divide into two

Тишина в номере после такой страстной ночи была сладкой и густой, как мёд. Три тела, сплетённые в один потный, липкий и безвольный клубок, лежали среди смятых простыней, пахнущих смазкой, потом и дорогим парфюмом. Воздух остывал, но жар, исходивший от их кожи, всё ещё был ощутим. Оскар уже лежал на спине, зажатый между Ландо и Нандо, его веки были свинцовыми, каждый мускул кричал о перегрузке, но на душе царило странное, невозмутимое спокойствие. Пальцы Ландо, нежные в этой полной расслабленности, рисовали круги на его груди, смазывая засохшие капли. Дыхание Ландо было ровным и тёплым у его плеча. — Ты в порядке? — тихо прошептал он, его губы коснулись кожи Оскара. — Лучше некуда, — голос Оскара прозвучал хрипло, но в нём не было и тени сомнения. — Просто... пиздец. С другой стороны Нандо коротко, хрипло рассмеялся. Его рука, тяжёлая и властная, лежала на бедре Оскара, большой палец медленно поглаживал кожу. — Как же тебе повезло, — пробормотал Нандо. — Прямо как и нам, что ты наш. В этих словах, таких простых, заключалась вся суть последних месяцев их общения. Вся та ложь, боль, непонимание и, в конечном счёте, это шокирующее, порочное и безумно желанное откровение. Мысленно Оскар перенёсся назад, в тот самый день, когда всё началось. Не здесь, не в этой роскошной гостинице, а в тесном, пропахшем жжёной резиной и кофе гараже «Макларена». Тогда, восемь месяцев назад, он и не подозревал, что его жизнь разделится на «до» и «после». Помнится, это случилось после провальной квалификации. Оскар злился на себя, на машину, на весь мир. Он сидел в углу, отрешённо глядя на экран с телеметрией, когда приблизился Ландо. Не тот, что сейчас лежал рядом — пахнущий дымом и властью, — а другой. Тот, что пах солнцем, сладким мускусом и чем-то беззаботно-фруктовым. — Эй, не вешай нос, — сказал тогда Ландо, его голос звучал успокаивающе. — Завтра всё перевернём. Пошли, выбросим этот день из головы. И они пошли. Выпили по паре стаканчиков пива в баре, где было слишком шумно и душно. Смеялись над какими-то глупостями. А потом оказались в номере Ландо. Первый поцелуй был нежным, почти робким. Пах тогда Ландо только собой — этой самой дыней и чистотой. Его прикосновения были вопрошающими: «Можно?», «Тебе нравится?», «Всё хорошо?». Оскар, ещё не оправившийся от провала, нашёл в этой нежности спасение. Это было как попасть в тёплую, спокойную гавань после шторма. Идиллия длилась несколько недель. Тайные встречи, украдкой украденные поцелуи в гараже, ночи, наполненные смехом, неспешными ласками и тихими разговорами. Оскар начал думать, что нашёл не просто любовника, а родственную душу. Ландо был солнечным, предсказуемым, безопасным. Но потом появился другой Ландо. Первый раз это случилось после тяжёлой гонки, где оба сошли. Оскар пришёл к Ландо, нуждаясь в утешении. Но тот, кто открыл дверь, пах иначе. Запах был гуще, в нём чувствовались нотки табака, дорогого виски и чего-то животного. «Ландо» был молчалив, его объятия жёстче, поцелуи — требовательнее. В ту ночь всё было быстрее, грубее. Проснувшись утром, Оскар чувствовал не только приятную усталость, но и смутную тревогу. Ландо за завтраком снова был прежним — улыбчивым, нежным, пах дыней. Оскар списал всё на усталость и стресс. Но «дни табака» повторялись. Иногда «другой» (как он уже сейчас понимает) Ландо забывал их маленькие шутки, смотрел на него иначе, его юмор становился чёрным, со странными шутками, которые для Оскара были странными. Иногда в пылу страсти он не называл Оскара ласковым «Оззи», от которого у Пиастри сводило коленки и горело внутри. Оскар чувствовал себя сходящим с ума. Он пытался говорить, но «сладкий» Ландо отмахивался, ссылаясь на давление, усталость от популярности, что угодно. А Оскар... ему начинала нравиться эта грубость. Его тело отзывалось на «другого» Ландо с пугающей, постыдной силой. После ночей с ним Оскар чувствовал себя разбитым, но невероятно живым. В нём просыпался зверь, и это его одновременно пугало и манило. Развязка наступила спустя полгода их странных отношений. Ландо уехал на съёмки рекламы. Оскар, у которого был ключ, решил зайти к нему, чтобы вернуть забытую толстовку. Войдя в дом, он сразу почуял запах. Не дыню. Табак. Тихо пройдя в гостиную, Оскар замер на пороге. На диване, развалившись, сидел его парень. Но на нём были непривычные для него, более грубые джинсы, а на шее красовалась массивная цепь, которую его Ландо никогда бы не надел, потому что он ненавидит все эти украшения. (Не)знакомец поднял на него глаза — холодные, оценивающие, и без тени удивления. — О, — произнёс он тем самым хриплым голосом, что сводил Оскара с ума по ночам. — Какая встреча.. Последовавший разговор был взрывом. Крики, обвинения, слёзы Ландо, который ворвался в дом через несколько минут, застав их там (словив дежавю). Правда, уродливая и нелепая, вырвалась наружу. Брат-близнец. Нандо. Тот самый Нандо, который вёл за него стримы, когда сил не оставалось. Кто выходил под вспышки камер вместо него, когда мир становился слишком тесным. Тень, голос, второе лицо — всегда рядом, но вечно оставаясь за кадром. А потом была та ночь. Оскар, приехавший без предупреждения, напуганный, ищущий подтверждения, что его всё ещё ждут. Ландо задержался, а в доме был Нандо. В полумраке прихожей Оскара встретили знакомые руки, знакомый запах, знакомый поцелуй… почти. Слишком требовательный. Слишком жадный. Руки, державшие его, сжали бёдра чуть грубее, губы прикусили нижнюю чуть сильнее, всё тело отозвалось на эту новую, запретную резкость с таким стыдным, немым восторгом. Он отстранился на секунду, смущённый, пытаясь поймать взгляд в темноте, но его уже притянули обратно, заставив забыть о мимолётной странности. Ландо видел. Вернулся раньше и видел через приоткрытую дверь, как его Оскар, его маленький, плавится в объятиях того, кто был его точной копией и полной противоположностью одновременно, наслаждался этим моментом. Увидел и испугался. Испугался, что его нежности, его обожания может оказаться недостаточно. Что Оскару нужно что-то ещё. Что-то большее. Кто-то другой. И вместо того чтобы бороться, он… поделился. Стал подсылать к Оскару брата, притворявшегося им в самые тёмные, самые животные моменты, лишь бы удержать его рядом, даже ценой лжи. Оскар, узнав, был в ярости. Чувствовал себя обманутым, использованным, игрушкой в руках близнецов. Тогда он ушёл. Не отвечал на звонки. Неделю провёл в отчаянии и злости, пытаясь вычеркнуть их обоих из сердца. Но запахи преследовали его. Сладкая дыня напоминала о нежности и безопасности. Горечь табака — о страсти и власти, которых он тайно желал. Его тело, привыкшее к ним обоим, тосковало по этому контрасту, по этой полноте ощущений. Инициатором примирения стал Нандо. Он нашёл Оскара в тренажёрном зале. Подошёл без церемоний. — Хватит дуться, — сказал Нандо прямо. — Признайся уже себе, что ты злишься не на обман. Ты злишься, потому что тебе понравилось. И с ним, и со мной. Ты просто боишься этого, потому что не понимаешь, насколько круто это может быть. Сразу с двумя. И Оскар, к своему собственному ужасу, понял, что Нандо прав. Он боялся не их, а той тёмной, ненасытной части себя, которую они оба пробудили. Встреча втроём была напряжённой. Слёзы, извинения Ландо, циничные, но честные объяснения Нандо. И первая, неловкая, но невероятно порочная ночь на двоих, которая плавно перетекла в ночь на троих. И тогда Оскар понял. Он любил не двух разных людей. Он любил две стороны одной медали, два проявления одной сущности, которая была неполноценна без них обоих. Ландо дарил ему нежность и свет, Нандо — страсть и тьму. Вместе они составляли для него единое целое. И вот теперь, лежа между ними в номере отеля после Гран-При, с расслабленными до беспамятства мышцами и абсолютно спокойной душой, Оскар Пиастри понимал, что его «высший уровень» — это не просто про секс. Это про то, чтобы принять себя всего. И принять их — со всей их сложностью, уязвимостью, нежностью и животной похотью. Повернув голову, он посмотрел на Ландо, который смотрел на него с безграничным обожанием, а затем на Нандо, чей взгляд был полным скрытой нежности и собственничества. — Ладно, — тихо сказал Оскар. — Я ваш. Но если вы ещё раз начнёте меня дурить, я привяжу вас обоих к болиду и устрою показательные заезды. Ландо рассмеялся, а Нандо усмехнулся, его рука сжала Оскара чуть сильнее. — Договорились, — хрипло ответил Норрис. И в этой тишине, под мерцающие огни за окном, три одинокие звезды наконец сложились в своё собственное, искажённое и прекрасное созвездие.