Из Blackstar – просто так не уходят, Егор

Сознание возвращалось к Егору медленно, как поднимающийся со дна ил. Оно было тяжёлым, вязким, и первым ощущением стала боль — не острая, а разлитая по всему телу, будто его переехал каток. Жёсткие пружины дивана впивались в бок, одеяло сползло на пол, оставив его мёрзнуть в промозглом утреннем воздухе. Он открыл глаза, и несколько секунд мозг отказывался обрабатывать информацию. Никаких безупречно белых натяжных потолков с точечной подсветкой, никаких бледно-серых стен в стиле «минимализм». Над ним нависал низкий, закопчённый временем потолок, заставленный стопками книг, которые, казалось, вот-вот рухнут. Воздух был густым и сложным — пахло пылью со старых страниц, остывшим воском от вчерашней свечи, горьковатым дымком ароматической палочки и стойким, въедливым ароматом вчерашнего кофе. — Вставай. Спать будешь на своих похоронах. — Голос был резким, безжалостным, лишённым каких-либо сантиментов. Егор с трудом повернул голову. В дверном проёме, очерченный жёлтым светом из гостиной, стоял Данила. Он был уже полностью одет — чёрные джинсы, чёрная такая же футболка, на его руках красовались два смартфона, один из которых он протягивал Егору. Лицо Поперечного было бледным и напряжённым, словно вырезанным из старого, пожелтевшего мрамора. Ни тени сна, ни намёка на утреннюю расслабленность. Лишь холодная, сконцентрированная серьёзность. — Война началась, — произнёс он, и каждое слово падало, как молоток. — И мы уже у неё хуй сосём. По всем фронтам. — Егор с подавленным стоном поднялся, его позвоночник с непривычным хрустом выпрямился. Каждое движение отзывалось эхом в перетруженных мышцах. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязноватое окно, казался неестественно ярким, почти враждебным, выхватывая из полумрака клубы пыли и уродливые тени. — Что… что случилось? — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, будто принадлежал другому человеку. — Случилось то, что и должно было случиться, когда ты бросаешь вызов империи, — Данила сунул ему в неподвижную руку один из телефонов. Экран был уже разблокирован, на нём горел ослепительно белый фон какого-то паблика. — Она отвечает. Жёстко. И прицельно. — Егор сфокусировал зрение. Заголовок ударил в мозг, как раскалённое шило: «БЫВШИЙ ПРОДЮСЕР КРИДА РАССКАЗАЛ ВСЮ ПРАВДУ: ЗАВИСИМОСТЬ, СРЫВЫ КОНЦЕРТОВ И БЛАГОДАРНОСТЬ ТИМАТИ». Под заголовком было размещено большое, многострочное интервью. И рядом — улыбающееся, довольное лицо человека, которого Егор знал слишком хорошо. Саша. Его бывший звукорежиссёр, почти друг. Тот, с кем они когда-то, в голодные и счастливые времена, ночами напролёт просиживали в душной студии, экспериментируя со звуком, записывая гитарные партии снова и снова, делясь самыми сокровенными творческими планами и мечтами. Теперь этот самый Саша, устроившись в уютном кресле на фоне дорогого студийного оборудования, с лёгкой, почти отеческой улыбкой живописал детали «ужасного» состояния Егора, его «постоянные срывы», его «непрофессионализм». И сквозь всё это красной нитью проходила тема «доброго и терпеливого» Тимура Юнусова, который «спасал» Егора, «покрывал его долги» и «верил в него до последнего». — Этот… этот ублюдок, — Егор прошипел это слово сквозь стиснутые зубы, сжимая телефон в ладони с такой силой, что защитное стекло издало тонкий, жалобный хруст. — Он же… он же сам сувал мне кокаин в тот день, когда мы записывали бэк-вокал для… — Не имеет никакого значения, что было на самом деле, — холодно, как лезвие гильотины, оборвал его Данила. Его глаза были сухими и колючими. — Абсолютно. Сейчас это — правда. Единственная правда, которую увидят все. И в которую поверят. Читай дальше. Наслаждайся полной картиной. — Егор, чувствуя, как подкатывает тошнота, пролистал ленту вниз. Вся она, до самого низа, была заполнена «разоблачительными» постами, как будто по какому-то невидимому сигналу. Кто-то из бывших танцоров, чьё лицо он с трудом припоминал, «вспоминал», как Егор «по-хамски грубил гримёрам и парикмахерам». Какой-то анонимный «музыкальный критик», чей аккаунт был создан неделю назад, с важным видом разбирал его старые тексты, «доказывая» их «вторичность, бездарность и примитивность». Даже какой-то паблик о моде и стиле, обычно нейтральный, выпустил пост, высмеивающий его «безвкусный и вычурный» стиль, который, по словам «стилистов», «полностью создавался командой Black Star, пока сам Крид ходил в заношенных худи и потрёпанных кедах». Это был не просто хаотичный поток грязи. Это была продуманная, тотальная, многоуровневая атака. Они методично уничтожали всё: его репутацию профессионала, его человеческие качества, его талант, даже его право самостоятельно выбирать себе одежду. Его превращали в карикатуру. В неблагодарного, слабого, бездарного наркомана, обязанного всем своему бывшему продюсеру. — Хватит! — он с силой швырнул телефон. Аппарат, описав короткую дугу, со звоном ударился о стену и упал на пол, экран погас. — Я не могу больше это читать! Я не хочу! — А ты должен, — Данила не сдвинулся с места, его голос не дрогнул. Он смотрел на Егора с тем же ледяным спокойствием. — Ты должен это видеть. Должен смотреть в глаза этому уродству. Должен чётко понимать, с чем столкнулся. Это не детские обиды в школьной раздевалке. Это — машина. Хорошо смазанная, бездушная машина по перемалыванию репутаций. И она уже запущена. На полную мощность. Пока ты здесь закатываешь истерику, твои вчерашние фанаты уже жгут твои постеры и пишут гневные комментарии под твоими старыми клипами. Рекламодатели, с которыми у тебя были контракты, уже разрывают их через своих же юристов. О тебе уже не говорят как о смелом парне, который пошёл против системы. О тебе говорят как об отбросе, который получил по заслугам. — Из кухни, шаркая босыми ногами по полу, вышел Эдуард. Он выглядел помятым и невыспавшимся, его обычно яркие, насмешливые глаза были потухшими. — У меня только что отменили утренний эфир на «MTV», — сообщил он мрачным, бесцветным голосом. — Продюсер позвонил сам. Очень вежливо, почти заботливо, сказал, что «сейчас не лучшее время для появления в эфире». И… посоветовал, цитирую: «Временно дистанцироваться от скандальных личностей во избежании репутационных потерь». — Он посмотрел на Егора, и в его взгляде не было ни злобы, ни упрёка. Лишь усталое, горькое понимание. Понимание той цены, которую приходится платить за дружбу с изгоем. Егор встал и, пошатываясь, подошёл к окну. Он упёрся лбом в холодное стекло. За ним кипела жизнь огромного города. Люди спешили на работу, сигналили машины, где-то вдалеке сновала скорая помощь. Мир не рухнул. Он был прежним. Рухнул только его собственный, маленький, хрупкий фундамент внутренний. — Что мне делать? — он прошептал этот вопрос в запотевшее стекло, своему бледному, искажённому отражению. — Что мне теперь делать, Даня? — Первое — умыться, — последовал немедленный, чёткий ответ. — Ледяной водой. Смыть с себя этот страх и это нытьё. Второе — заварить себе крепчайший, до горечи, кофе. Третье — сесть за стол и работать, Егор. — Работать? — Егор с горькой усмешкой обернулся. — Над чем? Кому теперь, скажи на милость, нужна моя музыка? Кто захочет её слушать после всего этого? — Она нужна тебе, — Данила подошёл к нему вплотную, его взгляд стал пронзительным, почти гипнотическим. — Ты помнишь те демки, что слушал вчера? Тот парень, который их записывал, — ему было плевать, нужны они кому-то или нет. Он их писал, потому что не мог не писать. Потому что внутри него что-то горело, и это что-то требовало выхода. Стань снова им. Пойми, Егор, теперь у тебя нет команды продюсеров, нет маркетологов, расписывающих рекламные бюджеты, нет доступа к топовым студиям. Есть только ты. Ты и твоя музыка. И если она будет достаточно сильной, достаточно честной, чтобы пробить эту стену лжи, она найдёт своего слушателя. Пусть не миллионы. Пусть сначала сто человек. Потом тысячу. Но это будут твои люди. Те, кто услышит в ней не продукт, а душу. — Он наклонился вниз, поднял с пола разбитый телефон, сунул его обратно в онемевшую руку Егора. — А теперь иди. Включи свой ноутбук. Достань эти флешки. Начни слушать. Не как ностальгирующий дурак, а как исследователь. Ищи в них то зёрнышко, ту искорку, за которую тебя когда-то полюбили. Не за глянцевую оболочку, а за ту настоящую, сырую боль и радость, что сквозит в каждом твоём старом, неотполированном треке. — Егор медленно, будто сквозь силу, кивнул. Голова была тяжёлой, мысли — путанными. Но где-то в глубине, сквозь толщу страха и отчаяния, пробивался холодный, тонкий луч понимания. Данила был прав. Он не мог выиграть информационную войну у машины Тимати. Но он мог делать своё дело. Единственное, что он умел делать по-настоящему. Единственное, что у него осталось. Он прошёл в свою комнату, сел за ноутбук. Включил его. Мерцающий свет экрана осветил его осунувшееся лицо. Он снова достал коробку с флешками. Его пальцы, холодные и влажные, дрожали, когда он вставлял первую из них в порт. Из гостиной доносились приглушённые голоса. Данила о чём-то говорил Эдуарду, его речь была быстрой и отрывистой: — …нужно составить список всех независимых площадок. Блогов, небольших стриминговых сервисов, пабликов, которые не зависят от крупного капитала. Создать ему все каналы с нуля, с чистого листа… — Эдик что-то отвечал, его голос звучал неуверенно, с нотками сомнения, но уже без вчерашней паники. Егор закрыл глаза, сделал глубокий вдох и нажал play. И снова полилась та самая, знакомая теперь, сырая, несовершенная музыка. Но теперь он слушал её иначе. Он вглядывался в неё, как в карту, пытаясь найти не точки ностальгии, а источники силы. Тот самый внутренний стержень, ту первобытную энергию, которая позволила тому наивному парню с флешки когда-то приехать в огромную, безразличную Москву и поверить, что его голос может быть услышан. Он достал из сумки чистый, ещё не исписанный блокнот и дешёвую шариковую ручку. Развернул его на первой странице. И начал писать. Сначала просто слова, короткие брывки фраз. Потом — идеи для аранжировок. Наброски будущих текстов. Он не знал, что из этого выйдет. Не знал, услышит ли его кто-то кроме этих стен. Он делал первый, самый трудный шаг в своей жизни. Первое утро его новой, страшной, но своей войны. Война только начиналась. Но он больше не был на ней пассивной жертвой, мишенью. Он стал солдатом. Солдатом-одиночкой в армии, состоящей из одного человека. И его оружием была музыка.