Из Blackstar – просто так не уходят, Егор

Седьмой день в изгнании. Воздух в маленькой комнате стал спёртым, густым от дыма и невысказанных мыслей. Егор сидел на краю скрипящего дивана, его поза была сгорбленной, будто на его плечи давила невидимая тяжесть. Перед ним на экране ноутбука горел очередной паблик, но буквы расплывались в бессмысленные червячки. Он уже не читал, не впитывал яд. Он просто смотрел, как его публично расчленяют, и чувствовал онемение. За эту неделю его существование свелось к нескольким квадратным метрам, запаху старой бумаги и вечному горькому привкусу на языке — смесь дешёвого кофе, сигарет и горечи. Данила, исполняя роль строгого тренера, заставлял его работать, но сам Егор чувствовал, что это похоже на попытку строить песчаный замок во время отлива — всё рушилось быстрее, чем успевало принять форму. Каждый новый разоблачительный пост, каждая улыбка бывшего коллеги в кадре, каждый взгляд со стороны выедал изнутри ещё один кусок уверенности. Сегодняшний удар был особенно грязным. Некая бывшая возлюбленная, чьё лицо он с трудом припоминал, с придыханием рассказывала в эксклюзивном интервью о его мужской несостоятельности, связывая её с творческим кризисом и внутренней слабостью. Это было так абсурдно, так низко, что даже не вызвало гнева. Лишь ощущение полной, окончательной потери контроля над собственной биографией. Его история теперь принадлежала не ему, а тому, кто платил больше. Он сидел, уставившись в стену, где треснувшие обои складывались в причудливый, ироничный узор. В руке он сжимал пластиковый стакан. На дне плескался дешёвый виски — «запас на чёрный день» от Данилы. Чёрный день наступил, но виски не приносил забвения. Он лишь заострял границы внутренней пустоты, делая её более осязаемой. Дверь скрипнула. В комнату заглянул Эдуард. Он был без футболки, в одних боксёрских шортах, а его волосы, как всегда были всклокочены. — Братан, так с ума сойти можно, — его голос прозвучал неестественно громко в тишине комнаты. — Выключи эту хрень. Давай просто посидим. Выпьем. Забьём болт на всех этих уёбков. — Уже не помогает, — Егор хрипло откашлялся, сделав ещё один глоток. Жидкость обожгла пищевод, но не согрела ледяную пустоту внутри. — А ты попробуй не так, — настаивал Эдик, присаживаясь рядом. Он пах потом и дешёвым одеколоном. Его близость была навязчивой. Он покопался в кармане своих джинс, валявшихся на полу, и достал потрёпанный кожаный кошелёк. Оттуда он извлёк маленький, туго свёрнутый в трубочку кусочек бумаги. — Вот. Проверенное средство. Лучшее лекарство от любой хандры. От всех этих… информационных вбросов. Выносит мозг так, что ни одной мысли не останется. Одно сплошное блаженство. — Егор замер. Он смотрел на свёрток, и внутри него всё сжалось в холодный ком. Он завязал с этим дерьмом давно, ещё на заре карьеры, испугавшись стремительного падения в зависимость. Но сейчас… Сейчас идея вынести мозг казалась не просто заманчивой, а единственно возможной. Он был переполнен — болью, стыдом, яростью, страхом. Ему нужно было опустошиться. — Даня… — начал он беззвучно. — Даня будет против. — Даня сегодня ночует у своего приятеля, — махнул рукой Эдуард, и в его глазах блеснула азартная искорка. — У них там ночной мозговой штурм по поводу его нового сборника шуток для Стендаппа. Мы здесь одни. Взрослые, самостоятельные мужики. Можем сами решать, как себе помочь пережить этот пиздец. — Это была ловушка. Примитивная, грубая, но Егор был слишком измотан, чтобы её распознать. Его воля была подточена, как трухлявое дерево. Он видел в этом шанс — не почувствовать кайф, а просто перестать чувствовать. — Его рука, будто сама по себе, потянулась и взяла свёрток. Пальцы боязливо коснулись шершавой бумаги, и по телу пробежала судорожная дрожь — смесь отвращения и предвкушения. *** Последние обрывки связного сознания растворялись в химическом тумане. Он помнил едкий, сладковатый дым, который щипал глаза и горло. Помнил странный, металлический привкус на языке. А потом — провал. И из этого провала начало всплывать ощущение невесомости. Будто его тело потеряло плотность, стало лёгким, как пух, и его мог унести любой сквозняк. Мир поплыл, краски стали неестественно яркими, звуки — приглушёнными и искажёнными. Он слышал смех Эдуарда. Громкий, раскатистый, истерический. Тот смех казался ему в тот момент ключом ко всему мирозданию, верхом мудрости и остроумия. Сам Эдик преобразился — он был уже не просто знакомым парнем, а проводником в какой-то новый, более простой и понятный мир, где не было ни боли, ни ответственности. Потом тактильные ощущения стали гипертрофированными. Он почувствовал, как чьи-то руки — грубые, настойчивые, с коротко остриженными ногтями, скользят по его бёдрам, задирают футболку. Он попытался отодвинуться, мысленно протестуя, но его тело было ватным, непослушным. Язык заплетался, и вместо членораздельного «нет» получалось лишь бессмысленное мычание. Его повалили на диван. Пружины жалобно заскрипели. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую чужим потом, и смотрел в стену. Обои вблизи были испещрены царапинами и пятнами. Он сфокусировался на одной трещине, пытаясь уцепиться за неё, как за якорь в этом плывущем мире. Но якорь не держал. Он чувствовал каждое прикосновение как ожог. Чужое дыхание на своей шее было горячим и влажным. Чужие губы, обветренные и шершавые, скользили по его плечу. Его собственная кожа казалась ему чужой, пропитанной чем-то липким и отвратительным. Стыд поднимался по пищеводу горячей, кислой волной, но дурман был таким густым, таким плотным, что не мог вырвать человека наружу. Он застрял где-то в горле, давящим комом. Это было насилие. Не стремительное и жестокое, а медленное, размытое, растянутое во времени. Насилие, совершаемое с его молчаливого, химически вынужденного согласия. Он был вещью. Объектом. Так же, как и для Тимати, но на гораздо более примитивном, животном уровне. В какой-то момент всё закончилось. Давление прекратилось. Он лежал на боку, прижавшись лбом к прохладной, шершавой стене, и слушал, как Эдуард, тяжело дыша, засыпает рядом. Его храп быстро стал громким и регулярным. Химический туман начал рассеиваться, и на смену лёгкости пришла тяжесть. Свинцовая, всепоглощающая тяжесть во всём теле. И пустота. Такая оглушительная, что в ушах начинало звенеть. Он осторожно, двигаясь как глубокий старик, поднялся с дивана. Каждый мускул ныл, голова раскалывалась на части. Он нащупал на полу свои джинсы, с трудом натянул их на онемевшие ноги, нашёл футболку. Не глядя на спящего Эдика, он, пошатываясь, выбрался из комнаты. В ванной его вырвало. Сначала тем, что осталось от ужина, потом — жёлчной, горькой пеной. Он стоял на коленях, обняв прохладный фаянс унитаза, и его трясло в мелкой, непрекращающейся дрожи. Слёзы текли сами по себе, без рыданий, просто стекая с подбородка и смешиваясь со слюной и рвотой. Он смотрел на своё отражение в хромированной ножке полотенцесушителя — искажённое, бледное, жалкое. Он не просто упал. Он упал так низко, что не видел больше дна, только тёмную, вязкую трясину, засасывающую его. Когда спазмы прекратились, он дополз до раковины, с силой повернул кран и начал умываться. Он тёр лицо, шею, плечи жёсткой мочалкой, пытаясь счистить с себя этот запах — запах чужих рук, чужих слюней, чужого пота, смешанный с едким химическим душком. Он хотел содрать с себя кожу. Он чувствовал себя грязным изнутри. Когда он вернулся в комнату, Эдуард продолжал громко храпеть, разметавшись, с блаженной, глупой улыбкой на лице. Егор тихо сел на свой диван, спиной к нему, и закурил. Сигарета горчила и не приносила ни малейшего облегчения. Он смотрел в окно. За стеклом ночь начинала отступать, уступая место серому, безрадостному рассвету. Первые лучи света падали на его лицо, и в этом безжалостном утреннем свете не оставалось места ни для каких иллюзий. Он всё потерял. Карьеру, репутацию, дом, друзей. А теперь потерял и последнее, что у него было, — уважение к самому себе. Он позволил себя использовать. Он продал остатки своего достоинства за горсть порошка и ложное чувство товарищества. Но странным образом, именно в этой точке абсолютного падения, в этом полном распаде личности, в нём родилось что-то новое. Не надежда. Не вера. Нечто более твёрдое и холодное. Глубокая, бездонная, кристально чистая ненависть. Не к Эдуарду, который был всего лишь слабым и глупым. Не к Тимати с его империей. Не к продажным журналистам. Он ненавидел себя. Свою слабость. Свою готовность быть жертвой. Своё тело, которое предало его. Свой разум, который искал лёгких путей. Он потушил сигарету, вдавив окурок в переполненную пепельницу с такой силой, что тонкий пластик хрустнул и треснул. — Хватит, — прошептал он вотчаянии. С холодной, стальной, безжизненной решимостью. — Он снова открыл ноутбук. Включил его. Мерцающий свет экрана осветил его лицо — осунувшееся, с впалыми щеками и горящими лихорадочным блеском глазами. Он достал ту самую, самую первую флешку. Ту, что была его настоящим, нераскрученным «я». И нажал play. Музыка в третий раз зазвучала по-другому. В ней не было ностальгической грусти. Не было наивной надежды. В ней была только ярость. Та самая первобытная, животная ярость, что копилась в нём годами унижений, компромиссов и молчаливого согласия. Ярость, которую он всегда боялся выпустить на волю, прятал под слоями глянца и коммерческих аранжировок. Он взял блокнот. Перевернул чистую страницу, и начал писать. Он не искал рифмы, не думал о структуре. Он выплёскивал на бумагу всю свою боль, весь свой стыд, всю свою ненависть. Слова выходили корявыми, рваными, полными мата и отчаяния. Это были не тексты песен. Это была агония, запечатлённая чернилами. Но впервые за долгие-долгие годы он был абсолютно, до мозга костей, честен. Он не пытался казаться кем-то. Он не пытался понравиться. Он просто был собой. Голым, окровавленным, униженным. И в этой чудовищной, неприкрытой честности, рождённой на самом дне ада, заключалась его единственная, страшная сила. Он больше не был Егором Кридом. Звездой, марионеткой, брендом. Он был никем. Осколком. И это давало ему пугающую, абсолютную свободу. Потому что падать уже было некуда. Свободу, которая позволит ему сейчас сдохнуть здесь, в этой проклятой комнате, либо переродиться вновь из пепла. Но если переродиться, то только своим ходом. Выжигая всё чужое на своём пути. Его путь только начинался. И он вёл сквозь тьму. *** Утро пришло не с рассветом, а с резким, пронзительным звоном в ушах. Сознание собиралось по кусочкам, как разбитая ваза, которую склеивают изнутри. Первым пришло физическое ощущение — тяжёлая, чужая голова, лежащая на его плече. Дыхание Эдуарда, с примесью вчерашнего алкоголя и чего-то кислого, обжигало кожу. Егор резко дёрнулся, отшатнулся к стене, натягивая на себя простыню, как последнюю защиту. Движение разбудило Эдика. Тот потянулся, сладко покряхтел и открыл глаза. Его взгляд был мутным, потом прояснился, и на лице расплылась самодовольная, братская ухмылка. — Ну что, братан, прочухался? — его голос был хриплым от сна. — Вот это я понимаю — терапия. Вынесло так, что ни одной лишней мысли, да? — Егор не отвечал. Он сидел, прижавшись коленями к груди, и смотрел на Эдуарда. Его собственное молчание было оглушительным. Внутри всё было выжжено дотла, и на пепелище оставалась только одна, ледяная и ясная пустота. Ухмылка на лице Эдуарда стала медленно гаснуть. Он заметил напряжение в позе Егора, его остекленевший взгляд. — Эй, ты чего такой кислый? — Эдик сел на кровати, его тон стал немного защищающимся. — Всё же было нормально. Мы же просто расслабились. Ты сам не сопротивлялся. — Эти слова повисли в воздухе, как ядовитый газ. «Сам не сопротивлялся». Они прозвучали как приговор. — Я был в отключке, — тихо, но чётко произнёс Егор. Его голос был ровным и безжизненным, как поверхность мёртвого озера. — Ну и что? — Эдуард развёл руками в сторону. Его начинало раздражать это утреннее уныние. — Ты же не девственник, в конце концов. Мужики иногда так… снимают стресс. Ничего такого. — Выйди, — сказал Егор, не глядя на него. — Что? — Выйди из комнаты. Сейчас же. — В голосе Егора не было ни злости, ни истерики. Была сталь. Та самая сталь, что закаляется благодаря самому глубокому унижению. Эдуард насупился. Он чувствовал себя неловко, пойманным на чём-то, что он сам не считал преступлением. — Да ладно тебе, Егор, драматизировать… — он начал было, но встретил взгляд Егора и замолчал. — Тот взгляд был пустым. В нём не было ни упрёка, ни обиды. Только холодная, бездонная пропасть. И эта пропасть была страшнее, чем любая ярость. Эдуард, что-то пробормотав себе под нос, поднялся, натянул штаны и, пошатываясь, вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Егор сидел неподвижно ещё несколько минут. Затем он медленно поднялся с кровати. Его тело болело, как после жестокой драки. Он подошёл к зеркалу, висевшему на стене. В отражении на него смотрел незнакомец — с впалыми щеками, тёмными кругами под глазами и мёртвым взглядом. Он провёл рукой по лицу, как бы проверяя, его ли это кожа. Он не чувствовал себя осквернённым. Он чувствовал себя стерильным. Как будто всё человеческое, все слабости и иллюзии в нём выжгли дотла. То, что произошло, было не преступлением. Это было ритуалом разрушения. И теперь, стоя на пепелище, он был свободен. Свободен от всего. От страха, от стыда, от жажды одобрения. Он отвернулся от зеркала, сел за ноутбук и включил его. Свет экрана озарил его новое, очищенное огнём лицо. Он был пуст. И в этой пустоте заключалась его сила. Теперь ему абсолютно точно нечего было терять. А человеку, которому нечего терять, — самый страшный враг.