправив плечи, с гордо поднятой головой. Я больше, чем когда-либо себя ощущал. Я сильнее. Я смелее. Я предан себе. Я отдам своё сердце, чтобы спасти его душу.       — Забери его домой.       Толпа за моей спиной ахает, а мама с трудом поднимается на ноги, хватая меня и спрашивая: «Почему?», рыдая: «Почему?». Но я не отступаю. Я не отворачиваюсь. Я не позволяю себе поддаться толпе за спиной и быть снесённым ею. Я игнорирую их крики, слёзы, гнев и страх перед тем, что они воспринимают как моё предательство. Ангел Каллиил заслуживает шанс освободиться от этого места. Оказаться там, где он сможет слышать голос Отца, даже если это будет всего лишь шёпот. Там, где его душа будет благоденствовать.       Я повышаю голос:       — Ты слышишь меня, Михаил? Гавриил? Давид? Рафаил? Он не может остаться здесь. Не может. Я этого не допущу. Не ради меня. Не ценой тех мучений, что его ждут. Заберите его обратно. Любовь — ничто без жертвы, и я готов пожертвовать всем ради него, даже если это значит, что я больше никогда его не увижу. Верните его к Отцу. Заберите его домой!       Ничего.       — Михаил!       Крики горожан смолкают у меня за спиной, когда сквозь витраж святого Иуды врывается ослепительно-белый свет, озаряя церковь яростным сиянием. Оно тёплое, но в тоже время загадочное, и весь Розленд задерживает дыхание. Они тоже чувствуют это сияние, как и я. Оно пришло, потому что услышало меня. Услышало нас всех.       Свет ослепляет, когда опускается вниз позади алтаря. Он касается пола, и начинает меркнуть. И на его месте оказывается архангел Михаил.       Он дарит мне печальную улыбку.       — Бенджи, — произносит он, чуть кивнув в знак приветствия. — Рад снова тебя видеть, дитя.       — Михаил, — отвечаю я. Во рту пересохло.       Михаил не смотрит на Кэла, вместо этого его, кажется, интересуют горожане, заполонившие церковь.       — Какое странное маленькое место, — говорит он. Архангел склоняет голову на бок, глядя на толпу, и все люди одновременно отступают на шаг назад. — Здравствуйте.       Никто не отвечает.       Но его это, кажется, ничуть не задевает.       Кэл беспокойно шевелится, и я думаю, что он сейчас проснётся. Я кладу ладонь ему на лоб. Он горит. Его кожа покрыта потом. Он дёргается под моей рукой, его лицо искажается от боли.       — Тише, брат, — успокаивает Михаил. — Ещё рано.       И будто его слов достаточно, Кэл замирает. Он глубоко вздыхает, но не просыпается.       Я слышу, как мама двигается, пока не встаёт перед нами, словно может заслонить меня и Кэла от Михаила. Если я знаю её хоть немного, то она и впрямь попытается. Я не могу позволить этому случиться.       — Какое странное место, — повторяет Михаил, обращаясь к городу. — Снаружи оно выглядит, как любое другое. Вы живёте день за днём. Кто-то молится. Кто-то нет. У кого-то из вас вера подорвана. А у кого-то её чересчур много. Кто-то из вас лгал и воровал. Каждый из вас хоть раз причинил кому-то боль, пусть даже не нарочно. Но некоторые делали это со злым умыслом. Здесь есть обман, разбитые сердца, гнев и эгоизм. Здесь процветает грех. Здесь совершаются поступки, которые противоречат воли моего Отца. Я знаю это, потому что я наблюдал. С тех пор как узнал об этом месте, я стал за ним наблюдать. И насколько я вижу, оно ничем не отличается от любого другого уголка мира. Здесь есть тайны, которые могли бы разрушить других, если бы стали известны. Но вы всё равно живёте здесь. В этом городе. В этом… Розленде. Так что же в нём такого? И что такого в этом мальчике?       Его взгляд скользит по толпе.       — Однажды все вы предстанете перед своим Творцом, и вас будут судить за то, как вы прожили свою жизнь: проявляли ли вы доброту и сострадание; каково было предназначение вашего бытия и как вы вписались в замысел моего Отца. Но всё же мне интересно… здесь и сейчас — не этот ли миг станет для вас решающим? Молитвы всегда слышат, не зависимо от того, отвечают на них или нет. Каждый день. От каждого человека. Каждую до единой. Однако отвечают не на все, даже не на большинство. Но есть принципиальная разница между тем, чтобы произнести молитву, и тем, чтобы действительно молиться. Первое — это лишь проговаривание слов, а второе — искренний зов души. И в этой церкви… я слышал только души. Каждый человек здесь и каждый на улице молился не за себя. Вы не просили что-то лично для себя. Вы думали о тех из вас, кто любил и потерял, и склонили ради них свои головы. Вы молились за ангела и мальчика. Чтобы их не разлучили. Почему?       — Потому что они наши, — звучит голос, уверенный и сильный. Я отрываюсь от Кэла и обвожу взглядом неф. Толпа вздыхает, приходя в движение, шёпот снова нарастает.       Нина выходит вперёд, пока не останавливается у маленьких ступеней, ведущих к алтарю. Михаил смотрит на неё сверху вниз с любопытством на лице, его белые крылья подрагивают, пока он разглядывает маленькую женщину перед собой.       — Ваши? — спрашивает он её мягко. — И почему же, дитя?       — Потому что именно мы пытались удержать их вместе, когда они начали распадаться, — говорит Нина.       Рози выступает вперёд:       — Это мы оставались рядом, когда они всё равно разбились, и пытались изо всех сил собрать их по кусочкам.       Доктор Хьюард повышает голос:       — Это мы подбирали осколки и склеивали их обратно.       Тётя Мэри становится рядом со своей сестрой.       — И они делали то же самое для нас. Каждый день. Они делали то же самое для нас. Ты спросил, почему. Ответ прост: потому что мы могли. Мы выбрали сделать это.       — Не все, — произносит архангел. — Не все из вас сделали этот выбор. Некоторые предпочли путь тьмы. Некоторые выбрали боль и гнев. Некоторые поставили себя выше блага своего народа.       — И теперь их всех нет, — замечает Нина, опуская голову. — Даже Кристи.       — Даже Кристи, — повторяет Михаил. Он сходит с алтаря, направляясь к Нине. Толпа отступает ещё и прижимается друг к другу, стараясь отойти от Михаила. Они восхищены, да, но они и боятся его. Я не могу их осуждать. Он только что обвинил их в грехе и одновременно заявил, что они сделали то, чего он никогда не видел. Это пугает.       Он останавливается перед Ниной и костяшками пальцев правой руки касается её щеки.       — Знаешь, — обращается он к ней, — всё, что случилось, не было твоей виной, дитя.       — Тогда чья это вина? — вопрошает она, и её голос ломается. — Если твой Отец — тот, кем ты его называешь, то почему он позволяет происходить таким вещам? Почему он позволяет нам страдать? Почему он забирает у нас людей? Разлучает друг с другом?       Михаил не отвечает. Он ждёт чего-то. Он ждёт.       Меня.       — Жертва, — произношу я. Толпа снова переводит взгляд на меня. — Всё сводится к жертве.       Я делаю шаг к Михаилу. Мама тут же возвращается к Кэлу. Берёт его за руку, когда он снова начинает дёргаться.       — Да, — соглашается Михаил, не сводя взгляда с Нины. — Всегда.       — Тогда есть только одно объяснение, — бросает Нина.       — И какое же?       Она расправляет плечи и с вызовом прищуривается.       — Твой Отец — ублюдок, — выдаёт она. — Он забирает то, что хочет, и за это он подонок.       Толпа стонет. Мэри пытается увести сестру, но Нина вырывается. Она складывает руки на груди и отказывается сдвигаться с места.       Михаил выглядит почти довольным.       — Вот как? — спрашивает он.       — Да, — выплёвывает она. — Мы отдаём, и отдаём, и отдаём. Мы отдаём всё, что у нас есть, а этого всё равно недостаточно. На каждое мгновение счастья всегда найдутся ещё две вещи, которые норовят его отнять. На каждое добро отыщется зло. На каждую любовь — ненависть.       — Всему нужна своя противоположность, — мягко объясняет ей Михаил. — Так рождается порядок. Баланс в хаосе.       — Да пошёл ты со своим балансом! — кричит она ему. Вздрогнув, Михаил отступает на шаг. — Да пошло оно всё! У нас несправедливо забрали тех, кого мы любили. Мы пережили всё, что послали на нашу долю. Пора и нам получить что-то взамен. Больше никаких жертв. Не сегодня.       Архангел смотрит на неё, разинув рот.       — Дитя… ты понимаешь, с кем говоришь?       — А ты? — огрызается она.       — Нина, — тихо окликаю я. — Всё хорошо. Я не могу позволить ему здесь остаться. Я не могу позволить ему умереть.       Её глаза наполняются слезами. Она бросается мимо Михаила и вверх по ступеням к алтарю, кидаясь ко мне. Я ловлю её в объятия и прижимаю к себе. Я не знаю, сколько у меня осталось времени.       — Послушай меня, — резко шепчу я ей на ухо. — Будет больно. Его уход нас сломает, но нас уже ломали раньше. Мы сможем собрать себя заново. — Я пытаюсь сказать ещё что-то, но слова кажутся ложью.       — Хорошо, — тихо всхлипывает она. — Хорошо.       — Мой Отец не жесток, — сообщает Михаил городу. — Я не притворяюсь, будто знаю, почему он делает всё, что делает. Но я выбираю верить, что у всего есть смысл.       Он поворачивается ко мне, делает несколько коротких шагов обратно к алтарю… и проходит мимо меня.       — Каллиил, — произносит он, становясь перед ангелом-хранителем. — Ты готов?       Будто только этого и ждал, Кэл открывает глаза. Я хочу броситься к нему, но не могу двигаться. Не могу даже вдохнуть. Я уже сделал единственный выбор, который мог. Я отправляю его домой.       — Пора уходить, — говорит архангел.       — Нет, — хрипит Кэл. — Не хочу. Не уйду. Не оставлю их. Розленд. Всех. И его. Я никогда его не оставлю. Уходи сейчас, брат. Уходи.       Михаил смеряет его таким взглядом, будто терпение у него заканчивается.       — Ты понимаешь, — цедит он, — что одной лишь мыслью я могу стереть этот город и всех его людей? Я могу послать сюда волну за волной тех тварей, которых Бенджи называет Странными Мужчинами, чтобы они спалили это место дотла. — Его глаза становятся чёрными. — Я архангел, один из Первых. Я — предводитель Небес, и ты не имеешь права предъявлять мне требования, ангел-хранитель.       Хотя внешне он почти не меняется, его аура ощутимо давит своей тьмой. Кажется, будто он вырос на десять футов, даже не шевельнувшись.       Люди Розленда отступают.       — Нет, — настаивает Кэл, пытаясь сесть. Боль затуманивает его взгляд. Мама пытается удержать его, но он слишком силён для неё. Я двигаюсь раньше, чем успеваю подумать. Я оказываюсь рядом с ним всего на секунду, прежде чем он грубо меня отталкивает. Его глаза устремлены только на брата. — Я не уйду. Не сейчас. Никогда.       — Кэл, — выдавливаю я. — Ты не можешь. Ты не можешь сделать это ради меня.       Он меня игнорирует.       — Михаил…       Крылья Михаила вспыхивают ярким светом, когда распахиваются. Над его головой возникает пылающий нимб, когда он рычит на меня. Люди в толпе вскрикивают, но не пытаются уйти. Более того, они бросаются вперёд, проталкиваясь между Михаилом и мной. Они замыкают круг вокруг нас с Кэлом, и пусть в их глазах горит страх, а грудь тяжело вздымается от прерывистого дыхания, но они не отступают. Не сдвигаются.       — Это наш город, — рявкает Рози на архангела. — И Бенджи и Кэл принадлежат нам. Кэл не твой. Уже нет.       И так же быстро, как появилось, белое сияние вокруг Михаила исчезает. Его крылья опускаются. Нимб гаснет. Глаза светлеют.       — Этот город, — фыркает он и грустно усмехается.       А потом всё возвращается с ещё большей силой. Его крылья распахиваются во всю длину. Они бьют слепящим светом. Нимб яростно вращается. Михаил запрокидывает голову, и его рот распахивается, жилы на его шее натягиваются под кожей. Могучий ветер налетает на нас всех. Круг людей вокруг нас сжимается плотнее, и Кэл прижимается головой к моему животу. Я обвиваю его голову руками и держу крепко. Мои пальцы скользят по борозде, оставленной пулей, и я понимаю, как близко тогда был конец. И насколько близок он сейчас.       — До самого конца, — шепчу я.       Свет гаснет.       Ветер стихает.       Толпа вокруг меня снова начинает дышать.       Михаил тяжело выдыхает.       — Что он сказал? — спрашиваю я его. — Я знаю, ты только что говорил с ним. Что он сказал?       Толпа расступается, когда Михаил направляется к нам. Я сжимаю Кэла ещё крепче. Он впивается пальцами мне в кожу, пока Михаил приближается, волоча крылья по полу. Архангел останавливается передо мной, переводя взгляд между мной и Кэлом.       — Меня испытали, — произносит Михаил грубым голосом. Он бледен.       — И ты прошёл?       — Не знаю. — Он опускает взгляд на свои руки. — Мы не всегда узнаём ответ сразу. А иногда не узнаём никогда. Всё… всё меняется. Он… — Михаил замолкает, выглядя неуверенно.       — Он что?       — Он хочет передать тебе послание.       По моим рукам бегут мурашки, и я сглатываю ком в горле.       — Что он сказал?       «Во мне есть вера. Во мне есть вера. Во мне есть вера».       — Он сказал… он сказал, что хочет, чтобы ты знал, что те, кого мы любим, никогда не уходят по-настоящему. — Михаил закрывает глаза. — Мы, возможно, больше не увидим их так, как видели раньше, и, вероятно, мы даже перестанем помнить, как звучал их голос, но они всегда будут с нами. Ты понимаешь?       Мама и ещё несколько человек вокруг начинают рыдать в голос. Мэри обнимает маму за плечи и что-то тихо шепчет ей на ухо.       — Понимаю, — отвечаю я. — А ты? — Я не верю, что это послание было только для меня.       Когда Михаил открывает глаза, они светятся.       — Думаю, да, — говорит он.       Я киваю.       — Это всё?       Архангел опускает взгляд на Кэла.       — Нет, — мягко продолжает он. — Всё меняется.       — Значит, мы встретим перемены лицом к лицу, — сообщаю я ему. — Мы встретим их лицом к лицу и не оглянемся.       — Кажется, теперь я понимаю, — тянет он, поднимая глаза на меня. — Почему он выбрал тебя.       Я качаю головой.       — Я ничто. Я никто. Я всего лишь человек.       — Нет, Бенджи. Ты гораздо больше. Ты изменил ход Небес. — Он делает шаг назад и закрывает глаза, запрокидывает голову и глубоко вдыхает. — Братья! Я призываю вас!       Сначала ничего не происходит, и это даёт мне время паниковать, потому что я знаю — просто знаю — что Михаил вызвал подкрепление, что он заберёт Кэла, пока его братия обрушится на Розленд, уничтожая всех и всё на своём пути.       Потом церковь озаряется яркими всполохами золотого, фиолетового и чёрного. Люди Розленда вскрикивают, закрывая глаза руками. Я прижимаю Кэла к себе, отказываясь отпускать. Если это наш последний миг, тогда я хочу провести его с ним.       Свет гаснет. Я открываю глаза.       Передо мной, рядом с Михаилом, стоят ещё трое ангелов. Первый — свирепый на вид мужчина с чёрными крыльями и чёрными волосами. Он больше Кэла, почти такой же огромный, каким был мой отец. С хмурым выражением он оглядывает церковь, а в его тёмных глазах сверкает что-то похожее на гнев. Он словно одет для битвы: грудь облачена в тяжёлые доспехи, на запястьях — наручи. К его поясу привязан меч в ножнах.       — Рафаил, — приветствует его Михаил.       Затем тот поворачивается ко второму мужчине — стройному и прекрасному. У него каскад светлых локонов, а глаза ярко-голубые. Его золотые крылья кажутся меньше, чем у братьев, но он компенсирует это хищной улыбкой. Моё сердце чуть ускоряется, отмечая истинную красоту, но ничего более.       — Давид, — изрекает Михаил.       Последний мужчина смотрит на меня и Кэла с живым интересом. Поймав мой взгляд, он машет мне рукой и широко улыбается, показывая ровные зубы.       Он отбрасывает прядь длинных белых волос со лба и взмахивает ярко-фиолетовыми крыльями. Серьги, похоже, вырезанные из камня, свивают с его ушей.       — Гавриил, — кивает Михаил.       Ох блять. Ещё архангелы.       С каждым произнесённым именем мои глаза округляются всё шире, а Кэл напрягается сильнее. Он начинает подниматься. Я пытаюсь удержать его, но он игнорирует меня. Он опирается на меня, одной рукой обхватывает мои плечи, а другой сжимает свой живот, морщась от боли. Совершенно очевидно, что он пытается встать между мной и другими ангелами.       — Ну, это уж точно что-то новенькое, — бурчит Рафаил с явным раздражением.       — Это лучше, чем являться в видении, будучи окружённым огнём, — замечает Давид скучающим тоном, глядя на всех, кто наблюдает за ним. Он слегка приосанивается для толпы. — Обычно огонь всех отпугивает.       — Думаю, дело в самом тебе, — бросает Гавриил. — Людям нравится меня видеть. — Он начинает пожимать руки всем вокруг. Рози выглядит ошеломлённой, когда фиолетовые перья касаются её лица. Нина смеётся от безудержного восторга.       — Что ты натворил? — упрекает Рафаил Михаила.       Михаил фыркает.       — Это не я. Можешь мне верить. Это Бенджи.       Их взгляды обращаются ко мне.       — Э-э. А что я сделал? — нервно уточняю я у него.       — Изменил форму вещей, — произносит Михаил, но в его голосе звучит не раздражение, а скорее смирение. — Каллиил будет первым, но за ним, несомненно, последуют другие. Ты больше, Бенджи, чем совокупность того, что в тебе есть.       — Первым в чём? — спрашивает Кэл.       — Первым, кому дадут выбор, — отвечает Михаил.       — Похоже, старик наверху уже совсем сдаёт, — скучающе замечает Давид. — Он свихнулся.       Гавриил пожимает плечами.       — Может, он просто знает то, чего не знаем мы.       Давид закатывает глаза.       — Думаю, это и так понятно.       — У нас нет на это времени, — рявкает Рафаил. — Надвигается война. Чем дольше мы здесь, тем сильнее отстаём.       — Терпение, — просит Михаил. — Мы ещё даже не уверены, придётся ли нам вести эту войну.       — Ты, может, и забыл Метатрона, — рычит ему Рафаил, — а я нет. Я знаю, на что способен наш брат. Он безжалостный ублюдок, который возомнил себя богом. Его порочность скоро выйдет из берегов и затопит остальные миры. Ты пропустил новости с передовой, Михаил. Расколотый вторгся во владения Метатрона. Даже сам Отец не может сказать, что будет дальше. Время событий сдвинулось. Происходящее отличается от всего, что случалось раньше. Ты это знаешь. Ты знаешь. Даже Первым больше не удастся вновь остановить Его. Седьмой раз будет последним.       — Мы ждём, — твёрдо произносит Михаил, хотя бледнеет ещё сильнее. — Мы согласились ждать. Дать им время. Но ты прав. Мы должны вернуться.       Все архангелы поворачиваются к нам с Кэлом. Люди Розленда снова пытаются заслонить нас собой.       — Каллиил, — изрекает Михаил. — Тебе будет дан выбор. Ты можешь вернуться на Небеса и продолжить быть ангелом-хранителем Розленда. Люди и весь город будут принадлежать тебе, как того требует твой долг. Ради этого ты был создан, и эти люди — твоя ответственность. Отец будет рядом, как и всегда.       — Или? — интересуется Кэл.       — Или, — медленно тянет Михаил, — ты можешь выбрать остаться. Ты больше не будешь ангелом. Ты станешь человеком. Твой нимб и крылья будут сняты. Ты больше не сможешь вернуться на Небеса. Ты будешь стареть. Из твоих ран будет идти кровь. Ты будешь болеть. В конце концов, ты умрёшь. То, как ты проживёшь свою жизнь с этого момента, определит, что с тобой будет потом. Другого ангела назначат хранителем Розленда, хотя поиск нового хранителя не станет первостепенной задачей. Наши ресурсы и так истощены. Возможно, будут времена, когда Розленд может остаться без хранителя, но мне неизвестны планы Отца относительно этого места на это время.       — В чём подвох? — спрашиваю я, и сердце у меня начинает бешено колотиться. Подвох должен быть. Всё не может оказаться так просто.       Михаил наблюдает за мной проницательным взглядом.       — Каллиил не сможет говорить с нашим Отцом, пока жив. Даже в молитве, даже в самые тихие мгновения, нашего Отца не будет рядом.       — Ублюдки, — шепчу я. — О, вы грёбаные ублюдки. Я уже сделал выбор!       Ни один из архангелов даже не вздрагивает.       — Нас испытывают, — говорит Михаил. — Всегда. Твоё испытание заключалось в том, чтобы доказать, что ты способен постичь подлинный смысл жертвы. Мой Отец увидел твоё сердце, Бенджамин Грин. Он увидел его ясно. Твоё время закончилось. Теперь это испытание Каллиила.       Я поворачиваюсь к Кэлу. Его глаза закрыты, губы сжаты в тонкую линию. Челюсть напряжена. Я трусь носом о его щёку, и рыжая щетина приятно колет мою кожу. Я знаю, что для него значит Отец. Я знаю, как он тосковал, когда после падения был отрезан от Небес. Я знаю какую боль он испытывает из-за потери того, кто его создал. Я знаю это лучше всех остальных. Я знаю это, потому что сам чуть не сделал такой выбор, сидя у реки со своим отцом. Мне знакомо чувство разлуки. Потери.       Я мог бы упрашивать его остаться. Мог бы шептать ему на ухо, как сильно его люблю. Мог бы умолять одним взглядом, показывая, что без него я ничто. Но я не могу. Это не мой выбор. Я не имею права говорить ему, чего хочу, потому что дело не во мне. Дело в нём. Всё зависит от него. И я не буду винить его, какое бы решение он ни принял. Его Отец значит для него больше, чем я когда-либо смогу. Я знаю это из-за того, что для меня значит Здоровяк Эдди. Этот выбор невозможен. Невероятен.       Часть меня хочет, чтобы он ушёл, как я и сказал.       Однако есть и другая часть, которая пробуждается во мне. Другая часть, что шепчет: «О, моё сердце. О, моя душа. Пожалуйста, останься. Останься со мной. Не отпускай меня».       Словно он слышит мои мысли, Кэл поворачивается и касается моих губ своими. По моему позвоночнику пробегает электрический разряд от едва заметного движения его рта. Он прижимается своим лбом к моему и открывает тёмные глаза. Они бездонны. Я пытаюсь улыбнуться. Не выходит.       — Если мой Отец — это то, чем я должен пожертвовать, — молвит ангел-хранитель Каллиил, — если именно этого он просит от меня, то так тому и быть. Я выбираю стать человеком. Я выбираю Розленд. Я выбираю этих людей. — Он снова целует меня, и по моей щеке скатывается слеза. — Я выбираю тебя, Бенджамин Эдвард Грин. Я всегда буду выбирать тебя.       — Ты уверен? — уточняю я, мой голос ломается. — Ты правда этого хочешь? Твой Отец… ты не можешь просто так от него отказаться. Это несправедливо. Он твой дом. Ты не можешь оставить его. Не ради меня. Ты не можешь. Я не…       — Нет, — выдыхает он. — Это мой дом. Эти люди — мой дом. Это место. И ты. Бенджи, я остаюсь ради тебя, но ещё больше ради себя. Я делаю это, потому что наконец-то могу совершить свой собственный выбор. — Он отстраняется от меня, и я едва не всхлипываю от этой потери. Кэл поворачивается к братьям. — Я выбираю остаться, — произносит он ясно и твёрдо. — Я выбираю остаться, потому что я дома. Отец, я дома.       Михаил резко кивает.       — Братья, — приказывает он, — пора.       Кэл делает шаг от меня, и толпа вокруг нас расступается. Архангелы окружают его, словно углы квадрата.       Кэл склоняет голову и прижимает сложенные руки к груди. Закрывает глаза и глубоко вдыхает.       Ангелы протягивают руки друг к другу, замыкая квадрат. Их крылья распахиваются. Над каждым появляется нимб, и нимб Кэла светится ярче всех. Он сияет таким яростным синим светом, что у меня перехватывает дыхание. Я почти хочу остановить их, остановить всё это. Он отдаёт всё, чем является. И ради чего? Ради меня?       «Ты — всё, — шепчет мой отец. — Невозможно, невероятно, но ты и правда всё. Для меня. Для твоей матери. Для него. Я учил тебя, сынок. Я учил тебя правильно. А теперь пора встать и принять то, что твоё. Он сделал свой выбор. И вы оба будете любить друг друга всю вашу жизнь и даже после неё».       Здоровяк Эдди прав. Он всегда прав. Кэл — моя ответственность.       И я буду беречь его.       Я выпрямляюсь во весь рост, игнорируя боль и усталость, не обращая внимания на пот на лбу. Я не отвожу взгляд от света, который становится ярче в церкви. Толпа вокруг меня опять начинает отступать, пытаясь отдалиться от вихря воздуха, который начинает закручиваться вокруг пяти ангелов. Кэл всё ещё стоит, опустив голову, и шевелит губами. Архангелы поднимают лица и закрывают глаза.       — О, Господь, — произносят они в унисон, — услышь нашу молитву.       Церковь взрывается буйством красок, будто превращаясь в калейдоскоп. Многие падают на колени в благоговении. На лицах почти у всех слёзы, но это слёзы радости, восторга. Они видят чудо здесь, в нашем маленьком городке, и не могут отвести глаз.       И вот, в самом конце, я показываю тебе, как ангел-хранитель Каллиил становится человеком.       Рёв ветра усиливается, свет становится почти невыносимым из-за своей яркости. Кэл опускает руки вдоль тела, и его голова запрокидывается. Когда он открывает глаза, они сияют белым, будто он пылает изнутри. Его крылья расправляются полностью, и он поднимается над полом: сначала носки волочатся по ковролину, а потом отрываются окончательно. Он продолжает подниматься, пока не оказывается на уровне витражного образа святого Апостола Иуды Фаддея. Его нимб вращается с невозможной скоростью. Его тело выгибается назад так сильно, что это выглядит мучительно. Его руки и ноги растопыриваются, каждый палец напряжён до предела.       И тут от витража святого Иуды исходит мягкий свет, словно само окно излучает это сияние. Краски витража преломляются и льются вниз на Кэла, которого начинает бить судорогой. Ветер хлещет меня по волосам, когда я делаю шаг вперёд к архангелам, не отрывая глаз от Каллиила над собой. Кто-то пытается остановить меня, хватает за руку и тянет назад, но я вырываюсь и иду дальше.       Всё начинается с его крыльев.       Их кончики начинают осыпаться, будто крошась и превращаясь в ярко-лазурную пыль, которую тут же подхватывает буря, бушующая внутри церкви. Рот Кэла раскрывается в беззвучном крике, пока его крылья растворяются всё сильнее. Его нимб начинает расширяться, становясь всё больше и больше, пока не оказывается шире, чем он сам. На мгновение мне кажется, что середина нимба сейчас почернеет, и его втянет в эту тьму за то, что он выбрал наш мир вместо Отца. Мне кажется, что всё это было великой Божьей шуткой над нами, последним ударом под дых, прежде чем он обрушит мой мир окончательно.       Но этого не происходит.       Крылья Кэла растворяются без остатка, и церковь заливает голубой свет, пока рассыпавшиеся перья втягивает вихрем вверх, а потом их подхватывает нисходящий поток, и они падают ко мне. Я закрываю глаза, когда пыль касается моего лица и скатывается по телу. Вся боль в моём теле утихает, и я чувствую его там, во мне, в моей голове и в моём сердце. Я чувствую связь с его разумом. Теперь он боится, боится того, что происходит, боится, что не сумеет сделать меня счастливым. Он сомневается, и это так по-человечески, что у меня перехватывает дыхание. Но в одном он не сомневается — во мне. И в одном он не раскаивается — в том, что стал человеком.       Даже исцеляясь и ощущая его внутри себя целиком, я всё равно тянусь к нему, и пыль снова поднимается, подхваченная восходящим потоком, взлетая к нему. Она кружит вокруг его тела, обвивает его спереди и сзади, поднимается выше, пока не проходит над головой. Кэл снова вздрагивает в судороге, когда пыль покидает его окончательно, он сжимает кулаки по бокам и резко дёргает головой из стороны в сторону. Я кричу, но он будто не слышит меня. То, что осталось от его перьев, закручивается над его головой и проходит сквозь нимб. С другой стороны нимба ничего не появляется. Сто́ит голубой пыли рассеяться, как нимб начинает сжиматься и продолжает сворачиваться до тех пор, пока не пропадает окончательно. Свет, исходящий от витража святого Иуды, меркнет. Кэл медленно опускается вниз, и ветра затихают, пока он снижается. Вокруг него всё ещё кружит слабый синей огонёк, и всё, о чём я могу думать, — как он впервые пришёл ко мне во вспышке огня, падающей с неба.       Его тело расслабляется, когда он плавно опускается к земле, медленно вращаясь, пока не оказывается лицом вниз. Он приземляется на колени в центре квадрата, образованного архангелами, и они разом выдыхают и отступают. Ветра больше нет. Огней больше нет. Его крыльев больше нет. Глаза у него закрыты, и он дышит коротко и неглубоко, издавая единственный звук в притихшей церкви. Кэл падает на ладони, склонив голову к каменному полу. Потом он переворачивается и ложится на спину.       Я делаю осторожный шаг вперёд.       — Кэл? — шепчу я. Подхожу к нему и падаю на колени рядом, руки дрожат, когда я тянусь, чтобы прикоснуться к нему. Я позволяю пальцам скользнуть по его лицу. — Кэл?       Он поднимает веки.       — Бенджи, — говорит он, и его тёмные глаза наполняются изумлением. — Я чувствую себя… иначе.       Меня охватывает тревога.       — Иначе хорошо или иначе плохо?       — Иначе иначе.       — Тебе больно?       — Нет.       — Тебе плохо?       — Нет.       — Тогда что не так?       — Моё сердце, — выдыхает он и поднимает руку, чтобы коснуться моей щеки. Я прижимаюсь к его ладони. — Оно никогда не было таким. Я не думал, что оно может быть таким. Оно ноет, но это так хорошо. Это лучше всего.       Кажется, я понимаю. Ему не плохо. Ему не больно. Он не ранен. Его сердце ноет, потому что он человек. Оно ноет, потому что переполнено чувствами.       — Ты дома, — произношу я тихо и наклоняюсь, чтобы поцеловать его один раз. Он обнимает меня и прижимает к себе, моё лицо утыкается ему в шею.       — Ты всё ещё ранен? — хрипло спрашивает он.       — Нет. Твои перья. Они… помогли и мне.       — Я попросил его об этом.       — Попросил кого?       — Моего Отца. Бенджи, я видел моего Отца. Я говорил с ним. Я шёл рядом с ним.       Михаил опускается на колени и смотрит на нас с недоумением.       — Отец говорил с тобой? — осторожно уточняет он. Остальные архангелы выглядят не менее заинтересованными.       — Да, — сообщает Кэл.       — Что он сказал?       Кэл тяжело вздыхает.       — Он сказал мне, что в мире больше нет никого, как я, и что я принадлежу ему. Сказал, что всегда будет верить в меня. Сказал, что пока мы будем в разлуке, он будет скучать по мне каждый день, но однажды я снова его встречу.       Я закрываю глаза, чтобы не развалиться на куски.       Михаил вздыхает:       — Может быть, однажды я смогу его понять.       — Крайне сомнительно, — фыркает Давид. — Думаю, никто из нас не сможет.       — Неважно, — бросает Гавриил. — Что сделано, то сделано, и воротить назад уже ничего нельзя.       Он на секунду краснеет, когда Михаил сверлит его взглядом. Мне становится любопытно, но я не задаю вопросов.       — Это только начало, — произносит Рафаил с отвращением на лице. — Подождите, пока на Небесах услышат, что Отец сделал ради Каллиила. Мы начнём терять ангелов направо и налево! Как, чёрт возьми, мы должны выиграть эту войну, когда у нас не останется никого, кто сможет сражаться, если нас призовут?       Михаил встаёт, пока я помогаю Кэлу подняться.       — Это неважно, — замечает Михаил, поднимая взор на витраж святого Иуды. — Отец принял решение. Замысел изменился. Если другие решат пасть, значит, так тому и быть. Мы должны верить, что он знает, что делает. Он не принял бы это решение сейчас, если бы не думал, что мы сможем выжить. — Он снова смотрит на нас. — Если время потребует, Каллиил, я попрошу тебя стоять с нами плечом к плечу. Я молюсь, чтобы до этого не дошло. Но если дойдёт, я приду за тобой вновь.       Меня пробирает холод, когда я крепче сжимаю руку Кэла.       — Без меня ты его не заберёшь, — резко говорю я Михаилу. — Он теперь мой. Идёт он, иду и я.       — Бенджи…       — Я тебя не прошу. Я тебе говорю.       Он кивает, не в силах встретиться со мной взглядом.       — Это будет скоро? — вдруг спрашивает Нина. Я и забыл, что нас окружает весь Розленд. Я смотрю на толпу. Они выглядят оглушёнными и вымотанными, растерянными и восторженными. Точно так же, как и я.       Михаил переводит на неё взгляд.       — Про что ты, дитя?       — Ваша война, — объясняет она. — Она скоро?       Трое других архангелов переглядываются. Михаил не отводит глаз от Нины. Я гадаю, что он в ней видит. Интересно, знает ли он, что она другая, в самом лучшем смысле этого слова?       — Я не знаю, крошка, — отвечает он наконец, и его крылья опускаются. — Думаю, да.       — Вы будете сражаться? Все вы?       — Если нас призовут. Если не останется другой надежды.       Остальные архангелы кивают.       — Надежда есть всегда, — настаивает она. — Надежда есть всегда, и вы должны это помнить. Вы не одни.       Михаил широко раскрывает глаза и отступает.       — Откуда ты услышала… — Он трясёт головой. — Этот город, — бормочет он. — Да что с этим городом? Кто вы такие?       Никто не отвечает.       — Михаил, — рычит Рафаил. — Пора уходить.       — Было… занятно, — бросает Давид и отдаёт нам салют.       Гавриил удивляет меня, подбегая ко мне и заключая в крепкие объятия.       — Спасибо, — шепчет он. — За то, что позволил нам выбирать. Может, однажды, когда всё закончится, я найду себе собственного рыжего папочку.       Он целует меня в щёку, и я таращусь на него, пока он удаляется, весело подпрыгивая.       И вот передо мной остаётся только Михаил, и я пока так и не понимаю, что к нему чувствую.       — Прощай, — говорю я наконец, не находя ничего другого.       Он кивает.       — Бенджи, — прощается он. Потом поворачивается к Кэлу. — Надеюсь, ты не будешь жалеть о своём выборе.       Кэл наклоняется и целует меня в лоб, пока я помогаю ему встать, затем трётся носом о мою макушку.       — Даже если вдруг начну, — произносит он, прижав губы к моей коже, — я вспомню этот момент, потому что именно он сделает всё остальное стоящим.       — Уверен, что так и будет, — медленно тянет Михаил. Он разворачивается и уходит к братьям, а потом оборачивается к толпе. — Берегите его, — резко выкрикивает он. — Иначе будете отвечать передо мной.       И с этими словами мир снова взрывается цветом, и ангелы исчезают.       Тишина опускается на церковь, и кажется, будто все разом задерживают дыхание.       Нина (всегда и навсегда Нина) первой нарушает молчание.       — Это было самое странное начало лета, которое я когда-либо видела, — замечает она, оглядываясь. — Интересно, что будет в следующем году?       Тут плотину прорывает, и толпа бросается к нам с Кэлом, всё вокруг переполняет любовь и слёзы. Смех, рукопожатия, объятия. Мгновения такой чистой радости, из-за которой трудно дышать. Это мои люди. Это мой город. Это мой дом. И впервые за очень долгое время он снова кажется целым.